The Busan: matters of the heart

Кажется, каждое мышечное волокно в теле Чонгука кричит о капитуляции. В ушах стоит звон, в висках отдается бешеным пульсом. Ещё немного — и сознание окончательно поплывёт, потемнеет в глазах, и он рухнет без сил. Упасть в обморок прямо во время секса с альфой, под аккомпанемент его яростного гона… Нет, это будет верхом унижения. Он чувствует, как предательски дрожат его ноги, как липкая влага между бёдер смешалась с потом, стекающим по вискам и груди. Чимин делает несколько последних, глубоких, почти болезненных толчков и с низким стоном выходит из него. Его рука быстро, почти грубо двигается по собственному члену, и через мгновение он кончает с рваным, хриплым выдохом, обдавая кожу омеги горячими каплями. Чонгук мысленно молится, чтобы это был финальный акт. Иначе он реально, без всяких шуток, умрёт. Не фигурально, а буквально — его сердце не выдержит такого темпа, такого накала. Альфа с глухим стуком падает рядом на простыни, закинув руку на лоб. Глаза его закрыты. Если честно, и его собственные силы на исходе, но проклятый, внезапный гон, сорвавшийся с цепи, выжимает из него последние соки, направляя их в одну-единственную, животную цель. Теперь же наступает расплата — полная, тотальная опустошённость. Они лежат молча несколько долгих минут, тяжело дыша, почти на грани сна. Тишину разрывает настойчивый, резкий звонок телефона Чимина. «Господи, хоть бы какой-нибудь инвестор, чёрт бы побрал всё это дело», — проносится в голове у Чонгука. Он с трудом поворачивает голову, наблюдая, как альфа с неохотой протягивает руку к тумбочке, слепым движением нащупывает аппарат, но не спешит отвечать. — В чём дело? — голос омеги звучит сипло, хрипло, будто его гортань перетёрли наждачной бумагой. Чимин поджимает губы, его пальцы с силой тыкают в кнопку ответа. Он прикладывает телефон к уху. — Да? — он изо всех сил старается, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, но лёгкая одышка и хрипота выдают его с головой. — Всё в порядке… Когда вернусь? — он беспомощно ведёт глазами по комнате, пытаясь сообразить, какой сегодня день и где они вообще находятся. — А что случилось?.. Уверен?.. Да, хорошо, я приеду… Ага, окей. Разговор окончен. Краткий, деловой, и оттого ещё более тревожный. Чонгук хмурит брови, с трудом приподнимаясь на затекших локтях. Альфа переворачивается на спину, испустив долгий, усталый вздох, полный дурных предчувствий. — Детка… Наш маленький побег, увы, подошёл к концу. — Что-то случилось? Кто звонил? — голос Чонгука выдает беспокойство. — Это дядя. Попросил вернуться как можно скорее. У них с отцом… — Чимин замялся, проводя рукой по лицу, — случились серьёзные разногласия. Нужно срочно решать кое-какие вопросы в офисе. Чонгук с тихим стоном разочарования валится на спину, уставившись в потолок. Чимин тут же подползает к нему, притягивает к себе, прижимает к своей потной, горячей груди. Омега утыкается лицом в его шею, вдыхая полной грудью знакомый, теперь уже чуть приглушённый, но всё ещё густой и пряный запах феромонов — запах своего альфы. — Чимин? — его шёпот едва слышен. — Мм? — альфа лениво проводит рукой по его спине. — Ты уверен… что рассказать твоему отцу о нас — это правильно? — в голосе Чонгука звучит тихая, но явная нотка сомнения. Он тут же чувствует, как тело альфы под ним напрягается. Мускулы становятся твёрдыми, как камень. — Разве нет? — Чимин хмыкает, но в его звучании уже нет прежней лёгкости, лишь сдерживаемая усталостью раздражённость. Он и сам понимает, что сейчас говорит не только он, но и его гон, ревнивый и собственнический, не желающий ни с кем делиться своим омегой. — Чёрт, детка, давай не сейчас. Пожалуйста. Чонгук послушно поджимает губы, понимая, что сейчас действительно не лучшее время для таких разговоров. Он сильнее прижимается к груди альфы, глубже уткнувшись носом в его шею, снова и снова вдыхая этот опьяняющий запах. Губы Чонгука, влажные и неутомимые, прилипают к шее Чимина. Он ловит солоноватый вкус его кожи, смешанный с каплями пота, и это лишь разжигает его сильнее. Он не целует, а скорее впивается, вырисовывая горячими прикосновениями немую карту собственности. Он поднимается выше, к резкой линии челюсти, к чувствительной впадине за ухом. Его дыхание, прерывистое и горячее, обжигает кожу. — Детка… Ты ведь уже еле держишься, — голос Чимина звучит прерывисто, с хриплой ноткой, но его руки уже сами собой ложатся на бёдра омеги, сжимая их. В ответ Чонгук лишь глубже впивается в шею альфы, его движения приобретают оттенок отчаянной, почти болезненной требовательности. Он чувствует, как под ним мощное тело моментально откликается, мускулы напрягаются в твёрдые канаты, и слышит его сдавленный, глубокий стон, который для него лучшая похвала. Чимин, поддаваясь, но всё ещё пытаясь сохранить остатки рассудка, решает взять инициативу в свои руки. Он плавно, но с непререкаемой уверенностью перекатывает омегу, уложив его спиной на свою разгорячённую грудь. Чонгук без малейших возражений принимает новую позицию, его тело расслабленно и доверчиво льнёт к альфе, словно ища защиты и опоры. Спиной он чувствует ровный, мощный стук сердца Чимина — дикий ритм, который теперь задает такт и его собственному. — Раздвинь немного ножки, — низкий, бархатный шёпот звучит прямо в самое ухо, губы альфы едва касаются раковины. Следом за словами — лёгкий, игривый, но предупредительный укус за мочку, от которого всё тело Чонгука вздрагивает и мгновенно покрывается мурашками. Он послушно раздвигает бёдра, открываясь. — Вот так… Хороший мальчик. Дыхание их обоих сбивается, становится общим, горячим облаком в прохладном воздухе комнаты. Чонгук одной рукой вцепляется в каштановые волосы альфы, а другой ищет опору на его мощном бедре. Чимин не спешит, входя в него с почти церемонной медлительностью, растягивая момент, давая каждому мускулу, каждому нервному окончанию заново привыкнуть, признать и жаждать его размеры. Его руки, шершавые от тренировок, но невероятно нежные в эту минуту, скользят по телу омеги — по влажному, трепетному животу, над твёрдыми бугорками сосков на груди, по внутренней стороне бёдер, лаская, зажигая новые очаги огня даже там, где, кажется, уже не осталось ни капли чувствительности. Он двигается не быстро, но невероятно глубоко, каждый выверенный толчок попадает точно в цель, заставляя Чонгука тихо постанывать от переполнявших его ощущений. Его губы не умолкают: они находят губы омеги в перевёрнутом, неудобном, но оттого ещё более интимном и страстном поцелуе, поглощая его стоны. Они спускаются к его плечу, оставляя там влажные, сияющие следы, трутся о его шею, альфа вдыхает его цветочный, сладкий запах, смешанный со своим собственным, пряным. Это не яростная пляска, а медленное, ленивое слияние, где главным является не финиш, а каждая секунда пути. Пальцы Чонгука впиваются в каштановые волосы альфы с новой силой, когда глубокий, размеренный ритм внезапно срывается в более быстрый, требовательный темп. Слабый, сладкий стон вырывается из приоткрытых