The Busan: matters of the heart

С того дня, как Чонгук вернулся домой, прошло почти две недели. Четырнадцать долгих дней, за которые они с Чимином смогли украсть лишь один короткий вечер. Бизнес поглотил альфу целиком, оставив Чонгуку лишь редкие сообщения и смайлики в ответ на его тоскливые «скучаю». Расстроен ли он? Это слишком мягкое слово. После рая на Чеджу, где они дышали в унисон, эти две недели разлуки были для Чонгука настоящей ломкой. Он скучал по Чимину каждой клеточкой своего тела, каждой фиброй души, и уже всерьёз подумывал ворваться в его офис, но мысль о возможной встрече с Джисоном и ненужных проблемах для альфы тут же охлаждала его пыл. Поэтому, когда сегодня утром Чимин написал, что вечером окончательно свободен, у Чонгука внутри будто фейерверк взорвался. Предвкушение щекотало живот стаей порхающих бабочек, заставляя улыбаться своему отражению в зеркале без всякой причины. Он готовился к этому вечеру как к священному ритуалу. Надел новое кружевное бельё, купленное специально для альфы, — чёрное, пикантное, от которого по коже бежали мурашки стыда и волнения. Сделал маску для лица, тщательно уложил волосы, чтобы они лежали идеально небрежными прядями. Каждая деталь должна была быть безупречной. Взгляд на часы. Осталось десять минут. Чонгук поправляет сползающую шелковую лямку топа, выглядывающую из-под матового чёрного пиджака, и вдевает в мочки ушей серьги-кольца — минималистичные и брутальные. Образ «рокового любовника», похитителя сердец. Сегодня он настроен украсть одно-единственное, но самое главное сердце — снова и навсегда. Тихая вибрация телефона на столе отзывается громким стуком в груди. Чонгук берёт трубку, не в силах сдержать улыбку. — Алло? — его голос звучит чуть сдавленно от волнения. — Детка, ты готов? Я уже возле твоего дома, — голос Чимина мягкий, в нем сквозит та самая, знакомая до боли, теплота. Как он может звучать так бодро, спя по четыре часа в сутки? — Да, минуту, я уже выхожу, — обещает Чонгук, ловя свое отражение в темном экране телефона. — Я жду. Сбросив звонок, Чонгук глубоко вдыхает, словно это было его первое свидание с Чимином. Воздух наполняется ароматом его любимых духов — недорогих, с запахом «обычной чистоты», как он сам их называет, но именно этот свежий, почти по-весеннему прозрачный шлейф идеально дополняет его сегодняшний образ. Последний взгляд в зеркало: черный пиджак, белые брюки с завышенной талией, подчеркивающие линию бедер. Идеально. Бросив последний оценивающий взгляд в зеркало — на возбуждённого, сияющего юношу с горящими глазами — Чонгук выходит из квартиры. Лифт спускается мучительно медленно; каждая секунда кажется вечностью. Нетерпение заставляет кровь бежать быстрее, и он уже готов выбежать из кабины, едва двери холла разъезжаются. И тогда он видит его. Чимин стоит, прислонившись к машине, заложив руки в карманы брюк. Его черный костюм сидит безупречно, а бабочка на шее добавляет образу элегантности и… недосягаемости. Но эта недосягаемость разрушается в тот же миг, как их взгляды встречаются. Усталое лицо альфы озаряет медленная, бесконечно нежная улыбка, которая достигает его глаз, заставляя морщинки в их уголках танцевать. В этом взгляде вся тоска прошедших недель. Чонгук буквально вылетает из двери, и расстояние между ними исчезает за несколько быстрых шагов. Он врезается в объятия альфы, который ловит его с таким же облегчением, с такой же силой. Чимин прижимает его к себе крепко-крепко, будто боится, что это мираж. Щека Чонгука прижимается к прохладной ткани пиджака, но сквозь нее он чувствует знакомое тепло и стук сердца — ровный, успокаивающий ритм его вселенной. — Я тоже скучал, детка, — шепчет Чимин прямо ему в волосы, его губы касаются виска в лёгком, дымчатом поцелуе. Он закрывает глаза, глубоко вдыхая запах Чонгука, как будто пытаясь надышаться на две недели вперёд. Они стоят, не двигаясь, несколько вечных секунд. Мир сужается до точки соприкосновения их тел. Отстраняться совсем не хочется; это объятие словно глоток воздуха после долгого пребывания под водой. — Давай останемся так стоять навсегда… — бормочет Чонгук ему в грудь, и его слова вызывают тихий, хриплый смешок альфы, от которого по спине омеги бегут приятные мурашки. — Хорошо, — просто отвечает