The Busan: matters of the heart

Пять пропущенных вызовов. Они горят на экране телефона словно шрамы от несостоявшихся разговоров. Ещё пятнадцать сообщений, которые из вежливых «как ты там?» превратились в почти отчаянные «пожалуйста, просто скажи, что у тебя всё в порядке». Каждое новое уведомление отзывалось в теле Тэхена колющей иглой тревоги. Он глухо вздыхает, с силой проведя пальцами по волосам, сминая и без того взъерошенные волосы в хаотичные пряди. Нервное напряжение сконцентрировалось у него в висках, отдаваясь тупой, навязчивой пульсацией. Раздражённый, короткий хмык срывается с губ — раздражение направлено не на Сокджина, никогда на него, а на собственную беспомощность и эти проклятые обстоятельства. Разумом он понимает: сейчас Сокджину, вероятно, не до него. Там, почти в другом конце города, разыгрывается своя драма, свои сложные разговоры и тихие слёзы. Но внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Инстинкты альфы, его личная, глубокая привязанность — всё кричит о том, что его омега страдает. И он не может быть рядом. Если бы не Майк, молча и терпеливо сидевший с ним вот уже полчаса в полумраке гостиной, Тэхен бы уже сорвался. Ключи бы давно были в руке, а дверь захлопнулась бы за его спиной. Но он сам позвал омегу именно для этого — чтобы тот стал живым щитом между его порывом и благоразумием. Так нельзя. Между ним и Сокджином всё ещё висят невысказанные слова, нерешённые вопросы, туманные «как бы нам» и «что если». Тэхен отчаянно не хочет становиться ещё одной проблемой в жизни Сокджина, ещё одним грузом. Но как оставаться в стороне, когда между ними уже пролегла целая жизнь из взглядов, прикосновений и тишины, понятной только двоим? Воздух в квартире густой и тяжёлый, словно перед грозой. Напряжение исходит от альфы почти физически — кажется, вот-вот лопнут струны на гитаре, стоявшей в углу, и стекла в окнах задрожат от низкого, невысказанного рычания. — Кхм, Тэхен, — тихо, чтобы не спугнуть, зовёт его Майк. В ответ — лишь гнетущая тишина. Взгляд альфы прикован к тёмному экрану телефона, будто силой воли он может заставить его зазвонить. — Может, всё же стоит? — не сдается омега. Тэхен откидывается на спинку дивана, и кожаный чехол тихо вздыхает под его весом. Он закрывает глаза, будто в силах скрыться от реальности. — Я позвал тебя как раз для того, чтобы ты не дал мне этого сделать, — его голос звучит хрипло, уставше. — Да у тебя же сейчас вена на лбу вздуется, и диван протрёшь до дыр, — мягко шутит Майк, перемещаясь ближе. Его собственный, спокойный запах, лёгкий и сладковатый, пытается нейтрализовать острый, горьковатый аромат тревоги, исходящий от альфы. — Тебе нужно к нему. Тэхен, послушай меня… Майк кладёт руку ему на плечо, ощутив под пальцами каменное напряжение мышц. — Я ещё никогда не встречал человека, настолько влюблённого, который при этом старается больше, чем кто-либо. Ты не просто ждёшь. Ты строишь мост, по которому он сам боится пройти. Твоё понимание — оно не из разряда «я тебя прощаю», оно из разряда «я тебя понимаю». Его возраст, двое детей-подростков, которые смотрят на тебя с опаской… Его прошлое, которое всё ещё держит его за руку. Ты ко всему этому относишься не как к препятствиям, а как к части его. Ты видишь его целиком. И даже к тому, что он всё ещё путается в своих чувствах и боится сделать шаг, ты относишься без упрёка. Ты — невероятный, Тэхен. Ты продолжаешь любить его, несмотря на все эти узлы. Любой другой на твоём месте уже давно махнул бы рукой, сославшись на «слишком сложно». Альфа слушает, не перебивая. Глаза по-прежнему закрыты, но мышцы плеча под ладонью Майка чуть расслабились. Эти слова не были откровением, они были правдой, которую он носит в себе. Но иногда правду нужно услышать со стороны, чтобы она обрела вес. — Что ты хочешь этим сказать? — тихо спрашивает Тэхен, открывая глаза. В них буря — тревога, надежда, усталость. — Что тебе пора действовать, — твёрдо говорит Майк, слегка сжав его плечо. — Ты уже понял, что любишь его. И ты понял, что он тоже любит, просто ему страшно. Осталось лишь подставить ему плечо. Не оставляй его сейчас одного в этой борьбе. Я уверен, он нуждается в тебе больше, чем сам осмеливается признаться. Его молчание — это крик о помощи. — А если он сейчас с Намджуном? — голос Тэхена дрогнул, выдав самое большое опасение. Он всё ещё пытается цепляться за призраки благоразумия, хотя всей душой, каждым фибром своего существа уже рвётся в бой. Он мысленно уже в машине, уже сворачивает на знакомую улицу, уже поднимается к его двери. В этот момент телефон на стеклянном столе вибрирует, замигав мягким синим светом. Звук оповещения короткий, но в тишине комнаты он звучит как выстрел. Тэхен молниеносно наклоняется, почти выхватив устройство из воздуха. Палец дрожит, когда он проводит по экрану. Секунда, показавшаяся вечностью, уходит на чтение короткого сообщения. И всё меняется. Напряжение, сковывавшее его плечи, разом уходит, сменившись волной такого всепоглощающего облегчения, что он физически ощущает слабость в коленях, даже сидя. Жесткие линии вокруг рта смягчаются, а в глазах, поднятых на Майка, вспыхивает настоящий фейерверк из благодарности, счастья и немой радости. Майк, наблюдавший за этой мгновенной метаморфозой, не может сдержать широкой, понимающей ухмылки. — Ну что? Я же говорил? — хмыкает он, поднимаясь с дивана. Тэхен уже вскакивает на ноги, одной рукой хватая ключи с тумбы, другой на ходу поправляя смятые рукой волосы. — Спасибо, Майк… — его голос снова обретает силу и низкий, бархатный тембр. В этих двух словах целая вселенная признательности. — Да ладно, — отмахивается омега, направляясь к выходу. — Я закрою дверь, когда буду уходить. А ты езжай. Тэхен лишь кивает, уже исчезая в коридоре. Дверь захлопывается, и через мгновение за окном рокочет двигатель его машины. Майк остается один в опустевшей и уже не такой напряжённой квартире. Он тихо улыбается, точно закрывая дверь.