губ омеги, теряясь в пространстве спальни. Чимин прижимается лицом к его щеке, его горячее дыхание обжигает кожу. Он проводит кончиком носа по скуле, задерживается у виска, а затем его губы находят нежную кожу за ухом — то самое чувствительное место, от которого всё тело Чонгука вздрагивает и покрывается мурашками. Дыхание альфы становится прерывистым, порывистым, его движения теряют остатки ленивой неги, становятся более целеустремленными, почти жадными. — Детка… — его шёпот грубый, насквозь прокуренный страстью, губы скользят по влажной коже виска, захватывая его в ещё один глубокий, безвоздушный поцелуй, в котором и вкус, и запах, и сама суть друг друга. — Ты просто невероятный… Такой тесный, такой горячий… Весь мой. В ответ Чонгук издает протяжный, сдавленный стон, его веки плотно смыкаются, а голова запрокидывается на плечо альфы, обнажая уязвимую линию горла в немом инстинктивном подчинении. Его собственное тело предает его — липкие, прозрачные капли на животе ясно выдают его перевозбуждение. Чимин ощущает это всей кожей, каждой клеткой, и его рука немедленно обхватывает омегу поперёк живота, не сдавливая, а просто прижимая, фиксируя, ощущая под ладонью каждый его вздрагивающий мускул, каждую судорожную волну нарастающего наслаждения. Омега мычит, беспомощно, почти болезненно впиваясь зубами в собственную опухшую губу, когда его измученное, гиперчувствительное тело разрывает изнутри очередной шквал — мучительная, невыносимо сладкая, всепоглощающая волна, стиравшая грань между болью и запредельным удовольствием. — Чимин… — его голос — всего лишь хриплый выдох, мольба и признание одновременно. Альфа отвечает на неё немедленно. Его бёдра совершают ещё несколько финальных, глубоких, почти грубых толчков, заходящих так глубоко, что, кажется, он хочет коснуться самой его души. И затем он замирает, прижимая Чонгука к себе с такой силой, словно пытается вобрать его в себя целиком. Горячая волна заполняет омегу изнутри, и Чимин с тихим, сдавленным стоном выдыхает ему в шею, его собственное тело обмякает в финальной судороге. Он не отпускает его сразу, а продолжает держать, прижимая к своей груди, пока их сердца стучат в унисон. Его губы ласково, успокаивающе касаются вспотевшего виска, уголка глаза, щеки. — Всё хорошо, детка, — его шёпот бархатный, густой от нежности и умиротворения смывает остатки напряжения. Он проводит рукой по его животу, чувствуя последние разряды удовольствия, пробегающие по коже. — Всё хорошо. Я здесь.

***

Весь оставшийся день Сокджин провёл как на раскалённых углях. Он метался по квартире, пытаясь выжать из памяти хоть каплю воспоминаний о вчерашнем вечере, о том моменте, когда приехал Тэхен. Но в голове была лишь плотная, непроглядная завеса, изредка прорезаемая обрывочными, бессвязными картинками: смех Юнги, холодное стекло рюмки, ощущение падения на кровать. Всё тщетно. Помимо головной боли, которая теперь была вызвана не столько похмельем, сколько навязчивыми мыслями о предстоящем вечере с альфой, его съедало беспокойство о детях. Тихое, гложущее чувство вины. Как они? Что они думают? Почему они не отвечают? Он отправил обоим сообщения, надеясь, что уж Хансоль точно не оставит в тревоге. Но даже он молчал. В груди у Сокджина начало сжиматься холодными тисками паники. Неприятные мысли, как стервятники, кружили в сознании. Чтобы развеять их, он, почти на автомате, набрал номер Намджуна. — Алло? — голос альфы в трубке ровный, деловой, но отстранённый. На фоне слышится негромкий стук клавиатуры. — Да, привет, Джин-и. — Намджун отвлёкся от работы. — Я сейчас в офисе, что-то случилось? — А, н-нет, всё хорошо, — тараторит Сокджин, нервно теребя мягонький край своей пижамной штанины. Его пальцы стали слегка влажными. — Просто… Двойняшки не отвечают на сообщения, хотел узнать, как они там? Всё в порядке? — Всё хорошо, они уехали сегодня на экскурсию всем классом. Ты разве не знал? — удивляется Намджун. В теле Сокджина мгновенно происходит разрядка. Мускулы, о которых он даже не подозревал, что они были напряжены, расслабляются. Он глубже погружается в спинку дивана, выпуская воздух, которого, кажется, не вдыхал всё это время. Конечно, экскурсия. Где-то за городом. Плохая связь. — Я… забыл, просто… — хрипит он, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло облегчение. — Голова сегодня с утра не варит. — Что-то случилось? — с лёгкой ноткой беспокойства спрашивает Намджун. Этот вопрос заставляет Сокджина снова внутренне сжаться. — В каком смысле? — его голос звучит чуть выше обычного. — Просто Санхёк вчера так неожиданно позвонил и попросил забрать их. Я подумал, может, вы там поссорились? — Намджун произносит это без упрёка, скорее с обывательским любопытством. — Эм… Ну, — Сокджин закусывает нижнюю губу, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Он нервно проводит рукой по затылку. — Было небольшое недопонимание. — Ясно, — Намджун мягко хмыкает, и в звуке слышится что-то похожее на понимание. — Ну, ничего, ты же знаешь, Санхёк быстро отходит. — Ага… — Сокджин чувствует себя ужасно неловко. Между ними повисает пауза, которую заполняют лишь призрачные звуки из офиса Намджуна: отдалённые голоса, щелчок компьютерной мыши, стук клавиш. — Кхм, я тогда пойду… — поспешно говорит Сокджин, желая поскорее завершить этот разговор. — Постой, Джин! — вдруг останавливает его Намджун, и его голос приобретает более мягкие, задушевные нотки. — Да? — Я заеду сегодня вечером? Мне нужно кое-что сказать тебе, — произносит он, и в его тоне появляется та самая теплота, то уверенное спокойствие, которые когда-то так сильно влияли на Сокджина. Которые и сейчас заставляют его сердце сделать непроизвольный, тревожный скачок. — Что? — Сокджин сглатывает. — Вечером узнаешь, — интригующе отвечает Намджун. — Это важно. «Важно». От этого слова становится немного тревожно. Сокджин мысленно прикидывает время. Встреча с Тэхеном… — Ну… Хорошо, — он неохотно поджимает губы. — Только ближе к десяти, мне нужно будет по делам съездить днём. — Да, конечно. Без проблем, — легко соглашается Намджун. — До вечера, Джин-и. — До вечера. Сокджин кладет телефон на колени и смотрит на потемневший экран. Ладони стали чуть влажными. В груди что-то неприятно ноет, странно замирает, будто предчувствуя нечто, что может перевернуть всё с ног на голову. Этот звонок, этот тон Намджуна… В нём было что-то от того старого, привычного мира, мира стабильности и понятных, хоть и не всегда счастливых правил. Он трясет головой, словно отгоняя навязчивые мысли. «Нет, не сейчас. Не порть себе всё». Нужно сосредоточиться на хорошем. На Тэхене. На предстоящем вечере, который альфа окутал такой интригой. Взгляд падает на часы. Тэхен написал, что заедет через час. Времени, чтобы привести себя в порядок и прогнать прочь всю эту тревогу, было не так уж много. Сокджин решительно поднимается с дивана и направляется в ванную. Нужно смыть с себя остатки вчерашнего и сегодняшнего волнения. Нужно подготовиться к встрече, которая, он чувствует, может изменить всё.