Чимин. Омега отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза альфе, и его губы трогает мягкая, сияющая улыбка. В темных зрачках Чимина он видит свое отражение — и целый океан обожания, бесконечного и безоговорочного. Сердце Чонгука екает от переполнявшего его чувства. Чимин, не отрывая взгляда, медленно подносит руку к его лицу. Кончики пальцев альфы едва касаются кожи виска, чтобы убрать непослушную прядь волос, но не останавливаются на этом. Большой палец задерживается на нежной коже, проведя по линии скулы легким, почти невесомым движением. Это прикосновение такое бережное, словно альфа боится повредить хрупкую драгоценность. — Ты выглядишь невероятно, — заявляет альфа, и его взгляд, тёплый и тягучий, как мёд, медленно скользит по фигуре Чонгука с ног до головы. — У меня самый красивый омега на свете. И я готов говорить тебе это вечно. Чонгук морщит нос, пытаясь скрыть смущение, но тёплый румянец всё равно заливает его щёки. Эти слова согревают изнутри лучше любого солнца. — Лучше просто поцелуй меня, наконец. Иначе у тебя не будет такого прекрасного омеги, потому что я просто умру… — От чего? — тихо смеётся Чимин, его дыхание смешивается с дыханием Чонгука. — От недостатка тебя, — выдыхает омега так тихо, что это скорее движение губ, чем звук. Но для Чимина это признание звучит громче любого крика. Оно отзывается в его груди резкой, сладкой болью, от которой сердце на мгновение буквально замирает, чтобы в следующий миг забиться с удвоенной силой. Расстояние между ними исчезает. Их губы встречаются в поцелуе, медленном, исследующем, но при этом пышущем внутренним жаром. В этот миг для них перестаёт существовать всё: прохожие, шум города, течение времени. Весь мир сужается до точки соприкосновения губ, до сладковатого привкуса вишневой помады Чонгука, до дрожащих рук, которые, кажется, не могут нащупать точку опоры — они скользят по груди, шее, лицу, впитывая ощущения. Тихие, влажные звуки поцелуя кажутся оглушительными на фоне затихшего вокруг мира, заглушаемые лишь бешеным, громким стуком двух сердец, слившихся в одном ритме. Чимин мягко проводит большим пальцем по щеке омеги, который от этого лёгкого и, казалось бы, привычного движения покрывается мурашками. Это легкое, привычное движение каждый раз вызывает целую бурю ощущений. Он тот, кто управляет его вселенной. Медленно, нехотя, альфа отрывается от его покрасневших, запыхавшихся губ, но не уходит далеко. Он приникает лбом ко лбу Чонгука, их носы соприкасаются, и Чимин глубоко, с наслаждением вдыхает его запах — смесь духов, вишни и чего-то неуловимого, что есть суть самого Чонгука. — Нам нужно ехать, — тихо произносит Чимин, его слова были теплым шепотом прямо у губ Чонгука. Им обоим так не хочется нарушать этот хрупкий пузырь близости, что образовался вокруг них. — Куда мы? — так же тихо, почти лениво спрашивает Чонгук, не открывая глаз. Ему хочется растянуть этот миг, в котором есть только они и обещание, скрытое в объятиях альфы. Чимин мягко улыбается, чувствуя, как ресницы омеги щекочут его кожу. — На очень важное событие в жизни влюблённых. Омега не сразу понимает. Но когда Чимин достаёт из внутреннего кармана пиджака нарядный белый конверт с изящной надписью, всё встаёт на свои места. Чонгук удивлённо хлопает ресницами, рассматривая свадебное приглашение. Он никак не ожидал такого поворота. — Мои друзья женятся, а я обещал их познакомить со своим омегой, — признаётся Чимин, и его глаза смеются, видя, как удивление в глазах Чонгука сменяется лёгкой паникой, а затем восторгом. — Но… Когда ты успел им о нас…? — растерянно бормочет омега. — Ну, вообще, рассказал обо всём Бомджин, — хмыкает Чимин, убирая конверт обратно в карман. — А дальше уже нас пригласили официально. — Несносный омега, — качает головой Чонгук, но не может сдержать широкой, счастливой улыбки. — Ну, поехали? — Чимин распахивает дверь пассажирской стороны, и в салон хлынул мягкий свет лампы. В ответ Чонгук, словно ставя финальную точку в их коротком уединении, снова тянется к нему. Его поцелуй уже не такой жаркий, но более нежный, сладкий, полный предвкушения предстоящего вечера. — Поехали, — выдыхает он ему в губы, прежде чем легко, почти по-кошачьи, запрыгнуть на сиденье, унося с собой аромат вишни и счастья.