***

Полумрак, густой и бархатный, затягивает комнату, словно живое существо. Свежий, соленый ветер врывается в приоткрытое окно, заставляя шторы лениво колыхаться, как призрачные тени. Он приносит с собой прохладу и запах ночного моря — смесь влаги, свободы и чего-то бесконечно древнего. Это случилось… Стеклянная дверь душевой кабины отъезжает с тихим шелестом, выпустив облако пара, в котором танцуют капли воды, словно алмазная пыль. Чонгук выходит, его кожа, розовая от горячего душа, мгновенно покрывается мурашками от контраста температур. Грубое махровое полотенце он оборачивает вокруг тела, затянув узел с таким усилием, что костяшки пальцев белеют. Он двигается медленно, почти ритуально, каждым нервом ощущая сладкий, пьянящий трепет и тяжелое, горячее предвкушение в низу живота. Альфа ждёт его там. В комнате. На кровати. Чонгук делает глубокий, дрожащий вдох, пытаясь унять бешеный стук сердца, который отдается в висках. Его пальцы обхватывают холодную металлическую ручку двери, он поворачивает ее и толкает. Дверь открывается бесшумно, впустив в ванную порцию прохладного, напоенного морской солью воздуха. И… взгляд. Густой, физически ощутимый взгляд Чимина, который сидит на краю кровати и смотрит на него, затаив дыхание, словно боясь спугнуть самое прекрасное и хрупкое видение. Чонгук прикрывает дверь за спиной, нащупывает пальцем выключатель и щелкает им, погрузив ванную в темноту. Он делает шаг вперед, потом еще один, его босые ступни бесшумно ступают по прохладному полу. Он не отрывает взгляда от карих глаз альфы, которые, кажется, впитали весь лунный свет в комнате и теперь светятся изнутри, наблюдая за ним, как за единственным лучом света во всей вселенной. — Я готов… — его собственный голос звучит тихо, сипло, почти чужим шепотом, когда он останавливается в шаге от Чимина. Тот поднимается с кровати, его движение плавное и полное скрытой силы. Он возвышается над омегой, отбрасывая на него свою тень, но в его взгляде нет ничего, кроме бесконечной нежности и такого же, как у Чонгука, волнения. Он осторожно, кончиками пальцев, откидывает мокрую прядь волос со лба Чонгука. Прикосновение прохладное к разгоряченной коже, и омега непроизвольно вздрагивает. Язык Чимина скользит по его внезапно пересохшим губам, смачивая их. Его пальцы спускаются ниже, скользят по ключице, едва заметно дрожавшей под его прикосновением, и останавливаются на краю полотенца, зажатого в руках Чонгука у самой груди. Взгляд альфы, немой вопрос, встречается с его взглядом — и в нем читается молчаливое разрешение. Чимин легонько дергает за ткань. Узел ослабляется, и полотенце сползает вниз, падая к их ногам с глухим, мягким шуршанием, которое оглушительно громкое в звенящей тишине комнаты. Тело Чонгука моментально покрывается гусиной кожей. Он не знает, от чего именно — от порыва прохладного ветра с окна или от обжигающего, почти осязаемого взгляда альфы, который медленно, сантиметр за сантиметром, изучает его наготу, словно впервые видя что-то неземное прекрасное. — Прежде чем всё случится… — голос Чонгука срывается на хриплый, прерывистый шепот, заставляя альфу замереть в ожидании. — Пообещай мне одну вещь. — Что? — голос Чимина звучит глубже обычного, с низкой, вибрирующей ноткой. Чонгук делает последний, мелкий шаг вперед, окончательно стирая расстояние между ними. Его обнаженное тело почти касается такого же альфы. Он чувствует исходящее от него тепло, слышит учащенный, ровный стук его сердца и сдавленное, прерывистое дыхание. — Больше никакой фальши, — выдыхает он, и в его голосе слышится вся боль прошлого и надежда на будущее. Уголки губ Чимина дрогнули в легкой, но невероятно мягкой улыбке. Он кивает, и его лоб почти касается лба омеги. — Клянусь, детка. Ничего подобного больше не будет между нами. Никогда. — Тогда… — пальцы Чонгука дрожащими кончиками скользят по напряженным предплечьям альфы, поднимаются выше, ощущая твердые бицепсы, обвивают его шею, вцепляются в волосы на затылке. Он притягивает его лицо к своему так близко, что их губы почти соприкасаются, и шепчет прямо в его дыхание, горячее и прерывистое: — Прекрати медлить и возьми меня уже, наконец. Низкий, сдавленный смешок вырывается из груди Чимина — смесь облегчения, торжества и неудержимого желания. Его сильные руки обхватывают обнаженную талию омеги, прижимая его к себе так плотно, что Чонгук перестает понимать, где заканчивается его тело и начинается тело альфы. И наконец, без единой секунды промедления, его губы находят губы Чонгука в жадном, властном, но бесконечно нежном поцелуе, который прокладывает начало всему. Сильные руки Чимина резко подхватывают Чонгука за бёдра, заставив его инстинктивно обвить альфу ногами и сцепить щиколотки на его пояснице. Пальцы альфы впиваются в упругую плоть ягодиц омеги, сжимая её с властной силой, и тихий, глухой стон вырывается из груди Чонгука, потерявшись в их поцелуе. Он зарывается в каштановые волосы Чимина сильнее, притягивая его ещё ближе, теряя грань между собой и альфой. С лёгкостью Чимин разворачивается с омегой на руках и плавно, но стремительно падает вместе с ним на мягкий матрас, нависнув над ним всем своим телом. Пружины кровати тихо скрипят, принимая их вес. Их губы снова встречаются в жадном, беспорядочном поцелуе — мокром, горячем, полном невероятно дикого, животного желания. Чонгук чувствует каждым нервом твёрдую плоть альфы, давящую на его бедро через тонкую ткань боксёров. От этого низ живота сжимает ещё сильнее, волной накатывает сладкая, почти болезненная пустота, требующая заполнения. Чимин мощным движением бёдер прижимается ещё ближе, и одна его рука скользит по тонкой, изящной талии омеги, заставляя всё его тело под альфой содрогнуться в предвкушении. Кожа под ладонью Чимина горит, отзываясь мурашками на каждое прикосновение. Внезапно альфа