The Busan: matters of the heart

Утро встречает теплым, медовым светом, который просачивается сквозь полупрозрачные шторы и ложится золотистыми полосами на белоснежное постельное белье. Где-то за окном шумит город — далекий, не имеющий никакого значения, потому что весь мир Юнги сейчас сужается до этой комнаты, до размеренного дыхания альфы под ухом, до тяжелой руки, которая даже во сне продолжает прижимать его к себе, будто боится отпустить. Юнги задерживает дыхание, осторожно наблюдая за лицом Хосока. Во сне альфа выглядит моложе — разглаживаются складки на лбу, исчезает та жесткая, деловая собранность, которая держится на нем днем. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают длинные тени на скулы. Юнги улыбается краешком губ, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое, тягучее, совсем не похожее на то жаркое, вчерашнее. Он выпутывается из хватки Хосока с акробатической осторожностью — сначала освобождает плечо, потом руку, замирая каждый раз, когда дыхание альфы меняет ритм. Когда ноги касаются пола, Юнги выдыхает с облегчением и на цыпочках направляется к выходу из спальни. Мышцы под коленями приятно ноют — то самое чувство после хорошей, долгой ночи. Юнги чувствует это напряжение, когда ступает на прохладный пол, и усмехается про себя. Вчерашнее оставляет о себе память, и эта память греет его изнутри даже сейчас. На кухне тихо. Юнги находит в шкафу прозрачный стакан, набирает воды из фильтра и подходит к панорамному окну. На нем — футболка Хосока, которую тот сунул ему вчера перед сном. Ткань мягкая, размера так на четыре больше, чем нужно, сползает с плеча, открывая ключицу. Юнги не поправляет — ему нравится этот запах, въевшийся в воротник, нравится чувствовать себя укутанным в альфу с головы до ног. Солнце греет лицо, плечи, грудь. Юнги прикрывает глаза, делая медленный глоток, и думает о том, что сегодня у него только один пункт в планах — ежегодный медицинский осмотр. Компания оплачивает чекап всем сотрудникам, и его очередь выпала именно на сегодня. Никаких отчетов, никаких встреч. Только анализы, кардиограмма и спокойный день после. — Чего так рано встал? Голос — низкий, хриплый со сна, с той особенной бархатистой ноткой, которая появляется только по утрам. Горячее дыхание касается уха за секунду до того, как Юнги чувствует прикосновение. Он вздрагивает — совсем чуть-чуть, но Хосок это чувствует, потому что его руки тут же обхватывают талию омеги, притягивая к себе. Нос альфы скользит по шее, от основания до мочки уха, и замирает там. Губы едва касаются кожи — не поцелуй, так, обещание. — Время уже почти одиннадцать, — Юнги откидывает голову назад, на плечо Хосока, подставляясь под эти неторопливые ласки. — Мм, совсем детское, — альфа усмехается в шею, и от вибрации его голоса по спине омеги пробегает дрожь, которая уже знакома им обоим. Юнги тихо смеется, поворачиваясь в кольце рук. Стакан отправляется на столик у дивана, и теперь он может смотреть на Хосока — взлохмаченного, сонного, в тех самых трениках, которые вчера были стянуты с него с особым энтузиазмом. — Ты чего встал? — Юнги проводит пальцами по груди альфы, очерчивая ключицы. — Тебе вечером ехать в Сеул. — Я не могу лежать в кровати, где нет тебя, — Хосок говорит это так просто, будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся. Его ладони скользят ниже, на поясницу, притягивая омегу еще ближе. — Как же ты до этого жил без меня? — Юнги приподнимает бровь, но в глазах его пляшут смешинки. — Ужасно, малыш, — альфа качает головой, и на его лице появляется выражение такой преувеличенной трагедии, что Юнги едва сдерживает улыбку. — Я не понимаю, как я существовал. Если я хотя бы один день без тебя проведу, мне кажется, я просто не выживу. — Ты уезжаешь в Сеул на несколько дней, — напоминает Юнги, наклоняясь, чтобы поцеловать широкую грудь — прямо там, где ровно стучит сердце. А после прижимается щекой, слушая этот ритм. — Не напоминай, — голос Хосока становится глуше, обиженнее. И в следующую секунду мир Юнги переворачивается. — Хосок! — омега успевает только