***

Экран компьютера выжигает глаза мерцающим, неестественно ярким светом, но Сокджин уже давно смотрит не на графики и отчёты, а сквозь них. Он вертит в пальцах карандаш, зажав его так крепко, что деревянная оболочка слегка потрескивает. Мысли, как назойливые осы, кружат вокруг одного и того же события — того вечера две недели назад. Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на работе, перед глазами вставали сразу два образа: Тэхён на краю обрыва с любовью в глазах и Тэхён в дверном проеме с ледяным, разбитым взглядом.   Он перепробовал всё. Звонки уходили в глухую, безразличную тишину, сообщения тонули в синей пустоте чатов, отмеченные галочками «доставлено», но никогда — «прочитано». Отчаяние гнало его к дому альфы. Он звонил в звонок до тех пор, пока палец не затекал, пока соседи из других квартир не начинали выглядывать с неодобрением. Но дверь оставалась закрытой, будто за ней не было жизни.   Тогда он решил подойти с другой стороны — спросить у сотрудников. «Вы не знаете, где Тэхён?» В ответ — лишь недоумённые пожатия плечами, слишком нарочитые, чтобы быть правдой. «Тэхён? А, наш бариста. Не, не видели». Словно альфа был призраком, которого все дружно решили забыть. Эта стена молчания и притворного неведения ранила не меньше прямого отказа.   Сокджин устало прикрывает глаза, с силой потирая переносицу, пытаясь раздавить назревающую там тупую боль. Слёзы, которые он тщательно сдерживает в течение дня, каждую ночь предательски просачиваются сквозь сомкнутые веки, оставляя на подушке солёные следы. Он держится на плаву только благодаря жёсткому режиму и лошадиным дозам успокоительного, от которых мир становится чуть более туманным, а боль — чуть более отдалённой. Но она никуда не уходит. Показать свои слабости подчиненным — это последний, окончательный крах. Зная своих сотрудников, они начнут шептаться, бросать украдкой жалостливые взгляды, пытаться накормить или «поддержать». А у него нет сил не объяснять, не отбиваться от этой показной заботы.   Нужно отвлечься. Хотя бы на минуту. Он решает выйти в зал, налить себе чаю. Поднявшись с кресла, его тело отзывается лёгкой дрожью в ногах — следствие постоянного напряжения и плохого сна.   В зале царит оживлённая, спокойная атмосфера. Столы практически все заняты, стоит негромкий гул голосов, звон посуды, шипение кофемашины. Сокджин автоматически окидывает взглядом помещение, на его лицо ложится профессиональная, отрепетированная улыбка. Он кивает знакомым гостям, те отвечают тем же, не задерживая на нём пристального внимания. Он лишь часть фона, владелец, а не человек со своей драмой. И в этом есть своя горькая ирония.   Он подходит к барной стойке, где молодой бариста Чонин начищает до блеска питчер.   — Чонин, завари, пожалуйста, чай, — просит Сокджин, и его голос звучит чуть хрипло от долгого молчания.   — Сейчас сделаю, — кивает парень, бросая на него быстрый, оценивающий взгляд, но не задавая лишних вопросов.   Сокджин облокачивается на стойку, его взгляд снова, почти против его воли, начинает метаться по залу. Он скользит по лицам посетителей, по силуэтам у окон, по двери, которая то и дело открывается, впуская новых людей. Он ищет в толпе одно-единственное лицо, знакомый профиль. Он ищет Тэхёна. Этот мучительный, бесплодный ритуал он повторяет десятки раз на дню. И каждый раз, не находя того, кого ищет, он чувствует, как внутри что-то сжимается, становясь ещё тяжелее и холоднее. Тоска по нему физическая, ноющая болью, от которой не спасают ни таблетки, ни работа.   Мир вокруг Сокджина — это какофония звуков: смех, звон чашек, шипение молока, приглушённая музыка. Но сквозь эту пелену шума, сквозь помехи, пробивается знакомый голос. Голос Майка. Он стоит неподалёку от барной стойки, отвернувшись, и говорит по телефону, прикрыв ладонью свободное ухо.   — Слушай, это уже не шутки, тебе пора приходить в себя… — его слова отрывистые, полные тревоги. Он нервно оглядывается по сторонам, и Сокджин инстинктивно прислушивается, затаив дыхание.   Но поймать смысл невозможно. Слова тонут в гуле зала, обрываются. И лишь одна последняя фраза, брошенная Майком уже почти шёпотом перед тем, как он резко разворачивается и направляется в сторону кухни, долетает до Сокджина с кристальной четкостью:   — …Он спрашивал о тебе, Тэхён.   Тэхён.   Время для Сокджина останавливается. Звуки зала приглушились, будто кто-то вывернул регулятор громкости мира. В ушах зазвенела тишина, а в груди что-то болезненно ёкнуло и замерло. Ему не могло показаться. Он слышал.   — …Ваш чай, господин Ким.   