***

Тэхен, как и было обещано, появился ровно через час. Его белый Hyndai замирает у подъезда. Сокджин выходит на улицу, и прохладный вечерний воздух приятно охлаждает его слегка разгорячённую кожу. Он успел привести себя в порядок: душ снял остатки утренней разбитости, а тёмно-синий свитшот из мягкого хлопка и привычные голубые джинсы помогли вернуть ощущение себя. Через руку он перекидывает куртку — Тэхен настоятельно просил взять её, что вызывало лёгкое недоумение. Куда это они собрались? Дверь пассажирской стороны бесшумно открывается. Сокджин устраивается на кожаном сиденье, щёлкает ремнём и лишь тогда позволяет себе рассмотреть водителя. Тэхен одет почти с ним в унисон: тот же casual style, но выполненный в абсолютно чёрном цвете — чёрная футболка, чёрная куртка на заднем сиденье, чёрные джинсы. Это совпадение заставляет Сокджина на секунду смутиться, будто они стайные подростки. — Ну что, Адамс, куда мы едем? — спрашивает он, сдаваясь под напором любопытства. Тэхен лишь мило улыбается, заводит двигатель, и тот отзывается глухим, мощным рокотом. — Узнаешь, — его ответ такой же, как и утром, мягкий, но не допускающий возражений. Сокджин с театральным вздохом откидывается на подголовник. Смысла допытываться нет. Он просто надеется, что местом назначения окажется что-то спокойное, тихое, где можно прийти в себя. Похмелье отступило, но лёгкая, фоновая головная боль от переживаний и мыслей всё ещё напоминает о себе. Машина трогается с места, и Тэхен уверенно ведет её по вечерним улицам. Его движения за рулём точные, выверенные, почти медитативные. Он управляет автомобилем одной рукой, и Сокджин не может оторвать от него взгляда. Он следит за чёткими линиями его профиля, за расслабленными, но уверенными пальцами на руле, за лёгким движением запястья при переключении передач. Этот альфа кажется идеальным во всём: он варит божественный кофе, готовит как шеф-повар, его вкус в одежде и музыке безупречен. Чёрт, даже машину он водит с такой лёгкой небрежностью, будто родился за рулём. Дорога почти пустынна, и они избегают вечерних пробок. На одном из светофоров машина плавно останавливается. Тишину в салоне нарушает лишь тихий перелив джаза из динамиков. И в этой тишине Тэхен поворачивает голову. Его тёплый взгляд ловит застывший на нём взгляд омеги. — Что? — спрашивает он, чуть приподняв бровь. В уголках его губ играет улыбка. Сокджин решает не увиливать. — Просто пытаюсь понять, в чём твой изъян. — Серьёзно? — Тэхен тихо смеётся, и звук этот такой тёплый и бархатный. — Сознательно ищешь во мне минусы? — Нет, — честно признается Сокджин, и сам удивляется своей искренности. — Но даже если бы искал, вряд ли смог бы что-то найти. Ты… идеален. Идеальный сотрудник, идеальный друг… — он запинается, не решаясь договорить, но смысл висит в воздухе. Идеальный любовник. Тэхен мягко ухмыляется, опустив взгляд на руль, будто смущённый такой прямолинейностью. Затем он медленно протягивает руку и берёт ладонь Сокджина в свою. Его пальцы уверенно переплетаются с пальцами омеги, а большим он нежно проводит по его костяшкам. — У меня есть изъян, — тихо говорит Тэхен, поднося руку Сокджина к своим губам. Его поцелуй на тыльной стороне ладони тёплый, чуть влажный и бесконечно нежный. — Я готов сжечь ради тебя весь мир. Это не минус и не плюс. Это просто… факт. И всё, что происходит между нами, — он поднимает на Сокджина взгляд, полный такой обжигающей серьёзности, что у омеги перехватывает дыхание, — происходит не просто так. Поверь мне. Сокджин чувствует, как по щекам разливается горячая волна смущения. Он поспешно отводит глаза вперёд, как раз в тот момент, когда светофор переключается на зелёный, и машины впереди трогаются. — Тэ… — начинает он, но слова застревают в горле. Тэхен реагирует мгновенно. Он отпускает его руку, чтобы переключить передачу, и снова лёгко нажимает на газ. Машина плавно несётся вперёд. Но через секунду его пальцы снова находят его ладонь, снова сплетаются с ними в крепкий, уверенный замок. Они едут дальше под тихую, меланхоличную мелодию. Тэхен периодически подносит руку Сокджина к губам, оставляя на костяшках лёгкие, почти невесомые поцелуи. Сокджин уже не смотрит на него, он просто уставился в боковое стекло, на мелькающие огни вечернего города. Он по-прежнему не имеет ни малейшего понятия, куда они едут. Но странное, всепоглощающее чувство спокойствия и абсолютного доверия опускается на него. Он доверяет этому альфе. Не умом, а всем своим израненным, осторожным, но всё ещё надеющимся сердцем.