охнуть, когда его закидывают на плечо с такой легкостью, будто он весит не больше пухового одеяла. Мир качается, стакан на столике остается где-то внизу, и Юнги хватается за широкую спину альфы, чувствуя, как мышцы под его пальцами перекатываются при каждом шаге. — Поставь меня! — Не-а, — в голосе Хосока слышится довольная, почти детская улыбка. Легкий шлепок по ягодице заставляет Юнги возмущенно пискнуть, но альфа уже несет его обратно в спальню, и через секунду омега оказывается на кровати — сверху на него обрушивается Хосок, нависая, загораживая собой весь свет. Ладонь альфы ложится на скулу — большая, горячая, чуть шершавая. Большим пальцем он проводит по скуловой кости, по краю губ, по подбородку. В его взгляде — что-то такое, отчего у Юнги перехватывает дыхание. Не жаркое вчерашнее, не властное деловое. А что-то совсем другое, глубокое, от чего хочется закрыть глаза и просто тонуть. — Люблю тебя, малыш, — голос Хосока тихий, почти шепот. — Очень сильно люблю. Юнги обхватывает его запястье, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей — спокойно, ровно, уверенно. Так же, как этот мужчина говорит эти слова. — Я тоже люблю тебя, — Юнги улыбается мягко, той улыбкой, которая появляется только для одного человека. — Очень. — Я с тобой становлюсь влюбленным школьником, — признается Хосок, и в его голосе — смесь смущения и восторга. — Не могу сосредоточиться на работе, постоянно проверяю телефон, перечитываю твои сообщения. Стыдно признаться, но я даже заметки в блокноте на совещании писал… про то, как у тебя глаза блестели, когда ты смеялся над моей шуткой. Юнги чувствует, как щеки начинают гореть. Он хочет что-то сказать, но Хосок опускает голову, утыкаясь носом в его грудь, прямо в мягкую ткань своей же футболки, которая так велика на омеге, что сползает, открывая плечи. — Не могу перестать думать о тебе, — голос альфы приглушен, звучит откуда-то из-под ключиц. — Как мне справиться с этим, скажи? Юнги запускает пальцы в его волосы, перебирая мягкие пряди. Волосы Хосока путаются, падают на лоб, и омега заправляет их за ухо, оглаживая контур. — Кажется, у кого-то начинается гон, — тихо смеется Юнги, наклоняясь, чтобы поцеловать макушку альфы. — Но, к сожалению, ты проведешь его один. И на работе. Хосок поднимает лицо. На губах — обиженная надутость, которую так не вяжешь с его статусом, с его возрастом, с тем, как он вчера вел переговоры по телефону, даже не запинаясь. Но сейчас перед Юнги не директор, не альфа, который управляет десятками людей. Сейчас перед ним просто мужчина, который не хочет уезжать. — Как жестоко, — бубнит Хосок и снова утыкается в грудь омеги, сжимая его в объятиях так, будто они расстаются на год, а не на пару дней. Юнги гладит его по спине, чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы. Он улыбается, глядя в потолок, и думает о том, что этот мужчина — самый сильный, самый властный из всех, кого он знает — сейчас лежит на нем, сопит в футболку и отказывается отпускать. — Хосок-а, — Юнги зовет его тихо, и альфа поднимает голову. — Ты будешь звонить мне каждый вечер? — Каждый час, — поправляет Хосок серьезно. — Я буду звонить тебе каждый час. Если ты не будешь брать трубку, я приеду. — На пару дней, — напоминает Юнги, сдерживая смех. — Ты не выдержишь и часа? — Я уже не выдерживаю, — Хосок опирается на локти, нависая над омегой. Его взгляд скользит по лицу Юнги — от лба к губам, от губ к шее, от шеи к ключицам, выглядывающим из широкого ворота. — Может, мне взять тебя с собой? — У меня медосмотр сегодня, — напоминает Юнги, проводя пальцами по брови альфы, разглаживая ее. — И потом, ты сам сказал, что это деловая поездка. Встречи, переговоры, ужины с инвесторами… — Все отменю, — Хосок пожимает плечами с такой невозмутимостью, будто речь идет о переносе обеда, а не о контрактах на миллиарды. — Инвесторы подождут. — Хосок, — Юнги шлепает его по плечу, но смеется. — Ты не можешь отменить встречи из-за того, что соскучился. — Могу. Я главный, — альфа наклоняется, касаясь губами уголка его губ. — Я делаю всё, что хочу.  — И что же ты хочешь? — шепотом спрашивает Юнги, чувствуя, как губы Хосока скользят по его скуле, по подбородку, спускаются к шее. — Тебя, — выдыхает альфа прямо в кожу. — Хочу взять тебя с собой. Хочу, чтобы ты был рядом. Хочу просыпаться и чувствовать твой запах, а не пустоту в гостиничном номере. Юнги прикрывает глаза, когда зубы Хосока осторожно прихватывают нежную кожу на шее — не больно, так, обозначая. — Ты поедешь, — говорит он, заставляя свой голос звучать тверже, чем он себя чувствует. — Проведешь переговоры, подпишешь все, что нужно, и вернешься. А я буду ждать. — Точно? — Хосок поднимает голову, и в его глазах — серьезность, смешанная с той самой уязвимостью, которую он не показывает никому, кроме Юнги. — Точно, — омега тянется к нему, целуя в уголок губ, а потом в губы — мягко, обещающе. — А теперь отпусти меня, мне нужно собираться к врачу. — Не хочу, — Хосок утыкается носом в его шею, глубоко вдыхая, и Юнги чувствует, как по телу разливается тепло. — Еще пять минут. — Ты говоришь это уже пятнадцать минут, — смеется Юнги, но его пальцы снова запутываются в волосах альфы, и он не делает ни малейшей попытки отстраниться. Солнце за окном поднимается выше, золотистые полосы на постели смещаются, добираясь до их переплетенных ног, до руки Хосока, обхватившей талию Юнги, до улыбки, которая не сходит с лиц обоих. За окном шумит город, где-то там ждут дела, встречи, самолет до Сеула, медицинский кабинет с белыми халатами. Но здесь, в этой комнате, время течет иначе — медленно, тягуче, в такт дыханию двоих, которые никак не могут разжать объятия. Юнги закрывает глаза, чувствуя, как нос Хосока щекочет его шею, и думает о том, что, наверное, можно опоздать к врачу на полчаса. Ничего страшного не случится. А Хосок тем временем тихо мурлычет что-то невнятное в его плечо, и Юнги не разбирает слов, но чувствует вибрацию, тепло и то, как это урчание отзывается где-то глубоко в груди.

***

Последние два дня Сокджин существовал на пределе. Каждое утро он с огромным трудом заставлял себя вставать с кровати, каждый час на работе был пыткой. Он чудом сдерживал рвущуюся наружу истерику, прячась за маской холодного профессионализма. Потому что Тэхён вернулся. Спустя почти две недели молчания, две недели пустоты, альфа снова занял своё место за барной стойкой. Но это был не тот Тэхён, который улыбался ему на закате и шептал слова любви. Это был Тэхён-призрак, Тэхён-незнакомец. Он словно воздвиг вокруг себя невидимую стену, сквозь которую не пробивался ни один взгляд, ни одно движение в сторону Сокджина. Будто всего, что между ними было — поцелуев на рассвете, полёта на мотоцикле, признания на краю обрыва, — никогда не существовало. Тэхён безупречен в своей роли. Он улыбается каждому клиенту, варит кофе с привычным изяществом, ни у кого не вызывает подозрений. Но внутри него всё кипит. Он готов выть от одного лишь появления Сокджина в зале, от его запаха, от взглядов, которые омега бросает на него украдкой. Взглядов, в которых невозможно было ничего прочитать. И это отсутствие ответов, эта тишина страшнее любых слов. Сокджин тоже держится. Из последних сил. Он делает вид, что ничего не происходит, что этот бариста — просто один из многих сотрудников. Но Тэхён чувствует правду. Чувствует, как дрожат руки омеги, когда тот проходит мимо, как замирает его дыхание на секунду. Он чувствует всё. Потому что сам такой же. — …Я ещё на прошлой неделе делал заказ на поставку алкоголя, — Сокджин расхаживает по кабинету, зажав телефон между ухом и плечом. Его голос звучит ровно, но пальцы свободной руки нервно перебирают край стола, оставляя на полировке влажные следы. — А как меня должно волновать то, что Вы не успеваете? Между прочим, я деньги Вам заплатил… Он опускается на край стола, пытаясь найти точку опоры. Вся его поза излучает уверенность, но внутри всё сжимается от злости и бессилия. В этот момент дверь кабинета тихо приоткрывается. Их взгляды встречаются. Сокджин на секунду теряет нить разговора, но тут же берёт себя в руки. Тэхён протягивает ему папку с накладными и список заканчивающихся