Голос Чонина не долетает до его сознания. Стеклянная чашка, поставленная перед ним на стойку, отражает искажённое, бледное лицо. Омега не видит официанта, выходящего из кухни с подносом, — они едва не столкнулись, когда Сокджин, движимый одним порывом, рванул за Майком.   За дверью, в узком служебном коридоре, пахнет моющим средством и свежей выпечкой. Майк стоит, прислонившись к стене, и смотрит в экран телефона с таким выражением лица, которое Сокджин никогда у него не видел: усталым, озлобленным, бесконечно озабоченным.   Омега оборачивается на звук шагов, и его взгляд сталкивается со взглядом Сокджина. В глазах начальника отражается всё: паника, отчаянная надежда, мольба. Майк резко выпрямляется.   — Я перезвоню, — бросает он в трубку и отключает звонок одним движением. Его обычная вежливая маска падает, обнажив голое раздражение. — Господин Ким, с Вами всё в порядке?   — Ты только что говорил с Тэхёном? — слова вырвались у Сокджина скороговоркой, перекрывая все приличия. Он делает шаг вперёд. — Это ведь был он, правда?    Майк закрывает глаза и тяжело, сдавленно вздыхает, словно носит в себе этот груз слишком долго.   — Да, — его голос звучит низко, твёрдо и пугающе чуждо. В нём нет ни капли прежней почтительности или мягкости. — Это был Тэхён. И что с того?   — С ним… — Сокджин сглотнул, пытаясь выдавить из себя слова. — Всё хорошо?   Грубая, почти невероятная усмешка искажает лицо Майка.   — Всё хорошо? Вы серьёзно это спрашиваете? Он разбит вдребезги. Я уже две недели не могу вытащить из этого… этого самоубийственного запоя! Он не ест, не спит, он просто существует, если это можно так назвать!   Гнев Майка физически ощутим. Он висит в воздухе коридора, густой и едкий. Он зол не на одного Сокджина, а на всю ситуацию, на боль, которую видит каждый день.   — Вы должны были определиться уже, господин Ким! — его голос срывается, но он не повышает тона, говорит сквозь зубы, с ледяной яростью. — Знаете, каково это — смотреть, как близкий человек методично уничтожает себя, а ты не можешь помочь! Потому что ты бессилен?! Чёрт! Чего я вообще… распинаюсь перед Вами?   Он отворачивается, сжав кулаки, пытаясь взять себя в руки.  Сокджин стоит неподвижно, принимая каждый удар, каждое слово. Они падают на него, как удары плетью, но не причиняют новой боли — лишь подтверждают ту, что уже живет в нём. Он заслуживает это. Он корит себя каждую секунду этих двух недель.   — Знаете, господин Ким… — Майк снова говорит после мучительной паузы, его голос становится чуть тише, но не мягче. — Я всегда относился к Вам с огромным уважением. Вы сильный человек. Но сейчас, когда я вижу, как он страдает из-за этой неопределенности, — он оборачивается, и в его глазах стоит неподдельная боль. — Это невыносимо. Я знаю, что не должен так говорить. Но я не могу больше это видеть. Это невероятно больно. Прошу Вас…   Сокджин поднимает на него взгляд. Его глаза сухие, но в них стоит такая бездонная влага отчаяния и вины, что, кажется, слёзы вот-вот прорвут плотину. Он глотает ком, подступивший к горлу.   — Сделайте выбор. Пожалуйста, — и это не просьба подчинённого, а мольба друга. — Тэхён всё ещё ждёт Вас. Пусть он молчит, запивается, притворяется мертвым для мира… но он ждёт. Он всё ещё надеется. Пожалуйста, определитесь уже. Ему нужно либо перестать надеяться, чтобы начать жить снова… либо…   Он не договаривает. Последние слова повисают в воздухе между ними, яснее любого завершённого предложения. Либо брести то, на что он надеется.   Майк больше ничего не говорит. Он лишь смотрит на Сокджина, ожидая — не ответа, а какого-то знака, понимания. А Сокджин стоит в тишине служебного коридора, чувствуя, как под ногами окончательно рушится тот самый хрупкий мост, на котором он так отчаянно пытался удержаться. Пришло время сделать шаг. Вперёд или назад. Но стоять на месте больше нельзя.

***

Яркий, безжалостный свет кухонной люминесцентной лампы впивается в глаза, как лезвие. Тэхён зажмуривается, прикрыв лоб ладонью, и ощущает, как за переносицей вспыхивает знакомая, тупая боль. Мир качнулся, когда он сделал шаг. Он идёт к холодильнику, пошатываясь, задевает бедром угол стула, но даже не чувствует удара — тело словно ватное, отчуждённое. Холодильник открывается с глухим щелчком, обнажив своё печальное содержимое. Последние несколько дней оно не меняется: ряды одинаковых золотистых банок пива и несколько пожелтевших долек лимона на тарелке. Тэхён берет одну банку. Холодный алюминий приятно обжигает ладонь. Он щёлкает кольцом, и банка с шипением выдыхает в лицо