слегка отстраняется. Его грудь тяжело вздымается, дыхание срывается, сливаясь с таким же прерывистым дыханием Чонгука. Он прижимается горячим лбом ко лбу омеги, закрыв глаза, словно пытаясь унять дрожь, пронзающую всё его тело. — Детка… — его голос звучит хрипло, с придыханием. — Что? — выдыхает Чонгук, его собственный голос едва слышен. Он приподнимается и касается губами кончика носа альфы, чувствуя, как тот вздрагивает от этого нежного прикосновения. — Наверное, это прозвучит глупо, но… — Чимин делает паузу, собираясь с мыслями, его пальцы невольно сжимают талию омеги чуть крепче. — Я хочу рассказать отцу о нас. Чонгук замирает под ним. Пульс застучал в висках с такой силой, что заглушил все другие звуки. Кажется, время остановилось. Но Чимин не дает ему затеряться в этом ошеломлении. — Не потому что я хочу что-то доказать ему, как я планировал изначально. А потому что я… Чёрт, детка, — он тихо усмехается своим собственным мыслям, чуть приподнимается на руках, чтобы заглянуть в распахнутые, полные изумления глаза омеги. В слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, они кажутся бездонными, огромными и невероятно прекрасными. — Я не могу поверить, что действительно говорю это вслух. — Что, Чимин? — шепчет Чонгук, чувствуя, как сердце бешено колотится о рёбра, угрожая вырваться наружу. — Изначально я лишь хотел доказать отцу, что он не прав на твой счёт. Он был настолько ослеплён тобой, что я злился из-за его… наивности, — признается Чимин, его взгляд скользит по чертам лица омеги, словно заново открывая каждую деталь. — Но я и понятия не имел, насколько же сильно я ошибался. — О чём ты? — слегка хмурится Чонгук, пытаясь понять. — В тебя оказалось так легко влюбиться, детка. И я бы на месте отца тоже не видел никакого подвоха, потому что… меня бы это даже не интересовало. Даже если бы я понимал, что ты со мной лишь из-за денег… Пускай, — голос Чимина становится тише, но твёрже. — Ты и представить себе не можешь, насколько ты очарователен в своём естестве. Без фальши, без этого вечного желания понравиться, которое видно в других. Я… я счастлив, что всё так вышло. Как бы эгоистично и подло это ни звучало. — То есть… — на губах Чонгука медленно распускается ухмылка, он чуть приподнимает подбородок, бросая альфе дерзкий, но бесконечно мягкий взгляд. — Ты счастлив рядом со мной? Альфа, ты случайно не влюбился? Глаза Чимина вспыхивают тёплым, ярким светом. Он наклоняется и легонько тычется носом в шею омеги, оставляя там горячий поцелуй. — По самые уши, детка, — его признание звучит прямо против кожи, согревая её своим дыханием. — Безвозвратно. — Я тоже… — выдыхает Чонгук, и его улыбка становится мягкой, беззащитной и по-настоящему счастливой. Его пальцы ласково переплетаются с волосами альфы на его затылке. И в этом нет громких слов или торжественных клятв. Нет обещаний на всю жизнь. Но в этой тишине, прерываемой лишь их общим дыханием, в этом приглушённом свете и в тепле их тел есть нечто гораздо большее — чистое, искреннее признание. Их общая правда, рождённая в самом сердце этой ночи. И этого сейчас более чем достаточно. Больше они не медлят. Каждая секунда ожидания есть немыслимая пытка, каждая преграда между их телами — кощунство. Чимин снова захватывает его губы в стремительном, глубоком поцелуе, полном властного обещания, но длится он недолго. Вскоре его мокрые, горячие губы скользят вниз, оставляя влажный след по линии челюсти, нащупывая пульс на шее. Он без тени стеснения впивается в нежную кожу у ключицы, заставив Чонгука вздрогнуть от щемящего смеси боли и наслаждения. Наутро здесь останется сине-багровый цветок — тайная метка, скрытая под воротником. Когда горячий язык альфы круговым, неторопливым движением обвивает один из затвердевших, упругих сосков, Чонгук выгибается дугой, с тихим стоном впиваясь пальцами в простыни. Чимин реагирует мгновенно — его губы смыкаются вокруг бугорка, он принимается посасывать его, то нежно оттягивая, то слегка прикусывая кончиками зубов, заставляя омегу биться в сладкой истоме. А потом — ласковый, мокрый поцелуй на воспаленной коже, сводящий с ума своим контрастом. Дыхание Чонгука становится прерывистым, хриплым, его тихие стоны сливаются в непрерывную молитву. Не прекращая истязать одну грудь, Чимин переключается на другую, а его свободная рука пускается в опасное путешествие вниз. Ладонь скользит по вздрагивающему животу, прочерчивает путь по внутренней поверхности бедра, заставив мышцы там напрячься, и, наконец, добирается до самой сокровенной цели. Большой палец мягко, почти невесомо проводит между двумя половинками, нащупывает уже влажное, горячее, пульсирующее колечко мышц и принимается водить вокруг него медленными, гипнотическими кругами, только поддразнивая, не входя внутрь. Пока настойчивые губы и язык терзают его грудь, а палец играет у входа, Чонгук теряет последние остатки рассудка. Он елозит по простыням, его бедра непроизвольно двигаются, пытаясь поймать нужный угол, нужное давление. Его стоны становятся громче, в них прорывается отчаянное шипение, когда мучения затягиваются слишком долго. — Чимин… Ты настоящий дьявол, — выдыхает он, и в его голосе звучат и ярость, и восхищение. В ответ раздается лишь тихий, самодовольный смешок, от которого по коже бегут мурашки. Чимин приподнимается, оперевшись на обе руки по бокам от головы омеги. Его взгляд, темный, полный животного удовлетворения, скользит по запрокинутому лицу, по припухшим губам, по быстрому кадыку, сглатывающему сгусток воздуха. Чонгук поджимает губы, пытаясь совладать с дыханием, но в его глазах пляшут чертики — вызов и полная, безоговорочная капитуляция. — У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться, — голос Чимина звучит низко, с бархатистой хрипотцой, видя мгновенную, жгучую заинтересованность во взгляде