***

Дорога заняла около сорока минут, и чем дальше они удалялись от центра, тем больше Сокджин чувствовал лёгкое беспокойство, смешанное с любопытством. Когда Тэхен, наконец, свернул на аккуратно асфальтированную площадку на самом выезде из города, Сокджин с недоумением уставился в окно. Это место выглядит стильным и продуманным до мелочей, словно страница из журнала о современной архитектуре. В центре площадки стоит низкое здание из матового бетона и тёмного стекла, подсвеченное изнутри тёплым золотистым светом. Яркая неоновая вывеска на корейском и английском гласит: «Vortex Motors». Но больше всего поражает не само здание, а то, что его окружает. Идеально ровный асфальт расчерчен безупречно белыми линиями. И на этих линиях, выстроенные в безукоризненные шеренги, стоят десятки мотоциклов. Они сверкают и переливаются под светом уличных фонарей, как драгоценности на чёрном бархате. Здесь есть мощные круизеры с низкой посадкой, стремительные спортивные байки, готовые сорваться с места, и брутальные внедорожники. Воздух напоён запахами, от которых замирает сердце любого мужчины: свежая резина, дорогая полироль, лёгкий шлейф бензина и масла. Сокджин замирает, и только сейчас, с опозданием в несколько секунд, до его сознания доходит, куда они приехали. Его пальцы непроизвольно вцепляются в ремень безопасности. — Тэхён? — он поворачивается к альфе, и в его глазах читается неподдельное изумление, смешанное с щемящим волнением. Голос дрогнул. — Ты… серьёзно? Тэхен выключает двигатель, и в наступившей тишине его тихий хмык звучит особенно громко. — Вполне, — он отвечает, словно они говорят о походе в кино, а не о месте, которое является для Сокджина чем-то вроде запретного плода. Он немного медлит, изучая реакцию омеги, а затем разводит руками: — Идём. Тэхен легко выпрыгивает из машины, забирая свою куртку, в то время как Сокджин остается сидеть на месте, вцепившись в сиденье, словно оно единственный якорь в этом внезапно перевернувшемся мире. Его взгляд метается по площадке, сердце колотится где-то в горле. Чёрт подери… Он что, действительно… Дверь со стороны пассажира открывается с тихим щелчком. Тэхен стоит снаружи, протягивая руку. Его лицо спокойное, но в глазах читается понимание и твёрдая уверенность. Он видит его панику, но готов её принять. И вопреки всем инстинктам самосохранения, которые кричат «беги!», Сокджин медленно, почти нехотя, поднимает свою дрожащую руку и вкладывает её в сильную, тёплую ладонь альфы. Как только он выбирается из машины, Тэхен мягко, но неотвратимо прижимает его спиной к прохладной, гладкой поверхности. Одна его рука уверенно ложится на талию Сокджина, притягивая его ближе, а пальцы другой нежно поднимают его подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Всё будет хорошо, солнце, — Тэхен говорит так тихо, что это похоже на ласковый шёпот самого ветра. Его губы находятся в сантиметре от губ Сокджина, и от этого дыхание омеги перехватывает. И прежде чем Сокджин успевает что-то ответить, что-то возразить или просто испугаться, Тэхен закрывает это расстояние. Его поцелуй мягкий, но настойчивый, успокаивающий и в то же время полный обещания. Он длится всего несколько секунд, но их хватает, чтобы дрожь в теле Сокджина поутихла, а бешеный ритм сердца начал выравниваться, подстраиваясь под спокойный, уверенный пульс альфы. Тэхен отстраняется первым. Его тёмные глаза внимательно изучают лицо омеги, выискивая в нём признаки паники. Увидев лишь лёгкое смущение и остаточное удивление, он приподнимает уголок губ в той самой своей сокрушительной улыбке. — Идём, — повторяет он, уже отпуская его, но его пальцы сплетаются с пальцами Сокджина в тёплый, надёжный замок. Он ведёт его за собой к сияющему стеклянному входу, не оставляя ему выбора и одновременно давая единственную опору, которая сейчас так нужна. Внутри помещение просторное и стильное, пахнет свежесваренным кофе и кожей. Сокджин замирает у входа, его взгляд скользит по блестящей стойке мерча с футболками и аксессуарами, по удобным диванам для ожидания. Всё кричит о дорогом хобби и определённом статусе. — Подожди меня здесь, — мягко просит Тэхен, отпуская его руку. Его прикосновение исчезает, оставляя ладонь Сокджина внезапно холодной. Сокджин лишь молча кивает, чувствуя себя немного потерянно. Он наблюдает, как альфа уверенной походкой проходит мимо кассы, кивает знакомому администратору и исчезает за дверью с табличкой «Staff Only», оставляя его наедине с тихим гудением вентиляции и собственным тревожным сердцебиением. За той дверью, в царстве запахов машинного масла, металла и бензина, Тэхена уже ждет владелец, мужчина лет сорока с добродушным, но уставшим лицом механика. — О, Тэхён, здорово, дружище! — он откладывает ветошь и улыбается, протягивая для рукопожатия, но потом, вспомнив о грязных ладонях, лишь хлопает альфу по плечу. — Здравствуй, хён, — кивает Тэхен с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. — Я за ключами. — Да, я так и понял, — мужчина поворачивается к стеллажу с ключами и снимает один комплект с ярлыком. — Вот, правила ты знаешь, — он протягивает ключи, и в его глазах мелькает искорка делового предупреждения. — Даже если разобьёшься, всё равно придётся платить за мотоцикл. Страховка не покрывает лихачество. — Конечно, помню, — Тэхен уверенно берёт ключи, их холодный металл приятно отзывается в его ладони. — Спасибо, хён. — Не за что. Будь осторожен. И с пассажиром там, — кивает владелец в сторону зала. — Конечно. До встречи! — Давай, удачи! Тэхен быстро возвращается в зал и сразу же находит Сокджина. Тот не сдвинулся с места, застыв посреди блестящего мерча, как оленёнок в свете фар. Его взгляд, полный тревоги, но и неподдельного любопытства, скользит по шлемам, перчаткам, по плакатам на стенах. — Идём за мной, — говорит Тэхен, снова беря его за руку. Его пальцы тёплые и уверенные. Он ведет омегу в другую сторону, в небольшой отдельный гараж, отгороженный от основного пространства. Там, под одинокой лампой, стоит он. Это не блестящий музейный экспонат, а нечто иное. Мотоцикл цвета матовой ночи, низкий, приземистый, с классической круглой фарой, похожей на всевидящее око, и изящно изогнутым баком. Он не сверкает, а словно поглощает свет, источая тихую, сдержанную, почти хищную силу. — Это Kawasaki Z900 RS, — голос Тэхена звучит почти благоговейно. Он подходит и проводит ладонью по бензобаку, словно гладя любимого зверя. — С виду — джентльмен в чёрном костюме. Но стоит открыть ему дроссель… Он помнит все дороги, по которым носились его предки. — Ты никогда не говорил, что увлекаешься мотоциклами, — Сокджин произносит это шёпотом, оставаясь в двух метрах, как будто боится спугнуть железного зверя. — Я… думал покончить с этим, — Тэхен хмыкает, и в его голосе послышалась лёгкая грусть. — Это опасно. Безрассудно. Но… — он оборачивается к Сокджину, и в его глазах горит тот самый огонь, — оказалось, это непосильная для меня задача. Он легко перекидывает ногу через седло, поймав равновесие. Затем берет со стеллажа два шлема — один матово-чёрный, второй — с затемнённым визором. Второй он протягивает Сокджину. Тот с опаской смотрит на шлем, словно ему предлагают надеть на голову змею. — Не бойся, — голос Тэхена становится мягким, убеждающим. — Я договорился с ним о взаимном уважении. Я буду слушать его, а он — меня. Всё будет хорошо. Поверь мне. Сокджин сжимает губы, сделав неуверенный шаг вперёд. Он берет шлем. Он на удивление лёгкий. Сделав глубокий вдох, пытаясь заглушить панику, омега с усилием надевает его на голову. Мир сужается до приглушённых звуков и собственного тяжёлого дыхания. Его пальцы, дрожа, пытаются застегнуть ремешок под подбородком, но никак не могут попасть в пряжку. — Иди сюда, — Тэхен мягко рассмеялся, взяв его за запястье и подтянув к себе. — Приподними голову. Сокджин послушно запрокидывает голову, чувствуя, как пальцы Тэхена ловко и уверенно управляются с застёжкой. Щелчок звучит оглушительно громко в тишине шлема. Затем Тэхен надевает свой шлем, сделав это одним отработанным движением, и опускает тёмный визор. Он превращается в таинственного, неузнаваемого пилота. Он кивает на место позади себя. Сокджин делает ещё один глубокий, решающий вдох, сжимает в ладонях рукава своей куртки и неуверенно, почти неловко, закидывает ногу через седло. Мотоцикл слегка качнулся под его весом, и Сокджин инстинктивно вцепился в боки Тэхена. Тот находит его руки и крепко сцепляет их на своём животе, прижав ладони Сокджина к себе. Омега льнёт к его спине, чувствуя сквозь куртку твёрдые мышцы и тепло. Тэхен поворачивает ключ. Приборная панель оживает, загорается оранжевыми огоньками. Он нажимает на кнопку стартера. Мотор заводится с низким, басовитым, яростным рокотом, который отзывается вибрацией в каждом мускуле, в каждой косточке Сокджина. Мотоцикл задрожал под ними, как живой, готовый к прыжку. Сокджин жмурится, мысленно молясь лишь об одном — не отключиться от волнения прямо здесь, в гараже. Тэхен плавно отпускает сцепление, добавляет газу, и они трогаются. Медленно, почти бесшумно они выкатываются из гаража, мимо удивлённого администратора, и направляются к выезду. Они поворачивают не в сторону залитого огнями города, а на пустынную загородную трассу, уходящую вглубь наступающих сумерек. Фонари остаются позади, и их сменяет багровое, полыхающее закатное небо, раскинувшееся над бескрайними полями. Сокджин, всё ещё цепляясь за Тэхена, поднимает голову и сквозь затемнённое стекло визора ловит взглядом это прощальное, величественное зрелище. И в этот момент паника начинает понемногу отступать, уступая место чему-то новому, щемящему и прекрасному.