продуктов. Омега принимает бумаги, механически пробегая глазами по строчкам, делая вид, что слушает бесконечные оправдания поставщика. Но его сознание полностью сосредоточено на альфе, стоящем в метре от него. Тэхён смотрит. Открыто, без стеснения, впитывая каждую деталь лица, которое так долго не видел. Поджатые в напряжении губы, залёгшая меж бровей морщинка, тени под глазами, которые не скрывает никакой тональный крем. Он понимает вдруг, с пугающей ясностью, как сильно скучает. По этому лицу. По пухлым губам, которые так сладко целовать. По глазам, в которых он однажды увидел целый мир. По голосу, который сейчас звучит где-то далеко, но ему дороже любой музыки. — Хорошо, я даю Вам ещё два дня. Если в течение этого времени товара не будет, Вы потеряете свою работу. Я Вам обещаю. Сокджин резко сбрасывает звонок, не дав собеседнику опомниться. Он кладёт телефон на стол и, не поднимая головы, начинает изучать документы. Его сердце колотится где-то в горле. — Кретин, — шепчет он себе под нос, чувствуя, как дрожат пальцы, перелистывающие страницы. Он надеется, что Тэхён не слышит. — Ты можешь идти. Слова звучат ледяным приказом. И Тэхёна ими будто выдергивают из наваждения. Он моргает, возвращаясь в реальность, и встречается с непроницаемым лицом омеги, который даже не потрудился поднять на него взгляд. В груди альфы всё вскипает. Ему хочется вцепиться в эти бумаги, швырнуть их на пол, схватить Сокджина за плечи и закричать: «Смотри на меня! Скажи мне что-нибудь! Скажи, что всё было не зря!» Но он лишь стискивает зубы, молча разворачивается и выходит. Дверь за ним закрывается с тихим, почти вежливым щелчком. И этот щелчок становится спусковым крючком. Солёная капля падает прямо на документы, которые Сокджин сжимает побелевшими пальцами. За ней — другая, третья. Он смотрит на расплывающиеся чернила и чувствует, как внутри, в груди, что-то огромное, сдерживаемое две недели, начинает ломать преграды. Он роняет бумаги на стол, прижимает ладонь ко рту, пытаясь заткнуть рвущийся наружу крик. Но слёзы текут сами, без спроса, заливая лицо, стекая по пальцам, падая на рукав голубого кардигана, превращая его в тёмные, мокрые пятна. Больно. Так больно, что нечем дышать. От собственной жалости становится тошно, от непонимания, как подойти, что сказать, как сделать первый шаг к этому заледеневшему, недосягаемому альфе. Сокджин чувствует его всем телом, каждой клеткой, каждым вздохом. Он чувствует его боль, его сдерживаемую ярость, его любовь, которую Тэхён, как слепой котёнок, продолжает таить в себе, даже когда пытается её задушить. Сокджин закрывает мокрое лицо руками, и в тишине кабинета звучит то, что он так долго боялся произнести вслух. Шёпотом, сквозь рыдания, едва разборчиво, но с такой отчаянной, последней надеждой: — Я люблю тебя, Тэхён… Слова повисают в воздухе, обращённые к пустой двери, за которой уже никого нет. Но, может быть, впервые за две недели, он говорит это не в пустоту ночи, а наяву. И это первый, самый трудный шаг.

***

Тэхён даже не помнит, как оказался в подсобке. Дверь за его спиной с грохотом захлопывается, выключатель щёлкает от удара, и яркий, безжалостный свет люминесцентной лампы заливает тесное помещение, заставленное коробками с сиропами и мешками кофейных зёрен. Он не выбирал, куда идти — ноги сами вынесли его сюда, подальше от всех, от Сокджина, от этого ледяного «ты можешь идти». Кулак впечатывается в стену с такой силой, что штукатурка противно хрустит, а по руке разливается острая, отрезвляющая боль. Тэхён замирает, тяжело дыша, упираясь лбом в собственное предплечье. Пальцы медленно разжимаются, оставляя на побеленной поверхности тёмные следы. Он никогда не был импульсивным. Никогда не позволял эмоциям брать верх. Но сейчас, после этого холодного голоса, после того, как Сокджин даже не посмотрел на него, словно он был пустым местом, крышу сносит окончательно. Внутри всё кипит — злость, непонимание, бессилие. Жгучее желание ворваться обратно, схватить этого невозмутимого омегу за плечи, встряхнуть, закричать: «Что с тобой происходит?! Я здесь! Я люблю