омеги. Он наклоняется ниже, его губы почти касаются раковины уха, а горячее дыхание обжигает кожу, когда он шепчет: — Садись мне на лицо. Я хочу вкусить тебя всего. Чонгук резко поворачивает голову, его глаза расширяются от кратковременного удивления, но оно тут же становится сожжено дотла вспыхнувшим в них пламенем такого дикого, такого неприличного желания, что становится душно. — Чёрт… Как же хорошо ты меня знаешь, — его голос срывается на хриплый, сдавленный смешок. Чимин в ответ тихо смеется, гордый и счастливый, и перед тем как действовать, ловит его губы в еще один короткий, но емкий поцелуй — поцелуй заключение сделки. Затем он плавно перекатывается на спину, оказываясь в центре кровати. Его глаза, блестящие в полумраке, призывно смотрят на омегу. Он молча протягивает к нему руки, беззвучно приглашая, зовя к себе, навстречу новому витку безумия. Чонгук удобно устраивается на теле альфы, словно на троне, подчиненном лишь ему. Его колени плотно сжимают торс Чимина по бокам, а руки упираются в твердый, выпуклый пресс, чувствуя под ладонями каждое напряжение мышц. Когда пальцы альфы разводят его ягодицы, обнажив сокровенное место, Чонгук с тихим стоном откидывает голову назад, и его шея вытягивается изящной дугой. Первое горячее прикосновение языка к напряженному колечку мышц заставляет всё его тело вздрогнуть, как от удара током. Язык Чимина проводит размашисто, влажно и уверенно, снимая всё напряжение, заставляя омегу бессознательно податься навстречу. Чимин с наслаждением зарывается лицом между его ягодиц, погружаясь в море ощущений. Теплая, сладковатая на вкус смазка обильно покрывает его кожу, и он с низким, довольным урчанием слизывает её капли, не пропуская ни миллиметра. В тихой комнате эхом разносятся влажные, пошлые, откровенные звуки, от которых пылают щеки, но смыть их просто невозможно. Стоны Чонгука нарастают, превращаясь в непрерывную, прерывистую мелодию желания. Его пальцы впиваются в торс альфы, оставляя на коже красные полосы. Язык Чимина работает с мастерством виртуоза — то он глубоко и настойчиво толкается внутрь, заставляя омегу сжимать веки от щемящего удовольствия, то широко и смачно скользит по самой чувствительной верхней части, сводя с ума одним лишь прикосновением. Задыхаясь, почти теряя сознание от накала чувств, Чонгук тянется рукой к выпуклости на боксерах альфы. Его пальцы дрожат, когда он касается твердого, пульсирующего бугорка сквозь тонкую ткань. Из-под него слышится глухой, облегченный выдох. Не отрываясь от сладкой пытки, Чонгук отодвигает мокрую от предэякулята ткань в сторону. Чимин инстинктивно приподнимает бедра, помогая избавиться от последней преграды. И вот его пальцы, наконец, обхватывают обнаженную, горячую, как расплавленный металл, плоть. Он проводит ладонью от основания к головке, медленно, ощущая каждую пульсацию, каждую выступающую вену. Предэякулят обильно смазывает его пальцы, и он распределяет скользкую жидкость по всей длине, наслаждаясь тем, как альфа сдавленно стонет под ним, его дыхание окончательно сбивается с ритма. Движения руки Чонгука становятся увереннее, ритмичнее, ведя свой собственный танец в унисон с языком, сводящим его с ума. Чонгук наклоняется ниже, его горячее дыхание смешивается с паром, поднимающимся от распаленного тела альфы. Кончик его языка, проворный и влажный, касается бархатистой головки члена, слизывая выступившую каплю. Он обхватывает её губами, с лёгким давлением, а языком проводит по чувствительной щели, заставляя всё тело Чимина напрячься в сладкой судороге. Оба зажмуриваются, волны удовольствия накатывают одновременно на них обоих, но ни один не останавливается, продолжая этот сладостный, взаимный ритуал. Омега опускается ещё ниже, его рука скользит по напряжённому животу альфы, помогая себе. Он с наслаждением слизывает солоноватые, мускусные капли смазки, его язык скользит по всей длине твёрдой, пульсирующей плоти, от основания к кончику, смачивая и без того мокрый член. Чимин сжимает мышцы под коленями омеги, его бёдра непроизвольно дёргаются. Решив добавить интенсивности, он отодвигается на мгновение. — Чёрт… — шипит Чонгук, когда указательный палец альфы, смоченный в его же собственной смазке, легко и уверенно проникает внутрь, благодаря обильной влаге. Его рука на члене Чимина продолжает двигаться почти автоматически, доводя того до грани, но альфа останавливает его, мягко, но настойчиво отводя его руку своей. Чонгук медленно сползает с него, его тело кажется внезапно лёгким и пустым. Он садится рядом на кровати, подгибая колени под себя, принимая позу, полную уязвимости и ожидания. Чимин приподнимается на локтях, его взгляд тёплый и полный понимания. — Я не хочу кончить так, — тихо говорит он, отвечая на немой вопрос в глазах омеги. Тот просто кивает, дыхание всё ещё прерывистое. Чимин протягивает руку, и Чонгук принимает её, позволяя альфе помочь ему снова забраться наверх, на его крепкие бёдра. Их пальцы сцепляются в плотный замок, прижимаясь друг к другу, а свободные руки находят опору на груди и плечах. Губы снова сталкиваются в сладком, долгом, исследующем поцелуе, полном обещаний. Чонгук отстраняется, заводит руку за спину, его пальцы находят твёрдый, горячий член и уверенно направляют его к себе. Он медленно, с наслаждением опускается вниз, чувствуя, как каждое мышечное кольцо растягивается, принимая в себя внушительную толщину. Он слегка жмурится, запрокидывая голову, обнажая горло, а тёплые ладони Чимина ласкают его бёдра, талию, скользят по вздымающейся груди. — Такой сексуальный, — хрипит альфа, его взгляд пьёт каждый изгиб этого тела, залитого лунным светом. — А ты ещё отказывался, — усмехается Чонгук, кусая свою распухшую от поцелуев губу и наклоняясь вперёд, чтобы его слова звучали прямо у губ альфы. — Смотри, что ты упускал всё это время. — Всё