***

Воздух в ванной густой и влажный, парит, наполненный терпким ароматом лаванды и ванили от пены, которая, словно пушистое облако, покрывает воду почти до самого подбородка. Чонгук откидывает голову на прохладный краешек ванны, но даже ласковое тепло воды и уютная пена не могут смыть тяжесть, давившую на грудь. Он проводит рукой по воде, наблюдая, как воздушные пузырьки сливаются и лопаются на его коже — мимолётные и хрупкие, точно его собственное спокойствие. — И теперь я совершенно не понимаю, как… Боже мой, как быть со всем этим, — его голос звучит приглушённо, утонув в гуле вытяжки, и он устало вздыхает, закрывая глаза. Этот час уединения после бурного «сексуального заезда» с альфой был ему нужен как глоток воздуха. Не только чтобы смыть с себя липкие следы пота и смазки, но и чтобы попытаться отмыть мучительную нерешительность, разъедавшую его изнутри. На том конце провода Юнги сочувственно вздыхает. Звук стилуса, скользящего по планшету, на мгновение затихает. — В любом случае вы не сможете долго скрывать свои отношения, — голос друга звучит мягко, но уверенно. — Когда-то вам придётся рассказать об этом. И, кажется, Чимин решил, что чем раньше, тем лучше. — А я думал, может, подождать, — признается Чонгук, и его пальцы снова принимаются бесцельно перебирать пену, создавая маленькие воронки. — Вдруг чувства Джисона угаснут сами собой? Смолкнут. — А они хоть как-то угасают? Он пишет? Звонит? Чонгук непроизвольно поджимает губы, его взгляд тревожно скользит к закрытой двери. Глупое, иррациональное чувство, что Чимин стоит за ней и подслушивает, заставляет сердце биться чаще. Но он точно знает — альфа спит, вымотанный буйством своего же гона. — Он… — голос омеги становится шепотом, едва слышным над журчащей водой. — Он пишет. Каждый день. И звонит. Но я… я не отвечаю. — Чимин в курсе? — вопрос звучит резко, по-деловому. — Нет! — отвечает Чонгук почти мгновенно, с внезапным приступом паники, от которой ноет под ложечкой. — Нет. Уведомления… я убрал. Звонок на беззвучном. — Чёрт, может, стоит поговорить об этом с Чимином? Он наверняка придумает что-то. Может, рассказать позже или поговорить с отцом, но не заявлять в лоб о ваших отношениях. — Ты тоже думаешь об этом? — горькая ухмылка трогает его губы, и Юнги на другом конце замолкает, слышно лишь его задумчивое дыхание. — Что я могу стать яблоком раздора для них? Это логично. Я сам виноват, что затянул отношения с Джисоном, да и вовсе, что начал их. — Но… — Юнги делает паузу, подбирая слова. — С другой стороны, если бы не Джисон, ты бы не смог познакомиться с Чимином. И эта правда ранит больнее любого упрёка. Если бы не воля старшего Пак, в его жизни никогда не появился бы этот своенравный, невыносимый и такой бесконечно родной альфа. Тот, чей один взгляд, одна улыбка заставляют кровь бежать быстрее, а мир — играть новыми красками. Впервые за долгие годы Чонгук может быть собой — без масок, без притворства, чувствуя настоящее тепло и радость, пусть даже их дороги начались с абсурдного, лживого контракта. — Чёрт, хён… — шепчет он, сжимая веки, пытаясь выдавить нахлынувшую тоску. — Я сейчас просто утоплюсь в ванной, чтобы ничего не испортить. — Суицид — не выход, дорогой, — фыркает Юнги, но в его голосе сквозь шутку пробивается забота. — Особенно из-за двух упрямых альф. Они и сами разберутся. — Говорит человек, который из-за ревности готов перегрызть глотку любому омеге, который посмотрит в сторону его Хосока, — с лёгкой ухмылкой парирует Чонгук. — Эй, отстань! — он фальшиво возмущается, не сдерживая смешка. — Ты бы видел, как этот белобрысый чертёнок вился вокруг него! Трогал за бицепс, восхищался, как рубашка на нём сидит… Прямо на совещании! — Он же новый сотрудник, который просто пытался подружиться, — смеётся Чонгук, и на мгновение тяжесть отступает. — И кстати, «белобрысый»? Хён, ты сам-то у нас белоснежный. Ладно тебе, хён, я уверен, что Хосок никуда от тебя не денется. Он ведь уже взрослый мальчик. — Да, — мычит Юнги, и в его голосе сквозит лёгкая грусть. — Надеюсь на это. — Кстати, как дядя? Не говорил, когда вернётся? — переводит тему Чонгук. — Говорил, что летит с твоим отцом в Тайланд, — отвечает тот невинно, и это звучит как удар под дых. — Чего? — хмурится Чонгук, почувствовав ком где-то в горле. — Не думаю, что господин Чан останется тут надолго. Вы давно не общались? — Последний раз он звонил мне в прошлом месяце, просил о встрече. Не хочу его видеть. Чонгук не жалеет о своём решении не общаться с единственным родителем, потому что принял его очень давно и по очевидным причинам. Он простил его, но это не значит, что он любит его и хочет построить их отношения заново. Его отец не был жалостлив к нему и не ставил единственного сына ни во что, так с чего бы Чонгуку хотеть с ним снова сблизиться? — Слушай, а давай сходим в бар как-нибудь? Позовём Джина, напьёмся. Давно втроём не сидели. — Да, я согласен, — кивает омега, вспоминая их вечера в караоке, когда они, пьяные в зюзю, поют либо самые страдальческие, либо самые заводные песни. — Кстати, давно видел его? — Буквально вчера пили с ним. — Боже, они ещё и без меня бухают. — Ты у нас на романтическом побеге, — парирует Юнги. — Ради того, чтобы с вами встретиться, я готов с этого острова пешком прийти. — Хорошо, в следующий раз так и сделаешь, — улыбается друг, устало прикрывая глаза. — У Сокджина тоже сейчас не лёгкий период в жизни. Двойняшки узнали про Тэхёна. Выступили резко против. — О, чёрт, — вздыхает Чонгук, мысленно посылая своему другу всю свою поддержку. — Бедный Джин-хён. И что же он будет делать? — Не