облачко горьковатого воздуха. Первый глоток долгий, почти затворнический. Пузырьки щекочут нос и горло, но он уже почти не чувствует их вкуса. Первые дни этого состояния стёрлись из памяти в сплошное, мутное пятно. Он пил всё, что горело. Добивался одного — чтобы мир перестал быть острым, чтобы края воспоминаний стёрлись, а боль в груди притупилась до терпимого, фонового нытья. Чтобы перестать чувствовать. Кто-то со стороны, наверное, назвал бы это слабостью. Бегством. Тэхён так не считал. Никогда. Для него любовь к Сокджину не болезнь или одержимость. Она… всё. Та самая тихая гавань, о которой мечтают. Тепло дома после долгой дороги. Спокойствие, которое разливается по душе, когда знаешь — ты не один. Он готов поклясться на чём угодно, что этот омега — его судьба, написанная в звёздах и пропущенная через все его прошлые жизни. И от этого в тысячу раз больнее. Картина, увиденная тогда на кухне, не вписывается ни в один сценарий. Она не отменяет ни смеха Сокджина, ни его влюблённых взглядов, ни того ощущения свободы, которое он подарил ему на краю обрыва. Тэхён просто отказывается верить, что всё это ложь. И даже сейчас, в глубине этого алкогольного тумана, он всё ещё не верит. Вера — единственное, что ещё держит его на плаву, хрупкой соломинкой в море отчаяния. Резкий, настойчивый звонок в дверь пробивается сквозь пелену в голове, отдается неприятной вибрацией в висках. Тэхён морщится, прижимает холодную банку к пульсирующему виску и, покачиваясь, плетётся к двери. Взгляд на монитор домофона выхватывает знакомое лицо. Он щёлкает замком. — Ну чего так долго? — ворчит Майк, протискиваясь в квартиру, заваленный огромными пакетами из магазинов. От него пахнет свежим воздухом и… нормальной жизнью, которой здесь, в этой затхлой квартире, нет уже две недели. Тэхён молча отступает, пропуская его, и с тупым любопытством смотрит на пакеты. — Что это? — Это… — Майк тяжело вздыхает, сгрузив ношу на пол. Он выглядит запыхавшимся и серьёзнее обычного. — Это твоя новая одежда. — Зачем? — Тэхён медленно поднимает на него взгляд, и в его мутных глазах мелькает искреннее недоумение. — А ты что, собрался в этой вонючей футболке до скончания веков ходить? — Майк нетерпеливо махнул рукой. — Если забыл, все свои полуприличные вещи ты выбросил в мусорный бак ещё в первый день своего «траура». В порыве благородного гнева. Тэхён поджимает губы. Тот день вспоминается обрывками: ярость, бессилие, хруст разбитой посуды и чёрные пакеты, летящие в контейнер. Да, было такое. Была попытка стереть все следы. Они перемещаются в гостиную. Майк с деловитым видом начинает вытаскивать вещи: простые футболки, тёмные джинсы, новый тёплый худи. Он комментирует каждую, пытаясь вдохнуть хоть каплю жизни в эту мёртвую атмосферу. — Кстати, — Майк бросает это небрежно, складывая обратно тёмно-синий свитшот. — Сегодня Сокджин спрашивал о тебе. Тэхён, только что поднесший банку ко рту, замолкает. Всё его тело, расслабленное алкоголем, мгновенно напрягается, будто по нему пропустили ток. — И что? — голос его звучит хрипло, и он делает большой глоток, пытаясь смыть внезапную горечь. Майк смотрит на друга. Не с осуждением, а с бесконечной, усталой жалостью. Он видит, как по лицу Тэхёна пробегает тень — не радости, а мучительной, острой надежды, которую тот тут же пытается задавить очередной порцией пива. — Он любит тебя, Тэ, — мягко, но неумолимо произносит Майк. Слова звучат как приговор и как спасательный круг одновременно. Тэхён горько, беззвучно усмехается. Эта усмешка полнее любого крика. Он опрокидывает банку, допивая до дна, будто пытается утопить в алкоголе эти опасные слова. — Я абсолютно серьёзно, — настаивает Майк. — Видел бы ты его взгляд. Тебе самому стоит в этом убедиться. — И как же? — Тэхён бросает пустую банку на пол, где она с глухим стуком катится под диван. В его голосе звучит вызов и безнадёжность. Майк не отвечает сразу. Он поднимается с пола, его лицо становится непроницаемым. Он смотрит на Тэхёна долгим, тяжёлым взглядом, словно взвешивая что-то на невидимых весах. Минута тишины повисает в воздухе, густая и значимая. Потом, без единого слова, Майк разворачивается и направляется в сторону ванной комнаты. Его шаги твёрдые и решительные. Тэхён остается среди разбросанных пакетов с новой, чужой жизнью, слушая, как включается вода. Звук кажется странно громким в тишине квартиры. И в этой тишине начинает медленно прорастать крошечный, непрошенный росток чего-то, что было сильнее отчаяния. Росток необходимости увидеть. Убедиться. Или окончательно похоронить надежду.