тебя! Скажи мне хоть что-нибудь, чёрт возьми!» — разрывает его изнутри. Но он не может. Потому что там, в зале, люди. Потому что Сокджин его начальник. Потому что… он не имеет права. Всё, что он может — это стоять здесь, в этом тесном чулане, давящем на плечи, и пытаться справиться с собственным дыханием. — Чёрт… — шипит он, и звук его голоса в тишине звучит глухо, потерянно. Дверь за его спиной тихо приоткрывается. Тэхён не оборачивается, но узнает этот осторожный, мягкий шаг. Ярко-рыжая макушка Майка показывается в проёме, и омега быстро проскальзывает внутрь, аккуратно закрыв за собой дверь. — Эй? — его голос тихий, спокойный, но в нём чувствуется тревога. Он приближается, встав рядом с альфой, и окидывает взглядом его сжатые кулаки, напряжённую спину, уткнувшийся в стену лоб. — Всё хорошо? Что случилось? Тэхён медленно выпрямляется, отрываясь от стены. Его костяшки саднят, на них проступает красная ссадина, но боль в руке ничто по сравнению с тем, что творится в груди. Он поворачивается к Майку, и его лицо перекошено от горечи, от отчаяния, которое он пытается скрыть, но не может. — Я не знаю, как мне быть, Майк… — выдыхает он, проводя рукой по растрёпанным волосам. — Я будто в каком-то дешёвом мыльном фильме. Вчера он смотрит на меня так, будто я — весь его мир, а сегодня… — он горько усмехается, и эта усмешка страшнее любого крика. — Сегодня я — пустое место. — Эй, ну чего ты? — Майк мягко улыбается, протянув руку и убирая упавшую на глаза тёмную прядь. Его прикосновение тёплое и успокаивающее. — Твой Сокджин эти дни на пределе. Сменился поставщик, который проваливает заказы, шеф-повар собирается уходить, и ты две недели отсутствовал на работе. Дома ещё двое детей, с которыми, я уверен, не всё гладко после той истории с отцом. Он просто вымотан до предела. И не умеет показывать слабость. Ты же знаешь. Тэхён слушает, молча, не перебивая. Слова Майка, его спокойный, рассудительный тон, постепенно оседают в воспалённом сознании, гася жар злости, уступая место чему-то более тяжёлому, но менее разрушительному. Он просто вымотан. А он, Тэхён, добавляет к этому грузу ещё и свою драму. Своё молчание, свой уход, свою обиду. Он думает только о себе, своей боли, своей разбитой любви. А Сокджин… Сокджин сейчас один на один со всем этим миром, который рушится со всех сторон. — Чёртов эгоист, — шепчет он себе под нос, и в его голосе звучит не осуждение, а горькое осознание. Майк замечает, как в глазах альфы что-то переменилось. Отчаяние и злость уступают место чему-то новому — решимости, смешанной с виной. И прежде чем омега успевает что-то сказать, Тэхён порывисто шагает вперёд и крепко, почти до хруста, обнимает его. Майк на мгновение замирает от неожиданности, но тут же отвечает, мягко похлопывая друга по спине, как успокаивают большого, раненого зверя. — Спасибо, Майк, — голос Тэхёна глухой, но в нём слышится безграничная, самая искренняя благодарность. — За всё спасибо. Он благодарит его не только за эти слова. За две недели, проведённые в чёрной, вязкой пустоте, когда мир сузился до размеров бутылки и собственной боли. Майк был рядом. Он вытаскивал его из запоя, заставлял есть, стирал его вещи, убирал в квартире, когда у самого не было сил даже поднять руку. Он терпел его злость, его молчание, его попытки оттолкнуть. И не ушёл. Остался. Был опорой, когда всё остальное рухнуло. Майк мягко отстраняется, и его лицо озаряет тёплая, ободряющая улыбка. — Нужно идти работать, — говорит он, и в его голосе снова появляется привычная легкость. — А вечером вместе подумаем, как вернуть твоего ненаглядного, — он подмигивает, и в этом жесте столько дружеского тепла, что Тэхён не может сдержать слабого подобия улыбки. Майк разворачивается и направляется к выходу. Тэхён остаётся один в тишине подсобки. Боль в руке пульсирует, но теперь он почти не замечает её. Внутри, сквозь всю тяжесть последних дней, начинает пробиваться что-то тёплое, хрупкое, но живое. Решимость. Он не знает, что скажет, не знает, как подойдёт. Но он знает одно: сегодня он не уйдёт молча. Сегодня он сделает шаг.