знаю, — пожимает плечами тот, вспоминая разбитое состояние Сокджина. — Намджун всё ещё хочет вернуть семью, как и двойняшки. Тэхён тоже не хочет его отпускать. Но, если честно, я переживаю, что он может сделать неправильный выбор. Не в свою пользу. — Будем надеяться на то, что наш хён не ошибётся. Он слишком много пережил, чтобы ещё больше страдать после. — Да, ты прав. Батарея на телефоне предательски мигнула красным. Грусть, тихая и знакомая, накатывает снова. — Ладно, хён, мне пора. Завтра рано возвращаться в Пусан. — Хорошо, доброй ночи, Чонгук-и, — уже сонно бубнит омега, лёжа под одеялом и с закрытыми глазами. — Не переживай, мы что-нибудь придумаем. — Спасибо, хён. Доброй ночи. Экран гаснет. Тишина в ванной становится вдруг громкой, давящей. Чонгук проводит мокрыми ладонями по лицу, смывая невидимые следы усталости и беспокойства. Он медленно поднимается, и тёплая вода ручьями течёт с его тела, смывая пену, но не тяжёлые мысли о будущем, о Чимине, о Джисоне, об отце. Каждый возможный сценарий, который он прокручивал в голове, заканчивался катастрофой. Вернувшись в спальню, он чувствует, как воздух до сих пор пропитан их смешанными запахами — сандалом, морем и чем-то неуловимо своим, общим. Чимин спит на животе, повернувшись лицом к его стороне кровати. Одна рука бессильно свесилась с края, другая была заправлена под подушку. Одеяло сползло, обнажив гладкую, загорелую спину, испещрённую свежими царапинами — отметинами их недавней страсти. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, серебрил его волосы и рельеф мышц. Чонгук задержал дыхание, боясь потревожить его, и скользнул под одеяло на своё место. Он не сводит глаз с альфы: с расслабленных, смягчённых сном черт, с приоткрытых пухлых губ, которые он так обожает целовать. В этом лице не осталось и следа от доминантного, уверенного в себе альфы — только безмятежность и глубокая уязвимость. Осторожно, кончиками пальцев, Чонгук приподнимает одеяло и укрывает голые плечи Чимина, почувствовав под пальцами тепло его кожи. Он поворачивается на другой бок, спиной к альфе, пытаясь унять хаос в душе, и закрывает глаза, но сон не идёт. Через мгновение тяжёлая, тёплая рука ложится на его талию. Чимин, не просыпаясь, инстинктивно притягивает его к себе, прижав спину омеги к своей груди. Его дыхание ровное и горячее на затылке Чонгука. Затем следует сонный, неосознанный поцелуй в основание шеи — мягкий, влажный и бесконечно нежный. Ни слова не было сказано. Но в этом простом, животном жесте — в этом инстинктивном стремлении обнять, прижать, защитить даже во сне — было больше утешения и уверенности, чем в тысяче слов. Напряжение окончательно покидает тело Чонгука. Он расслабляется в этих сильных объятиях, кладет свою руку на руку альфы на своём животе и, наконец, позволяет себе уснуть, убаюканный стуком сердца Чимина у себя за спиной.

***

Первые несколько минут Сокджин провёл в оцепенении, в состоянии чистого, животного ужаса. Его мир сжался до точки: спина Тэхена, неистовый рёв мотора, вырывающийся где-то под ним, и бешеный вихрь, яростно бьющий в ноги. Пальцы впились в куртку альфы так, что суставы забелели от напряжения. Каждый поворот, каждый лёгкий наклон казались немыслимым акробатическим тройным сальто прямо над пропастью бездны. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая даже вой ветра. Но потом… потом что-то щёлкнуло. Не снаружи, а внутри. В самой глубине его сознания, зажатой тисками страха. Тэхен вёл мотоцикл не просто уверенно — он вёл его с какой-то врождённой, почти медитативной грацией. Его движения были плавными, предсказуемыми, абсолютно точными. Он не бросал вызов дороге, а танцевал с ней, чувствуя каждый её изгиб, каждую неровность. И этот безупречный контроль начал медленно, по капле, растворять ледяной ком страха в груди Сокджина. Он сделал первый осознанный, глубокий вдох. Не прерывистую судорожную попытку глотнуть воздуха, а полный, очищающий вдох. И вдохнул он не просто воздух. Он вдохнул запах раскалённого на солнце асфальта, сладковатый аромат полевых трав, свежесть наступающего вечера и тёплый, пряный шлейф парфюма Тэхена, доносившийся из-под воротника его куртки. И тогда до него дошло. Это была не просто скорость. Это было нечто гораздо большее. Это была свобода. Ветер, свистящий в ушах, срывал с него всё, как шелуху. Он смывал тревоги о неоплаченных счетах, воспоминания о подростковых истериках Санхёка, тяжёлый груз звонка от Намджуна. Он стирал всё это, как мощная волна стирает сложные надписи на влажном песке. Оставалось только чистое, обжигающе яркое «сейчас». Бегущая навстречу лента дороги. Твёрдая, надёжная спина. И бескрайнее небо, полыхающее над головой алым, розовым и золотым. Тэхён, словно чувствуя его прозрение, сбросил газ совсем ненамного. Рёв мотора сменился низким, бархатным ворчанием, и скорость перестала быть пугающей гонкой, превратившись в плавное, почти невесомое скольжение. Оно было похоже на парение птицы, поймавшей восходящий поток и замершей в блаженной неге. И Сокджину захотелось… расправить крылья. Он всё так же держался за Тэхёна, но теперь его хватка изменилась. Это не была хватка утопающего, впивающегося в спасительную соломинку. Это было крепкое, уверенное объятие, желание быть с ним одним целым в этом полёте, чувствовать каждый мускул его спины, каждое движение в унисон. Он откинулся назад, всего на пару сантиметров, выпрямив спину и гордо подняв подбородок. Его поза говорила не о защите, а о принятии. О доверии. Он не мог раскинуть руки, зато мог расправить плечи, сбросив с них невидимый груз лет. Он не