***

Всю дорогу Чонгук сидел, заворожённо глядя в тёмное окно, за которым мелькали огни города. Его сердце не просто билось — оно трепетало, как пойманная в ладони птица, будто он ехал на собственную свадьбу. Каждый поворот, который брал Чимин, каждое плавное переключение передачи в его умелых руках лишь усиливали это странное, головокружительное чувство. Он ловил себя на мысли, которая казалась и пугающей, и невероятно волнующей: для друзей Чимина, для этого целого мира, с которым альфа делил свою жизнь, они теперь пара. Не слухи, не мимолетный роман, а именно что пара. И Чимин хотел представить его именно так. От этого осознания в груди растекалось щемящее, сладкое тепло, смешанное с лёгким головокружением. Всё казалось слишком идеальным, слишком красивым, словно хрупкий сон, из которого вот-вот вырвешься от резкого звука будильника. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного — этой гордости, этого глубочайшего спокойствия рядом с другим человеком, этой уверенности, что его не просто терпят, а хотят видеть рядом на самом важном празднике в жизни друзей. Контраст с Чимином был разительным. Альфа управлял машиной с той лёгкой, врождённой уверенностью, с которой делал всё. Его правая рука лежала на руле, а левая — на рычаге, и периодически она сползала, чтобы коснуться колена Чонгука — тёплое, успокаивающее давление сквозь ткань брюк. Он вёл себя так, будто это была их обыденность: вот так вместе, под звуки тихой музыки из динамиков, ехать на свадьбу. Будто они уже сто раз проделывали этот путь. В его спокойствии не было ни капли пренебрежения — лишь глубокая, непоколебимая уверенность в том, что всё именно так, как должно быть. Что Чонгук здесь, рядом, в этой машине, — это самая естественная вещь на свете. Чимин, расслабленно положив руку на пояс Чонгука, мягко направляет его сквозь толпу. Его взгляд скользит по гостям и встречается с глазами Бомджина, который, как яркая бабочка, порхает в компании других омег. Уловив этот взгляд, Бомджин тут же что-то шепчет своим спутникам с многозначительной улыбкой и почти бежит к ним, его белый костюм сверкает в лучах заходящего солнца. — Привет, мои хорошие! — пищит он, и его голос действительно звенит от восторга. Не спрашивая разрешения, он обнимает обоих сразу, втиснувшись между ними в теплое, благоухающее духами объятие. Чонгук и Чимин переглядываются поверх его головы — в их взгляде мелькает одновременно удивление и глубокая нежность. Они хлопают омегу по спине, ощущая под ладонями его хрупкие косточки. — Чонгук-и, ты просто божественно выглядишь! — искренне восхищается Бомджин, отстранившись и держа Чонгука за плечи на расстоянии вытянутой руки, чтобы еще раз оценить его с ног до головы. — Прямо картинка! — Спасибо, — улыбается Чонгук, слегка смутившись от такого пристального внимания. — Ты тоже… ослепительный. — Ой, ну что ты! — Бомджин смущенно отмахивается, но видно, что комплимент ему приятен. Затем он резко переводит взгляд на Чимина, и его выражение становится шутливо-строгим. — Тебе, альфа, крупно повезло. Так что будь начеку — сегодня тут ходит целая стая одиноких и очень перспективных хищников, — он подмигивает Чонгуку, явно наслаждаясь моментом. — Я тебя понял, — кивает Чимин, и в его глазах вспыхивает игривая, собственническая искорка. Он чуть плотнее притягивает Чонгука к себе. Довольный произведенным эффектом, Бомджин обещает навестить их позже и скрывается в толпе. Чимин же, не отпуская Чонгука, мягко направляет его к длинному столу, ломящемуся от изысканных напитков. — Мне здесь нравится, — тихо признается Чонгук, беря в руки хрустальный бокал с игристым золотом шампанского. Он оглядывает веселящихся, красиво одетых гостей. — Такое чувство… будто все друг друга знают и искренне рады встрече. — Практически так и есть, — соглашается Чимин, наливая в бокал для себя воды. — Я со многими здесь знаком. В основном, это хорошие люди. Умные. — В каком смысле? — В смысле дела, — поясняет Чимин, сделав небольшой глоток. — Почти у каждого здесь свое, причем успешное, дело. Кто-то выстраивал его с нуля, кому-то помогли стартовые возможности, но все так или иначе — талантливые и увлеченные, — он кивает в сторону небольшой оживленной группы. — Видишь того альфу с огненно-рыжими волосами? Чонгук присматривается. Высокий, статный парень с яркой улыбкой и экстравагантной, но безупречно сидящей на нем одеждой жестикулирует, рассказывая что-то, а его слушатели заливаются смехом.  — Это он — автор всего сегодняшнего действа. От концепции до последней детали на костюмах женихов. Он дизайнер и организатор событий. Гений в своем деле. — Вау… — искренне выдыхает Чонгук, впечатленный. — Это… потрясающе. Надо будет запомнить его. — Хочешь, чтобы он и нам свадьбу организовал? — интересуется Чимин, прислонившись плечом к колонне и наблюдая за реакцией омеги. Глаза его искрятся мягкой насмешкой и чем-то еще, более глубоким. Чонгук закатывает глаза, но щеки его розовеют.  — Прекрати. Кстати, а где молодожены вообще расписываются? Здесь, в особняке? — Нет, неподалеку есть старый прибрежный ЗАГС. Очень фотогеничное место, но, честно говоря, полузаброшенное. Далеко от города, не очень практично… Думаю, там уже и сотрудников-то постоянных нет. Но для красивого жеста — самое то. — Слишком много ты знаешь про этот ЗАГС, — прищуривается Чонгук, подыгрывая. — Признавайся, у тебя там уже есть законный супруг? Чимин притворно задумывается.  — Ах, да! Прячу его в шкафу, когда ты приходишь. — Боже… надеюсь, это ружьё, — фыркает Чонгук, вспомнив знаменитую фразу. Они смеются вместе, и этот смех такой же легкий и игристый, как шампанское в бокалах. В этот момент раздается нежный, мелодичный перезвон, призывающий гостей занять свои места. Церемония вот-вот должна начаться. Чимин выпрямляется, его выражение становится мягким и серьезным. Он протягивает руку Чонгуку. — Пойдем. Пора посмотреть, как начинается настоящее счастье.