***

Тишина кабинета давит на уши — только мерный гул кондиционера, шелест очистителя воздуха и собственное дыхание, которое Юнги старается сделать как можно тише. Он сидит на кожаном диване, откинувшись на спинку, и слушает голос Чонгука, который звучит непривычно — сломленно, горько, без обычной самоуверенности. — И вы не разговаривали больше? — Нет, — вздыхает Чонгук на том конце. В этом вздохе — целая вечность усталости. — Кажется, хён, я просрал своего альфу. Юнги закрывает глаза, прижимая телефон плотнее к уху. Он представляет лицо Чонгука — обычно такое яркое, улыбчивое, а сейчас, наверное, бледное, с красными глазами. — Не думаю, что Чимин просто уйдет. — А что ему помешает? — горькая усмешка Чонгука режет слух. — Его парень раньше трахался с его отцом за деньги, а теперь ещё и продолжает общение с ним за спиной. Да я ненавижу себя. Юнги чувствует, как внутри что-то сжимается.  — Эй, Чонгук-а, успокойся, слышишь? — его голос выходит тверже, чем он чувствует себя. — Да, ты спал с Джисоном за деньги, но это в прошлом. С появлением Чимина в твоей жизни всё изменилось, ты сам это понимаешь. Он не бросит тебя, если ты ему расскажешь всё: и про квартиру, и про папу. — Он подумает, что я вру. — Не подумает, — Юнги говорит это с уверенностью, которая рождается где-то глубоко, на уровне интуиции. — Он тебя любит. Я почему-то в этом уверен. Повисает пауза. Юнги слышит, как Чонгук сглатывает — сухой, нервный звук. — У тебя что, дар предвидения? — голос омеги чуть теплеет, и Юнги позволяет себе улыбнуться краешком губ. — Ладно. На самом деле, мне глубоко плевать на Джисона. Я собираюсь сегодня встретиться с ним и все лично рассказать ему про нас с Чимином. — Не боишься, что он лишит его наследства? — Боюсь, — признание дается Чонгуку с трудом, голос дрожит на слогах. — А ещё я боюсь потерять альфу, которого люблю. Юнги распахивает глаза. Он не ожидал услышать это слово — не сейчас, не от Чонгука, который всегда так тщательно прятал свои чувства за маской цинизма. — Ого, — удивление вырывается раньше, чем он успевает его скрыть. Но следом приходит улыбка — теплая, ободряющая. — Неужели это правда? — Да, — Чонгук хмыкает, и в этом звуке — вызов самому себе, решимость. — Я готов сделать что угодно ради него. Я просто больше не хочу обманывать никого из них. Если так получится, что они оба от меня откажутся — пускай. Я этого заслужил. — Не говори так, — Юнги хмурится, пальцы непроизвольно сжимаются на колене. — Чимин не отпустит тебя. Ты сам рассказывал, что он говорил с тобой о будущем, о семье. — Это просто на него так гон влиял. Юнги закатывает глаза, хотя Чонгук этого не видит. Он знает эту тактику — обесценивать хорошее, чтобы потом не так больно было терять. — В любом случае, — он откидывается на головку дивана, чувствуя, как мягкая обивка принимает вес его тела. — Тебе нужно сейчас успокоиться и перестать накручивать. Поговори для начала с Чимином, а дальше вы уже решите, как быть. — Хорошо, спасибо, хён. — Не за что ещё, — Юнги смеется, но смех выходит мягким, без привычной колкости. Он поворачивает голову к двери, которая начинает открываться, пропуская в кабинет врача с папкой в руках. — Я перезвоню тебе. — Окей. Звонок завершается коротким гудком. Юнги убирает телефон в карман брюк, одергивает рубашку. Врач — омега лет сорока пяти, с аккуратно уложенными седыми прядями в темных волосах и в толстой оправе очков, которая придает его лицу выражение вечной мягкой строгости — жестом приглашает его сесть. Он раскладывает на столе результаты анализов, листая страницы с той неторопливой уверенностью, которая бывает только у людей, видевших тысячи пациентов до него. Юнги садится напротив, чувствуя запах медицинского спирта, бумаги и чего-то стерильно-чистого. Он поправляет манжету рубашки, которая вдруг показалась ему слишком тесной, хотя минуту назад все было нормально. — Так, анализы у Вас прекрасные, — голос врача ровный, спокойный, профессиональный. Он водит пальцем по строчкам, кивая своим мыслям. — Беременность протекает отлично, без каких-либо патологий, но стоит принимать витамины, так как сейчас весна и… — Постойте!