лишь оттягивал момент, — улыбается Чимин, его зубы слегка задевают губу омеги в коротком, страстном поцелуе. — Давай покажем друг другу, что мы действительно умеем, детка. — С удовольствием, — его подмигивание полно дерзости, и он опускается до самого конца, заставляя их обоих синхронно застонать от полного, совершенного соединения. Их тела подходят друг другу с пугающей, идеальной точностью, словно были выточены друг для друга самой природой. Чонгук начинает двигаться, его бёдра плавно рисуют в воздухе восьмёрки, то ускоряясь до бешеного темпа, то замедляясь до томной, почти невыносимой неги. Чимин наблюдает, заворожённый, его руки лежат на его бёдрах, ощущая работу каждой мышцы. Но даже пятидневные походы в зал не спасают — ноги затекают, мышцы дрожат от непривычной нагрузки. Чимин чувствует это и в следующий же миг его сильные руки крепко обхватывают его бёдра, и они начинают двигаться вместе в унисон, задавая новый, ещё более яростный и точный ритм. Чонгук вскрикивает, его пальцы впиваются в плечи альфы, цепляясь за них как за якорь. И в следующее мгновение мир переворачивается — Чимин перекатывает его на спину, не разъединяя их ни на секунду, и нависает над ним, его тело полностью покрывает омегу. Его грубый, требовательный поцелуй впивается в его губы, вбирая в себя все стоны. Чонгук чувствует, как их запахи — дымный, пряный аромат альфы и сладковатый, цветочный его собственный — смешиваются, сплетаются воедино, заполняя комнату до самого потолка и помечая это пространство как их. — У тебя от одного вида на меня гон начался? — выдыхает Чонгук, его ухмылка победоносна и развратна, когда Чимин на секунду отрывается, чтобы перевести дыхание. Тот лишь низко хмыкает в ответ, звук идёт прямо из груди, и с новым, мощным толчком снова проникает в него, глубже, чем раньше, вышибая из омеги всё дыхание и любые другие слова, кроме его имени. Чонгук сцепляет ноги на пояснице альфы, пятками впиваясь в его напряженные ягодицы, не оставляя и миллиметра пустого пространства между их вспотевшими, горячими телами. Чимин своим весом прижимает его к матрасу, одну руку омеги ловя и прижимая запястьем к простыне над головой. Их пальцы сплетаются в судорожном, влажном замке. Их поцелуй — это уже не ласка, а борьба за воздух, за доминирование, за саму суть друг друга. Они сбиваются с ритма, их движения становятся хаотичными, дикими, повинуясь только животному инстинкту трения, давления, глубочайшего проникновения. Чимин находит его снова, ускоряется, его толчки становятся резче, жёстче, и Чонгук откидывает голову назад, его горло вытягивается, а из груди вырывается хриплый, сорванный стон. Глаза закатываются, теряя фокус, в них плещется только чистое, неподдельное удовольствие. Альфа не щадит его. Он видит, как омеге это нравится, как его тело отзывается на каждую долю грубости ещё большей отдачей. Он ускоряется, иногда намеренно становясь резче, и каждый раз в ответ получает не протест, а сдавленный вопль наслаждения. Чёрт возьми, как же давно он мечтал об этом. О таком необузданном, животном, первобытном сексе, где стираются все условности, где остаются только запахи, звуки, вкус пота и абсолютное, всепоглощающее единение, когда срывает все тормоза. — Хочу кончить, — выдыхает Чонгук, и последнее слово обрывается на высокой, сдавленной ноте, почти мольбе. И Чимин помогает ему, как обещал. Он приподнимается, его сильные руки плавно подхватывают ноги омеги под коленями, закидывая их выше, почти к плечам, кардинально меняя угол. Чонгук чувствует, как приятно тянутся мышцы его спины и бёдер, но он мгновенно забывает обо всём, когда следующий глубокий, точный толчок альфы бьёт прямиком в его простату. Волна огненного, ослепляющего удовольствия накрывает его с головой. Чонгук кончает с высоким, переломленным криком, его тело выгибается в немой судороге, а полоски спермы обильно выстреливают на его собственный живот и грудь. Его бёдра мелко, беспомощно дрожат, когда Чимин замирает и медленно, почти невыносимо, выходит из него. Альфа откатывается на бок, садится на краю кровати, поджимая под себя колени, его рука уже тянется к своему возбуждённому, всё ещё пульсирующему члену. — Стой, — хрипит Чонгук, с трудом приподнимаясь на затекших локтях. Он двигается, как во сне, опускаясь на четвереньки перед альфой. Его взгляд мутный, но полный решимости. Чимин замирает, его рука опускается. Он не отказывает. Вместо этого он заботливо, с нежностью, контрастирующей с только что бушевавшей яростью, убирает взмокшие, тёмные пряди волос с лица омеги, чтобы лучше видеть его. Чонгук наклоняется, и его горячий, умелый рот насаживается на член альфы, доводя его до оргазма за несколько жадных, глубоких движений. Он кончает быстро, с тихим стоном, но Чонгук не отстраняется. Наоборот, его пальцы впиваются в бедра альфы, он глубже принимает его в себя, слегка давя на собственное горло, позволяя тёплой, густой сперме стекать вниз по пищеводу. Его собственное тело содрогается от этого интимного, почти шокирующего акта принятия. — Чёрт, детка… какого хрена? — Чимин на одном дыхании смеётся, его голос срывается, когда тот, наконец, отстраняется, вытирая тыльной стороной ладони уголки своих припухших губ. Его улыбка поразительно невинна, словно он не делал только что ничего из ряда вон выходящего. Альфа резким, но нежным движением притягивает Чонгука к себе и целует — глубоко, властно, его язык проникает внутрь, чтобы встретиться с его и почувствовать на вкус себя самого, смешавшегося с ним. — Сумасшедший омега, — шепчет он прямо в его губы, его дыхание всё ещё неровное. — И только твой, — тихо, устало, но без тени сомнения отвечает Чонгук, его улыбка становится мягкой, по-настоящему счастливой. И это чистая правда. В каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом совместном дыхании.