чувствовал ветер в волосах, зато чувствовал, как его шлем будто растворялся, становясь не клеткой, а продолжением его самого, обтекаемым скафандром, созданным для этого момента, для этой скорости. Он запрокинул голову, и через тонированное забрало наблюдал, как мелькают верхушки сосен, будто кланяющиеся ему в ноги, как огромное небо раскалывается надвое — на уходящую в чернильную тень землю и на полыхающий наверху пожар заката, где сталкивались пурпур, золото и алое. Он не был наблюдателем. Он был внутри этого потока, защищённый, но абсолютно свободный. И он… засмеялся. Тихий, счастливый, почти недоуменный смех вырвался из его губ и отдался глухим, ликующим эхом внутри шлема, смешавшись с ровным гудением мотора — самым прекрасным дуэтом в его жизни. Это был не крик освобождения, а тихий, восторженный выдох, который никто, кроме него, не услышал. Он парил. Его душа, наконец-то, раскинула руки-крылья, в то время как тело оставалось в безопасности, безраздельно доверяясь тому, кто был его якорем, его проводником, его альфой в этом безумном и прекрасном полёте. Они остановились на самой кромке обрыва, куда вела узкая серпантинная дорога. Позади осталась трасса, внизу простиралась долина, утопающая в вечерних тенях, а впереди, будто на ладони, раскинулось всё небо, полыхающее алым, золотым и сиреневым. Последние лучи солнца цеплялись за горизонт, окрашивая всё вокруг в волшебные, почти нереальные тона. Мотор затих, и наступила оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в траве и бешеным стуком сердца в ушах Сокджина. Он осторожно, будто боясь расплескать переполнявшие его ощущения, спрыгивает с мотоцикла. Пальцы его дрожат, когда он расстёгивает ремешок и снимает шлем. Прохладный ветерок приятно охлаждает его разгорячённое лицо. Всё его тело вибрирует от адреналина, кровь поет в жилах, заставляя чувствовать себя молодым, сильным, живым. По-настоящему живым. Тэхён тоже снимает шлем, встряхивает головой, и его тёмные волосы рассыпаются по лбу. Он смотрит на Сокджина с такой мягкой, такой безудержно счастливой улыбкой, что по телу омеги снова бегут мурашки. В его взгляде читается не только нежность, но и тихая, глубокая гордость — гордость за то, что он смог подарить ему это чувство. — Это было… потрясающе, — выдыхает Сокджин, его голос звучит тихо и немного хрипло от ветра и переполнявших его эмоций. Он протягивает свой шлем Тэхёну. — Я ещё никогда не чувствовал себя таким… Он замолкает, потому что слов просто нет. Ни одно слово не может описать этот коктейль из восторга, абсолютной свободы, безумия, силы и щемящей, почти болезненной нежности, что бродит у него в крови. — Я понял, — кивает Тэхён, и его смех звучит легко и счастливо. Он прекрасно понимает. Понимает без слов. Он тоже слезает с мотоцикла, аккуратно ставит его на подножку и закрывает расстояние между ними. Они оказываются в объятиях друг друга одновременно, словно это самое естественное движением в мире. Сокджин прижимается щекой к его кожаной куртке, чувствуя под ней быстрое, ровное биение сердца альфы, в унисон с собственным бешеным ритмом. Они стоят так, прикрыв глаза, вдыхая запах друг друга — ветра, скорости, кожи и чего-то неуловимого, что было просто их. Этот момент настолько идеален, что хочется остановить время, продлить его до бесконечности. Тэхён мягко проводит пальцами по его взъерошенным ветром волосам, утыкается носом в его шею, вдыхая самый дорогой для него на свете запах — запах своего омеги. И не может сдержать счастливой улыбки. Они слегка отстраняются, всего на сантиметр, чтобы увидеть лица друг друга. Сокджин смотрит на него, и его глаза сияют такой искренней, такой бездонной благодарностью, что Тэхён не может устоять. Он наклоняется и ловит его губы своими. Этот поцелуй нежный, сладкий и в то же время неистово страстный. Это не просто поцелуй; это продолжение полёта. Язык Тэхёна ласково скользит по его пухлым губам, прося разрешения войти, и встречается с таким же жаждущим ответом. Сокджин откидывает голову, открываясь ему ещё больше, и притягивает альфу ближе, вцепившись пальцами в его волосы на затылке. Тэхён сдавленно выдыхает через нос, его дыхание становится прерывистым. Он ладонью касается щеки Сокджина, проводя большим пальцем по его скуле с такой нежностью, что у омеги перехватывает дыхание. Этот поцелуй не про животную страсть. Он про благодарность. Про доверие. Про всё то безумие и ту красоту, что связали их вместе и привели на этот край света. Тэхён отстраняется первым, тяжело дыша. Он прижимается лбом ко лбу Сокджина, закрыв глаза. Его следующие слова идут из самой глубины души, вырываются наружу с тихим, прерывистым выдохом. — Я люблю тебя, Сокджин. Омега ощутимо замирает. Всё его тело напрягается. Он медленно размыкает губы, чтобы что-то сказать, но слова застревают в горле. — Тсс, — Тэхён мягко останавливает его, не открывая глаз. — Не говори ничего. Просто… прими это. Пожалуйста. Он не требует ответа. Не ждет его. Он просто отдает. Дарует ему свою любовь как факт, как самую главную истину этой горы, этого заката, этого момента. Сокджин ничего не отвечает. Он не поднимает глаз, не смотрит на альфу. Он лишь стоит, чувствуя тепло его лба на своём, слышит его прерывистое дыхание и сокрушительную тишину, повисшую между ними. Он знал, что этот день настанет. Где-то в глубине души он всегда это знал. Но он не был к этому готов. И та безмерная благодарность, что он чувствует к Тэхёну в этот миг, была не только за полёт, но и за это — за право помолчать. За право просто принять, не давая ничего взамен. Пока что. Это важно. Для них обоих.