… — слова вырываются из него раньше, чем он успевает подумать. Юнги замирает, чувствуя, как все его тело превращается в один большой вопрос. — Что Вы только что сказали? Врач поднимает глаза, чуть приподнимая бровь поверх очков. — Вам стоит начать принимать витамины… — Нет-нет, до этого… — Юнги мотает головой, чувствуя себя последним идиотом, который не может сложить два плюс два. — Вы сказали… «беременность»? Тишина в кабинете становится абсолютной. Даже кондиционер, кажется, затихает. — Да, — врач кивает, протягивая ему лист с результатами. Его голос остается таким же ровным, будто он сообщает, что на улице потеплело. — Срок четыре недели. Юнги берет лист. Его пальцы — он видит это как будто со стороны — начинают мелко дрожать. В графе «беременность» стоит дата и срок. Четыре недели. Месяц. — Но… как…? — его голос звучит чужо, высоко, почти по-детски растерянно. — Вы не знаете, как появляются дети? — врач выгибает бровь, и в его взгляде мелькает что-то теплое, почти материнское. — Нет, я имею ввиду… — Юнги делает вдох, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Но у меня не было альфы во время течки. — Значит, после нее, — омега кивает, поправляя очки. — Такое не редко случается, господин Мин. Сперматозоиды альфы могут сохранять активность до пяти-семи дней. Если овуляция пришлась на этот период… — он разводит руками, и Юнги в голове сам договаривает за нее все. Он смотрит на лист. Цифры плывут перед глазами, складываясь в слова, которые никак не хотят укладываться в голове. Четыре недели. — Вам нужно будет встать на учёт в нашей больнице, — голос врача пробивается сквозь шум в ушах. — Чтобы отслеживать Ваше состояние и состояние Вашего малыша. Малыш. У них с Хосоком будет малыш. Юнги чувствует, как его трясет. Не холодно — жарко, и при этом мурашки бегут по коже, и ладони становятся ледяными. Он не понимает, что чувствует. Радость? Страх? Ужас? Восторг? Все это одновременно, смешанное в такой коктейль, от которого кружится голова и подкашиваются ноги. — С Вами всё хорошо? — врач наклоняется вперед, вглядываясь в его лицо. — Вы как-то побледнели. Вас тошнит? — Нет, — Юнги мотает головой, чувствуя, как губы сами собой поджимаются. Он делает глубокий вдох, потом еще один. — Все хорошо, спасибо. Врач говорит что-то еще — про витамины, про следующий прием, про анализы, которые нужно будет сдать через две недели. Юнги кивает в нужных местах, но слова проходят сквозь него, не задерживаясь. Он механически забирает бумаги, складывает их в папку, которую протягивает медсестра, и выходит в коридор. Дверь закрывается за ним с мягким щелчком. Юнги останавливается посреди коридора, прижимая папку к груди. Рядом кто-то проходит, где-то вдалеке вызывают следующего пациента. А он стоит и смотрит на свои руки, которые никак не перестают дрожать. Беременность. Они с Хосоком станут родителями. Эта мысль обрушивается на него с новой силой, и Юнги прислоняется спиной к стене, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он сжимает папку так сильно, что костяшки пальцев белеют. Какое-то святое дерьмо, черт возьми. Он делает шаг к выходу. Потом еще один. Ноги слушаются плохо, но он заставляет себя идти, потому что стоять посреди больничного коридора и улыбаться как идиот — не лучший план. Потому что он улыбается. Юнги чувствует эту улыбку — глупую, широкую, которая расползается по лицу, несмотря на то, что внутри все еще трясется и пульс стучит где-то в горле. Он прикусывает губу изнутри, пытаясь взять себя в руки, но уголки губ предательски ползут вверх. У них будет ребенок. Маленький. Свой. От них двоих. В голове вспыхивают картинки — Хосок, держащий на руках крошечный сверток, Хосок, говорящий «наш сын», Хосок, который будет вставать по ночам, потому что Юнги знает — этот мужчина будет лучшим отцом. Он будет носить ребенка на руках, качать, шептать что-то тихое, а у малыша будут его глаза или его улыбка, или, может быть, белые волосы и широкие плечи одновременно. Юнги выходит на улицу, и весенний воздух бьет в лицо — прохладный, свежий, пахнущий первой листвой. Он останавливается у входа, поднимает лицо к солнцу и закрывает глаза. Хосок уехал. Уехал несколько часов назад, и у него начинается сложная рабочая