***

Пробуждение было не мягким, а резким, болезненным вторжением в сознание. Первым приходит осознание пульсирующей, раскалывающейся боли в висках, натянувшей тугую повязку вокруг лба. Затем — тяжёлая, свинцовая слабость во всём теле. Медленное возвращение к жизни и эта адская головная боль слишком сильно контрастируют между собой, вынуждая Сокджина снова зажмуриться, спрятаться от настойчивых лучей света, пробивавшихся сквозь веки. Он пытается повернуть голову на подушке, и тут же в шее вспыхивает резкая, колющая боль — отчётливый и неприятный итог неестественной позы во сне. — Твою мать… — шипит он себе под нос, с силой растерев переносицу пальцами, словно пытаясь стереть и боль, и остатки сна. Горло пересохло и саднило. Воздух в комнате прохладный и свежий — кто-то открыл окно. Оттуда же, с улицы, доносится приглушённый гул машин, смех детей с площадки и щебетание птиц. Обычная утренняя жизнь, казавшаяся сейчас таким далёким и недосягаемым миром. Сокджин с трудом нащупывает телефон на тумбочке. Яркость экрана заставляет его зажмуриться ещё сильнее, превратив цифры в расплывчатые светящиеся пятна. 11:37. Чёрт. Он проспал полдня. Память о вчерашнем вечере была мутной и обрывистой, как сон после пробуждения. Они с Юнги… выпивали. Много. Пили соджу, которое с каждой рюмкой делало проблемы менее острыми, а воспоминания — более размытыми. Потом были разговоры, слёзы — он помнил солёный привкус на губах, — сигаретный дым, клубящийся в лучах настольной лампы… А потом… провал. Глубокая, беспробудная чёрная дыра. Он вообще не помнит, как добрался до кровати. Его взгляд медленно скользит по комнате. На нём сейчас его собственная, мягкая голубая пижама с забавными альпаками. Вокруг царит идеальный порядок: никаких разбросанных вещей, пустых бутылок или пепельницы. Даже дверь в комнату аккуратно прикрыта. Тревожная мысль прокрадывается в его воспалённое сознание: странно. Юнги, который пил наравне с ним, никогда бы не смог так всё прибрать. Да и уложить его в пижаму… Это было непохоже на друга. В этот момент телефон в его руке начинает трепетать, заливаясь мелодичным звонком. Сокджин вздрагивает, и очередной удар боли отзывается в висках. Не глядя, он смахивает пальцем по экрану, поднося аппарат к уху. — Алло? — его голос звучит низко и хрипло, будто его горло наполнено песком. В трубке слышится негромкий шорох, а затем — на удивление бодрый и свежий голос: — Привет, родной, как ты себя чувствуешь? Это Юнги. Слишком бодрый, слишком выспавшийся. Сокджину, с его тошнотой и гудящей черепной коробкой, становится почти обидно. — Как покойник, — хрипит он в ответ, с трудом переворачиваясь на бок. Прохладная поверхность простыни становится маленьким утешением. — Почему ты такой свежий? В чём твой секрет, предатель? Юнги тихо смеётся, и Сокджину чудится какой-то посторонний шум в трубке, будто бы друг кому-то улыбнулся или сделал знак рукой. — Что? Я не один? — настораживается Сокджин. — Что ты говоришь? Про секрет? Ну, так это… я же выпил в итоге меньше, чем ты, — отвечает Юнги, но в его голосе снова проскальзывают лёгкие нотки смущения. Сокджин прислушивается. Тот самый шорох повторяется. Лёгкий, едва уловимый звук движения. — Боже правый, ты что, с Хосоком? — догадывается он, и в голосе его звучит лёгкая ухмылка. — Прости, Джин-и, я обманул тебя, — Юнги, наконец, перестаёт хитрить, и в его тоне звучит искренняя, тёплая забота. — С похмельем мне помог справиться альфа. Думаю, что и тебе такой вариант подошёл бы куда лучше, чем страдать в одиночестве. — Ага, обязательно, — хрипло хмыкает Сокджин, снова потирая виски. — Воспользуюсь твоим советом как-нибудь в следующий раз. Найму себе персонального альфу-антипохмелин. — Разве ты сейчас один? — внезапно, самым невинным тоном интересуется Юнги. Вопрос повис в воздухе, простой и в то же время нагруженный — полный скрытого смысла. Сокджин замирает. Лёгкая улыбка сползает с его лица. — А что, со мной кто-то ещё должен быть? — медленно произносит он, уже чувствуя, как по спине бежит холодок тревоги. — Ну, вообще-то… да, — отвечает Юнги, и его голос становится серьёзным, без намёка на шутку. Сокджин застывает. Одеяло вдруг становится тяжёлым, а воздух в комнате — густым и спёртым. Он чувствует, как ладонь, сжимающая телефон, моментально становится влажной, а сердце бьётся чаще, отдаваясь глухими ударами в висках, смешиваясь с похмельной болью. — О чём ты? — его собственный голос кажется чужим, напряжённым шёпотом. — Он приехал к тебе, Сокджин, — мягко, но чётко произносит Юнги. — Вчера. Сразу после того сообщения. Сокджин хмурится, лихорадочно пытаясь просеять сквозь сито памяти обрывки вчерашнего. Сообщения? Он ничего никому… Так, стоп! — Так… ты написал ему, чтобы он приехал? — голос его дрогнул, в нём послышалась нарастающая паника. — Ну, вообще-то, технически, это было с твоего телефона, — с лёгкой, почти счастливой ухмылкой в голосе отвечает Юнги. Он абсолютно не сожалеет о содеянном. — Так что, формально, писал ты. — Чёрт возьми, Юнги… — Сокджин ахает. — Поблагодаришь меня потом, — беспечно тараторит друг, и на фоне снова слышится счастливый смех — явно Хосока. — А сейчас мне пора, детка. Выздоравливай. До вечера! — Пока… — едва выдыхает Сокджин, но Юнги уже положил трубку. В ушах звучат короткие гудки. Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев и мягко тонет в одеяле. Сокджин неподвижно лежит, прислушиваясь к внезапно оглушительной тишине в квартире, каждый нерв в его теле натянут как струна. Он не один. Тишина в спальне после звонка становится громкой, звенящей и абсолютно давящей. Две минуты, которые Сокджин проводит, неподвижно уставившись в потолок, пытаясь осмыслить признание Юнги, кажутся вечностью. Его сердце колотится где-то в горле, смешиваясь с похмельной тошнотой и нарастающей паникой. Он здесь. Тэхен здесь. В его квартире. С самого вечера. И тогда слышится скрип половиц — тихий, но в оглушительной тишине прозвучавший как выстрел. Сокджин инстинктивно вжимается в подушку, зарывается в одеяло почти с головой, отчаянно желая слиться с матрасом и стать невидимым. Этот смехотворный, детский порыв спрятаться от реальности, и он, конечно же, не срабатывает. Дверь в спальню отворяется беззвучно, будто её уже открывали не раз за это утро. В проёме показалась фигура Тэхена. Он был не в своём обычном стиле кремовой рубашки, а в чём-то простом и домашнем: мягкая, чуть помятая белая футболка и удобные серые трико. В его руках деревянный поднос, а на нём — стакан с шипящей таблеткой, дымящаяся кружка чая с долькой лимона и аккуратная тарелочка с золотистыми тостами. Альфа замирает на пороге, его тёплый карамельный взгляд сразу же ловит испуганные глаза омеги, выглядывающие из-под одеяла. На его губах тут же расцветает мягкая, обезоруживающе невинная улыбка. Он не говорит ни слова, просто делает несколько бесшумных шагов по комнате и ставит поднос на прикроватную тумбочку. Лёгкий аромат свежезаваренного чая и поджаренного хлеба смешивается с запахом свежего воздуха из окна. Тэхен мягко опускается на край кровати, матрас под его весом слегка прогинается, и Сокджин непроизвольно качается к нему. Омега сидит, закутанный по самый нос, словно панцирём, и только его огромные, полные немого вопроса глаза следят за каждым движением альфы. — Доброе утро, солнце, — произносит Тэхен, и его голос, низкий и бархатный, на удивление тихий, бережный, будто боится разбить хрупкую тишину. Он склоняет голову набок, изучая его. — Как спалось? Сокджин не может вымолвить и слова. Его мозг отказывается верить в происходящее. Тэхен. В его спальне. Сидит на его кровати. И выглядит так, будто это его законное место. Альфа, не дожидаясь ответа, который и так было написан на опухшем, осунувшемся личике Сокджина, берет со столика стакан. Шипение уже утихло, оставив после себя лишь прозрачный напиток с лёгкой пенкой. — Выпей, — мягко командует он, протягивая стакан. — Тебе станет легче, обещаю. Сокджин медленно, почти нехотя, отпускает край одеяла. Его пальцы дрожат, когда он берет прохладный стакан. Он откидывает одеяло и с трудом приподнимается, опираясь на локоть, затем садится, спустив босые ноги с кровати. Всё это время Тэхен сидит неподвижно, просто наблюдая за ним. Его взгляд скользит по слегка опухшим векам Сокджина, его взъерошенным, растрёпанным волосам, прилипшим ко лбу и щекам. И знаете что? Он не видит ни похмелья, ни несовершенств. Он видит человека, который ему дорог. И в этот момент, уязвимый и беззащитный, Сокджин для него прекраснее, чем любой ухоженный омега на свете. Сокджин делает первый глоток, потом второй, и прохладная жидкость с лёгким цитрусовым привкусом кажется ему бальзамом для разгорячённого тела. Он допивает до дна, ставит пустой стакан на поднос и… замирает. Он не ложится обратно, а просто сидит, уставившись в свои колени. Одной рукой он сжимает и разжимает мягкую ткань пижамной штанины под одеялом, пытаясь найти в этом хоть какую-то опору. — Спасибо, — наконец выдыхает он, на секунду подняв на Тэхена глаза, полные смешанных чувств — стыда, неловкости, смутной надежды и безмерной благодарности. И тут же отводит взгляд в сторону, к солнечным зайчикам на полу. — Не за что, солнце, — тихо отвечает Тэхен. И тогда он протягивает руку. Он не гладит его по голове, а просто аккуратно, почти с благоговением, отодвигает непослушную прядь волос, прилипшую ко лбу Сокджина. Его пальцы едва касаются кожи, но это мимолётное прикосновение вызывает у омеги целую бурю — по спине бегут мурашки, а дыхание на мгновение перехватывает. Это было так просто, так естественно и так бесконечно нужно. — Почему… ты здесь? — голос Сокджина звучит хрипло, пробиваясь сквозь тишину, которая становится уже слишком густой, слишком натянутой, как струна. Он всё ещё не может поверить в реальность происходящего. Тэхен не отвечает сразу. Он лишь склоняет голову набок, и в его глазах пляшут весёлые искорки. Его взгляд скользит по идеальному, даже в лёгкой утренней отёчности, профилю Сокджина. — Ты ведь сам написал, разве нет? — его тон лёгкий, почти невинный, но в нём ощущается ловушка. Сокджин чувствует, как по его щекам разливается краска. Память услужливо подкидывает обрывок: Юнги с его же телефоном в руках с позволения самого Сокджина. — А… точно, — он хрипит это и сдавленно хмыкает. Ну всё, Юнги, жди меня. Он мысленно клянется устроить другу серьёзный разговор. Ну, может быть. Возможно. — Тогда… почему не уехал обратно домой? Я ведь в порядке. — Ага, — Тэхен усмехается, и в этом коротком звуке столько нежности и понимания, что Сокджину становится вдруг тепло. Альфа опирается на руки позади себя, откинувшись назад, и его взгляд, полный безудержного, почти детского обожания, продолжает изучать омегу. Сокджин это замечает и изумлённо приподнимает бровь. Голова всё ещё раскалывается, но любопытство бьёт все рекорды. — Что? — Что? — с притворной невинностью