***

Домой Сокджин вернулся уже затемно, без десяти десять. Воздух был прохладен, а в груди — странно пусто после того освобождающего полёта. И эта пустота мгновенно заполнилась тяжёлым, знакомым камнем, когда он увидел фигуру, прислонившуюся к косяку его двери. — Оу, ты только вернулся, — раздаётся спокойный, ровный голос Намджуна. Сокджин поджимает губы, делая вид, что ищет ключ в кармане, лишь бы не встречаться с ним глазами. — Чего стоишь? Ключ потерял? — Я просто не взял его, думал, ты уже дома, — отвечает Намджун, пока омега открывает дверь и заходит первым. — Где был? Вопрос повисает в воздухе прихожей. Сокджин молчит, снимая куртку и аккуратно вешая её на вешалку. Он чувствует на себе взгляд, тяжёлый и оценивающий. Они проходят на кухню, где Сокджин щёлкает выключателем. Яркий свет болезненно ударяет по глазам, отчего он на мгновение жмурится. Он подходит к раковине, наливает себе стакан воды и делает несколько глотков, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло. Он не отвечает на вопрос, а спешно задаёт свой, повернувшись к Намджуну спиной: — Что ты хотел сказать? Намджун тихо, почти грустно усмехается уголком губ. Он принимает его уклончивость как данность. Присаживается на стул, разворачивается к Сокджину и складывает руки перед собой. Пауза затягивается, становясь всё более тягостной и невыносимой. Сокджин чувствует, как по спине бегут мурашки. — Меня пригласили работать в Сеул, — наконец произносит Намджун, опуская взгляд на свои сцепленные пальцы. — В совершенно другую сферу. Руководителем отдела. — Вау… — тихо выдыхает Сокджин, отставляя стакан. Звон стекла о столешницу звучит оглушительно громко. — Ну, и что? Ты согласился? — Они дали мне время подумать. Месяц, — альфа поднимает глаза на омегу, который замирает, оперевшись поясницей о край стола. Его пальцы вцепились в столешницу так, что побелели костяшки. — Сокджин. — Что? — голос его дрогнул. — Ты ведь знаешь, что я никуда без вас не уеду, — Намджун поднимается с места и начинает медленное, неотвратимое движение вперёд. Сокджин инстинктивно отступает на шаг назад, но упирается спиной в столешницу. Бежать некуда. — И что ты хочешь этим сказать? — Сокджин выгибает бровь, выставив вперёд ладони, когда Намджун останавливается в паре сантиметров от него. — Что ты делаешь? — Скажи, что уедешь со мной, — тихо, почти умоляюще произносит альфа. Его взгляд полон такой надежды, что у Сокджина сжимается сердце. — Мы сможем начать всё заново. В другом городе, в другой квартире. Дети будут с нами, как и всегда, Джин-и. Мы снова станем семьёй… Он говорит это так искренне, так проникновенно, что Сокджин физически ощущает его боль, его сожаление, его метания. — Но… — нервно сглатывает Сокджин. Он чувствует учащённый пульс Намджуна даже сквозь ткань рубашки. — Намджун, ты ведь понимаешь, что не всё так просто. — Я знаю, родной, — шепчет он, глядя в самые любимые глаза, которые знает много лет. — Знаю. Я готов на всё ради вас. Ради тебя, Джин. Я люблю тебя. Я был таким идиотом, прости меня, прошу. Давай начнём всё сначала. Я смогу исправиться. Я стану лучшим мужем и отцом. — Ты уже прекрасный отец, Намджун, — тихо говорит Сокджин, и в этих словах нет ни капли сомнения. — Тогда вернись ко мне, — снова просит альфа, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. Его дыхание становится горячим на лице Сокджина. — Я… Я не знаю… — шёпотом признается омега, опуская голову и закрывая глаза. — Намджун, я правда… Он замолкает, почувствовав, как его щёку касается ладонь и приподнимает его лицо. Намджун так близко, что Сокджин может разглядеть каждую морщинку у его глаз. И прежде чем он успевает что-то сказать, губы Намджуна касаются его. Сокджин чувствует, как по щекам катятся предательские слёзы. Намджун нежно смахивает их большими пальцами, не прекращая мягко, почти с благоговением целовать его. Это поцелуй-воспоминание, поцелуй-ностальгия по тому, что было. — Намджун… — пытается протестовать Сокджин сквозь поцелуй, упираясь ладонями в его плечи. В ответ грубая, знакомая ладонь скользит по его предплечью, к запястью, мягко поднимает его руку и обвивает вокруг своей шеи. И Сокджин… повинуется. Он обнимает его за шею, ответив на поцелуй, позволив старой, глупой памяти тела взять верх над разумом. Намджун придвигается ещё ближе, хватает его за бёдра и усаживает на твёрдую столешницу. Его тело, предательски знакомое с этими прикосновениями, отзывается на них мурашками, дрожью, вспышками тепла. Руки Намджуна забираются под мягкий свитшот, касаются горячей кожи, и Сокджин ахает. Его разум кричит, что это неправильно, что нужно остановиться, но тело сладко предается давно забытым ласкам. Намджун спускается поцелуями к шее, к ключице, и Сокджин запрокидывает голову, закрыв глаза… И тут его пронзает. Нет. — Намджун, прекрати, — его голос звучит хрипло, но твёрдо. Он отпускает его голову. Тот замирает, его дыхание обжигает кожу на шее. — Мы не должны этого делать. Альфа медленно отстраняется, но не отходит, оставив ладони на его бёдрах. Его взгляд полон боли и непонимания. — Прости, но это неправильно, — повторяет Сокджин, глядя ему прямо в глаза. — Мы мужья, Джин… — пытается возразить Намджун, но в его голосе уже нет прежней уверенности. — Мы бывшие мужья, Намджун, — тихо, но неумолимо говорит Сокджин. — Мы не сможем построить что-то там, где уже всё развалилось. — Боже… — Намджун сдавленно вздыхает, и в его глазах мелькает давно знакомое раздражение, с которым Сокджин жил много лет. И в этот момент сердце Сокджина замирает, потому что из прихожей доносится звук открывающейся и тут же захлопывающейся двери. Через секунду в проёме кухни, как материализовавшийся кошмар, возникает Тэхён. — Джин, ты забыл свой… — он замирает на полуслове. Его взгляд, такой тёплый и живой ещё несколько часов назад, теперь становится ледяным. Он скользит взглядом по Намджуну, вклинившемуся между раздвинутых ног Сокджина, по его рукам, всё ещё лежащим на бёдрах омеги, по запрокинутой голове омеги и его чуть приподнятом свитшоте. Тэхён застывает, и Сокджин видит, как по его лицу пробегает тень боли, ревности и глубочайшего разочарования. Он ищет в его глазах объяснение, оправдание, хоть что-то… но находит лишь пустоту и ужас. — Тэ… — едва выдыхает Сокджин, но тут от него отходит Намджун, с невозмутимым видом окинув взглядом обоих. — Ах, вот в чём дело, — он горько усмехается, глядя на Сокджина. — Значит, это он тот самый альфа, который подвозил тебя до дома, — он поворачивается к Тэхёну, оценивающе оглядев его с ног до головы. — Бариста. Я бы даже не подумал на тебя, если честно. Тэхён продолжает молчать. Молчание его громче любого крика. Его сжатые кулаки, напряжённая челюсть, горящий взгляд — всё говорит о ярости, которую он сдерживает лишь усилием воли. Ради Сокджина. Только ради него. — Вы уже спали? — ядовито, назло бросает Намджун, явно пытаясь вывести его из себя. — Не твоё дело, — Тэхён выдавливает сквозь зубы, и каждое слово похоже на удар кинжала. Намджун кивает с притворной небрежностью. — Хорошо, не буду мешать. И он просто уходит. Проходит мимо Тэхёна, как будто ничего не произошло, оставив за собой тяжёлый шлейф разрушенного доверия. Тэхён с силой тряхнул головой, словно отгоняя накатившую волну ярости и боли. Его взгляд снова падает на Сокджина. Тот всё так же сидит на столе, съёжившись, опустив глаза в пол, выглядевший абсолютно разбитым и потерянным. Тэхён молча подходит к столу. Кладёт на него забытый в машине телефон Сокджина. Разворачивается и уходит. Не сказав ни слова. Не хлопнув дверью. Дверь закрывается с тихим, вежливым щелчком, который звучит громче любого хлопка. И Сокджин остаётся в оглушительной, давящей тишине, в которой единственное, чего ему хочется, — это провалиться сквозь землю от стыда, боли и осознания того, что он только что потерял что-то очень важное. Что-то хрупкое и настоящее, что ему подарили сегодня под закатом. И что он, возможно, уже не сможет вернуть.