***

Официальная часть церемонии, выжавшая у Чонгука пару невольных слезинок (хоть он и не знает молодоженов), подходит к концу и начинается неформальная суета. Гости толпятся вокруг счастливой пары, вручают конверты «на пеленки», обнимаются и щелкают бесчисленные фотографии. Чонгук с Чимином тоже подходят поздравить, и омега тронут искренней теплотой, с которой их принимают. — Вы такая красивая пара, просто глаз не отвести! — умиляется жених-омега, его лицо сияет счастьем, а обручальное кольцо сверкает на солнце. — Чонгук-а, обязательно приезжайте к нам! Бомджин сказал, что ты увлекаешься спортом — я покажу тебе нашу домашнюю качалку. Сделана с душой! — Ничего себе, — с наигранным укором хмыкает Чимин, — меня, старого друга, ни разу не удостаивал таким приглашением. — А тебя и звать незачем, — парирует жених, лукаво подмигивая. — Ты вечно вкалываешь, как проклятый. Зато теперь у тебя есть отличный повод отвлечься. —Вот это хамство, я в шоке, — притворно возмущается Чимин, вызывая дружный смех у пары.  Именно в этот момент Чонгук чувствует в кармане брюк назойливую, ледяную вибрацию телефона. Улыбка мгновенно сходит с его лица. Предчувствие, тяжелое и тошнотворное, сжимает ему желудок. — Извините, на секундочку, — вежливо, но с заметной напряженностью в голосе говорит он и отходит в сторону, подальше от музыки и смеха. Сердце колотится где-то в горле. Он достает телефон и видит на экране имя, от которого кровь отхлынула от лица. «Джисон». Черт… Черт возьми. Он машинально, почти крадучись, оглядывается, убеждается, что рядом никого нет, и подносит аппарат к уху, глубже уходя в тень от здания. — Алло?— его голос звучит неестественно тихо и ровно. — Здравствуй, милый. Голос в трубке медлительный, густой, пропахший алкоголем и плохо скрываемой обидой. Чонгук физически ощущает мурашки по спине. — Ты пьян? — спрашивает он, сжимая телефон так, что костяшки белеют. — Чуть-чуть… — Джисон тяжело вздыхает, и в динамике слышится скрежет льда в бокале. — Все хотел поговорить… по-хорошему. Но ты вечно занят. Занят, Чонгук. — Я и сейчас не свободен, — сквозь зубы произносит Чонгук, инстинктивно поворачиваясь спиной к веселью. И в этот же миг его взгляд натыкается на Чимина.  Альфа стоит в нескольких метрах, уже не улыбается и не разговаривает с друзьями. Он просто смотрит. Его взгляд острый, аналитический, лишенный всякой теплоты. Он все понимает. Или, по крайней мере, понимает, что что-то не так. — Просто скажи мне… кто он? — голос Джисона становится настойчивее, с ноткой болезненного любопытства. — Я же чувствую. Ты не один. Я всегда чувствую, когда ты не один.  Давление в висках нарастает. Чонгук закрывает глаза на секунду.  — Да… Я не один. На другом конце провода раздается короткий, горький смешок.  — Так и знал. И что… он лучше меня? Скажи, Чонгук. Он богаче? Сильнее? Дает тебе больше? — У меня нет времени на это. Я занят, — голос Чонгука срывается, выдав все его напряжение.  Он почти швырком сбрасывает вызов и тут же выключает звук, судорожно сунув телефон обратно в карман. Руки дрожат. Стыд, едкий и обжигающий, подкатывает к горлу. Он стоит здесь, на празднике любви, рядом с человеком, который смотрит на него как на чудо, а сам тайком разговаривает с призраком своего прошлого, продолжая брать у того деньги. Это низко. Грязно. Собравшись с духом, он возвращается к Чимину. Шаги даются с трудом, будто он идет по пеплу. Альфа не двигается с места, его лицо — каменная маска, скрывающая бурю. — Кто это был? — спрашивает Чимин ровно в тот момент, когда Чонгук поравнялся с ним. Вопрос звучит тихо, но с такой стальной интонацией, что становится ясно — отговорок не примут. — Никто… — выдыхает Чонгук, его взгляд упрямо блуждает где-то в районе галстука Чимина, не в силах подняться выше. — Просто знакомый. — Детка, — всего одно слово, произнесенное Чимином, но в нем тяжесть целой вселенной. Его голос потерял всю теплоту, стал холодным и настороженным. Этот альфа создан для защиты, но его инстинкты говорят ему сейчас об угрозе. — Ты что-то от меня скрываешь? — Нет, — шепчет Чонгук, и это звучит так жалко и фальшиво, что он сам себе не верит. Чимин замирает на секунду, затем медленно, с преувеличенной четкостью выдыхает.  — Так… — произносит он ледяным тоном. — Тогда мы отойдем. Ненадолго. Он не берет его за руку нежно. Его пальцы смыкаются вокруг запястья Чонгука уверенным, не допускающим возражений захватом. Не грубым, но твердым. И ведет. Чонгук не сопротивляется. Внутри у него все обрушивается. Он послушно идет за ним, чувствуя, как праздничные огни и музыка остаются позади, уступая место тишине и прохладному вечернему воздуху. Чимин приводит его за дальний угол главного здания, к месту, где заканчивается лужайка и начинается тень кипарисовой аллеи. Здесь их точно никто не может увидеть или услышать. Он отпускает его запястье, и кожа под пальцами сразу же холодеет. Встав прямо перед Чонгуком, Чимин скрещивает руки на груди. Его осанка, обычно такая расслабленная, теперь собранная, напряженная. В его взгляде нет ни гнева, ни обвинений — пока что. Только трезвая, тяжелая требовательность. — Детка, — повторяет он, и теперь его голос тише, но от этого еще более неумолимым. — Что происходит? Какие еще тайны ты за собой тащишь? — он делает паузу, давящую, бесконечно долгую. — И, пожалуйста… не ври мне. Я уже слышал в твоем голосе неправду. Не заставляй меня слышать ее снова.  Чонгук поджимает губы, чувствуя, как они дрожат. Он отводит взгляд в сторону, туда, где в сумерках темнеют силуэты кипарисов, и на секунду плотно прикрывает глаза, словно пытаясь стереть происходящее. Воздух между ними становится густым, тяжёлым, как перед грозой. Чимин не двигается. Он просто ждет, его терпение ледяное и безжалостное. Его альфа-инстинкты, уже взбудораженные, теперь ясно кричат об угрозе, о предательстве доверия. Он чувствует запах лжи и страха, исходящий от омеги, и это сводит его с ума. — Это… Джисон. Имя звучит как выстрел в тишине. Чимин замирает на месте, его тело на мгновение каменеет. Потом раздается короткое, резкое фырканье, полное презрения и горького понимания. Черт. Так вот оно что. — Понятно, — кивает он, и его голос становится низким, ровным, лишенным всякой интонации. Но в этой ровности Чонгук слышит невысказанное: разочарование, рану, холодную, нарастающую ярость. — И как долго вы уже… общаетесь? За моей спиной. Чонгук резко поднимает на него глаза, и в них плещется целый океан страха, вины и мольбы.  — Нет! — он мотает головой, его волосы рассыпаются по лицу. — Чимин, между нами нет ничего! Он просто… — Что? — одно слово, отточенное как лезвие, обрывает его. Чимин делает шаг вперед, не для того чтобы приблизиться, а чтобы усилить давление. Его тень накрывает Чонгука. — Что он просто, Чонгук? Говори. До конца. Омега сглатывает ком в горле. Слова, которые нужно выговорить, острые осколки, рвущие его изнутри.  — Он… продолжает содержать меня, — выдыхает он с тяжестью падающего камня. Стыд, жгучий и всепоглощающий, заливает его щеки малиновым румянцем, заметным даже в сгущающихся сумерках. — Я не прошу… Но он сам присылает деньги. И я… я их беру.  Тишина, которая воцаряется после этих слов, оглушительная. Кажется, даже ветер в листьях замер. — Так, все дело в деньгах? — наконец произносит Чимин. Он горько усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья, только леденящая душу горечь. Его взгляд, который еще час назад смотрел на Чонгука с обожанием, теперь сканирует его, как чужого, оценивая каждую деталь. — Наверное, я ошибся. Когда увидел в тебе искренность. Думал, это было настоящее. А оказалось… расчет? Удобная страховка на два фронта? — Что? — шепчет Чонгук, морщась от боли, будто его ударили. Он не понимает сразу — настолько чужим и ядовитым звучит голос Чимина. — Что ты говоришь? Альфа не отвечает. Он просто смотрит. Его глаза, обычно такие теплые, теперь темные, нечитаемые глубины, в которых клубятся подозрение, боль и тяжелое раздумье. Он анализирует его, словно сложный, враждебный код, ища ложь в микродвижениях губ, дрожи ресниц, биении жилки на шее. Эта тишина и этот взгляд страшнее любой вспышки гнева. Чонгуку хочется кричать, объяснять, хватать его за руки, но он парализован — парализован стыдом и ужасом от того, что теряет самое главное. — Мне надо подумать, — наконец отрезает Чимин. Его голос тихий, но абсолютно четкий, как приговор. И он не просто отступает. Он отстраняется — всем своим существом. Делает шаг назад, разрывая то невидимое силовое поле, что до этого всегда связывало их. Этот шаг звучит громче любого хлопка дверью. В его движениях нет резкости, только холодная, обдуманная отстраненность. Он поворачивается, чтобы уйти, оставляя Чонгука одного в наступающей темноте, с чувством, что земля уходит из-под ног, и с тихим звоном в ушах от произнесенных слов.