переспрашивает Тэхен. — Твой взгляд… — Что с ним? — альфа приподнимает брови в наигранном изумлении, но уголки его губ предательски подрагивают. — Ты выглядишь как кот, который только что напился сливок из кувшина и теперь довольно облизывает лапки, — хмуро констатирует Сокджин, заставляя улыбку Тэхена стать ещё шире и лукавее. — Вовсе нет, не понимаю, о чём ты, — качает головой альфа, делая вид, что всё как обычно, но его глаза кричат об обратном. — Тэхен, — голос Сокджина приобретает строгие, начальственные нотки. — Солнце? — Ты надо мной издеваешься? — С чего ты взял? — Господибожемой… — Сокджин с раздражением отворачивается, уткнувшись взглядом в узор на одеяле. Голова пульсирует, а этот несносный альфа своим видом сводит его с ума. Тэхен смеётся — тихо, искренне, нежно. И прежде чем Сокджин успевает понять, что происходит, альфа валится на кровать спиной и резко, но аккуратно тянет за собой омегу. Тот даже вскрикнуть не успевает, лишь ахает от неожиданности. — Какого чёрта, Тэхен?! — ругается он и тут же жалеет — резкое движение отозвалось новой волной боли в висках. — Тс-с-с, тише, — бубнит альфа, легко прижимая старшего к своей груди и оставляя мягкий, тёплый поцелуй ему на лбу. Его дыхание пахнет мятой. — Тебе нужно поберечь силы на вечер. — Чего? — Сокджин хмурится, пытаясь приподняться на локте и посмотреть ему в глаза. — Зачем? — Ты похож на трёхлетку, которая только и делает, что задаёт вопросы, — смеётся Тэхен и тут же получает тычок в бок. — Ауч! — О чём ты говоришь? Тэхен, не зли меня с самого утра, — ворчит Сокджин, хотя злость уже таяла, сменяясь лёгким, щекотящим душу любопытством. — Сейчас уже день, — парирует альфа, и в его голосе снова звенит та самая, сводящая с ума, игривая нота. Он точно издевается. Сокджин в отместку снова толкает его в бок, заставив Тэхена скривиться от смеха и боли одновременно. — Чёрт, солнце, ты убьёшь меня так. — Если не скажешь, почему ты такой подозрительный и довольный. — Я всегда такой! — Ах ты… — В Сокджине вдруг просыпается азарт. Он резко толкает альфу на спину и забирается сверху, безжалостно начав щекотать его бока. Тэхен, могучий и сильный альфа, оказывается уязвим для щекотки и сдается почти мгновенно, заливаясь смехом. — Ладно-ладно! Всё, всё расскажу! Джин-а, прошу! — взмолился он, пытаясь вывернуться. — Говори! — Сокджин останавливается, но руки держит наготове, нависая над альфой с самым грозным видом, какой только может изобразить с опухшим лицом и взъерошенными волосами. — Если хочешь жить. — Хорошо-хорошо, солнце, только руки убери, прошу, — произносит Тэхен, всё ещё смеясь и пытаясь отдышаться. Сокджин внимает просьбе и приподнимает руки. И это была его ошибка. В мгновение ока Тэхен пользуется моментом — он ловко переворачивает омегу на спину, мягко, но неотвратимо прижимает его запястья к матрасу по обе стороны от головы, а своими бёдрами фиксирует его ноги. Власть мгновенно сменилась. Сокджин замирает, глядя на него огромными глазами. Он чувствует, как учащённо бьётся его сердце, а в горле пересыхает. Тэхен же не смущается ни капли. Он наслаждается моментом, своим преимуществом, и это читается в каждом его взгляде, в каждой черте его лица. — Ты вчера, — начинает он, наслаждаясь моментом, — согласился пойти со мной в одно место. — В какое? — Сокджин беспомощно хлопает ресницами, пытаясь хоть что-то вспомнить. В голове была пустота. — Это секрет. Пока что, — Тэхен загадочно ухмыляется, и в его глазах вспыхивает тот самый, тёмный и соблазнительный огонёк, который заставляет Сокджина терять дар речи. — Я… я ничего не помню. — Зато я всё прекрасно помню… — альфа кивает, и его взгляд на мгновение становится отрешённым, будто он провалился в воспоминания о вчерашнем вечере. Сокджин поворачивает голову набок, пытаясь прочитать по его лицу, о чём он думает. И выражение лица Тэхена подсказывает, что мысли были далеко не самыми невинными. — Прекрати смотреть на меня таким лицом, будто я согласился на посещение красной комнаты, — выпаливает Сокджин, и сам пугается своей же смелости. Тэхен лишь низко хмыкает, и сердце омеги проваливается куда-то в пятки. — Тэхен, нет… — Всё вечером, солнце, — он не развивает тему, а вместо этого стремительно опускается и звонко, сочно чмокает его в губы, заставив Сокджина вздрогнуть от неожиданности. Затем поднимается, оставляя омегу в полнейшем недоумении, с губами, которые ещё хранят тепло его поцелуя, и щеками, полыхающими румянцем. — Я сейчас на тренировку, поэтому не скучай. — «Жди меня, и я вернусь», — с сарказмом, но уже без прежней суровости, хмыкает Сокджин, приподнимаясь на локтях и провожая его взглядом. Тэхен не сдерживается. Он снова, стремительно как ястреб, наклоняется и ловит его губы своими — уже не невинный чмок, а мягкий, но уверенный поцелуй, в котором чувствуется вся сила его желания и нежность. Он слегка оттягивает его нижнюю губу, заставив Сокджина тихо ахнуть. — Не скучай, — шепчет он, отстраняясь всего на сантиметр, чтобы ещё раз заглянуть в любимые глаза, в которых теперь плескается целая буря из смущения, интереса и зарождающегося предвкушения. Тэхен, наконец, отрывается и направляется к выходу. Он не оборачивается, но не может сдержать своей самой глупой, самой сияющей, по-юношески восторженной улыбки. И ничего не может с собой поделать. Этот омега украл его сердце, забрал его себе без остатка. И Тэхен уже точно знает, что делает. Вечер обещает быть интересным.