неделя. Встречи, переговоры, инвесторы, которые ждут его внимания. Если Юнги позвонит сейчас — а он хочет, хочет так сильно, что пальцы сами тянутся к телефону, — Хосок бросит все. Юнги знает это. Альфа бросит переговоры, сядет на первый же рейс обратно, и ему будет плевать на контракты, на деньги, на все на свете. Именно поэтому звонить нельзя. Юнги делает глубокий вдох, чувствуя, как легкие наполняются воздухом. Потом выдыхает. Кладет ладонь на живот — туда, где еще ничего не видно, где пока только четыре недели и комок клеток размером с маковое зернышко. Но он знает. Он чувствует, как что-то меняется внутри — не физически, нет. На уровне того самого, глубинного, о чем не говорят вслух. Он садится в такси, поздоровавшись с водителем, и только когда они выезжают на трассу, он позволяет себе одну-единственную слезу — тонкую, прозрачную, которая скатывается по щеке и теряется в воротнике рубашки. Юнги вытирает щеку тыльной стороной ладони, сжимает папку и улыбается. Четыре недели. Целая жизнь впереди. И всего несколько дней до того, как он сможет сказать Хосоку самое важное, что когда-либо говорил. Он не будет отвлекать альфу сейчас. Но каждую свободную минуту, каждую секунду, когда телефон будет звонить, а в трубке раздастся знакомый голос, Юнги будет думать о том, как произнесет эти слова. Как увидит лицо Хосока в тот момент. Как этот сильный, уверенный, всегда держащий все под контролем мужчина впервые, наверное, растеряется. А потом улыбнется. А потом, может быть, заплачет. И Юнги будет рядом, чтобы вытереть эти слезы. И чтобы сказать: «Мы справимся. У нас все получится». Машина несется по трассе, за окном мелькают огни города, а внутри Юнги — тишина. Не пустая, нет. Такая, которая бывает только перед большим, важным, неизбежным счастьем.

***

Первый дождь в этом году решил прийтись именно на этот день. Словно сама природа решила добить Сокджина, когда на него и без того свалилось всё: сорванная поставка, ультиматум шеф-повара, клиент, оставивший разгромный отзыв в соцсетях, и, конечно, Тэхён. Тот самый, что вернулся, но смотрел сквозь него, как сквозь пустое место. «Просто прекрасно», — с горечью думает омега. Если сейчас он на машине разобьётся по пути домой, это будет логичным финалом этого идеального дня. Он закрывает кофейню, ставит на сигнализацию обе двери и выскакивает под холодные струи, стараясь обходить глубокие лужи. Но небо сегодня безжалостно: его нежно-голубые брюки мгновенно промокают до колен, кардиган тяжелеет и прилипает к телу, волосы намокают и противно холодят шею. Добравшись до машины, он щёлкает брелоком и падает на водительское сиденье. Вставляет ключ, поворачивает. Мотор чихает, дёргается и… глохнет. Снова. И снова. Лишь недовольное рычание стартёра в ответ на его отчаянные попытки. — За что мне это всё, Боже? — стонет он, уронив лицо в сцепленные на руле руки. Телефон противно пиликает, оповещая о 5% заряда. Ещё минута — и он превратится в бесполезный кирпич. Возвращаться в кофейню? Бессмысленно. Сидеть в машине, надеясь на чудо? Тоже вариант, но промозглая сырость уже пробирается сквозь одежду, и дрожь начинает бить по телу. Он выныривает из салона, втянув голову в плечи от новых порций холодного душа, и нос к носу сталкивается с альфой. Кофейный запах — тёплый, родной, выжигающий всю защитную маску — ударяет в самую душу. — Господин Ким? — Тэхён возникает перед ним, заслоняя от ветра, и Сокджин на секунду забывает, как дышать. — Что случилось? Ваш вид… — его взгляд скользит по промокшей одежде, по дрожащим рукам. — Машина… кажется, сломалась, — выдавливает Сокджин, чувствуя, как губы предательски дрожат. — Давайте я отвезу Вас до дома? — голос Тэхёна ровный, вежливый, как и подобает обращению с начальником. Но в его глазах что-то вздрагивает, когда он замечает, как омега обхватывает себя руками, пытаясь согреться. — Не нужно… — Сокджин делает шаг в сторону, чтобы обойти альфу, но сильная рука перехватывает его запястье. — Сейчас дождь, Вы промокли, — в голосе Тэхёна слышатся настойчивые нотки. — Завтра утром я попрошу знакомого забрать Вашу машину и проверить её, — он отпускает руку, и Сокджин чувствует, как на запястье осталось тепло. — Я просто подброшу Вас до дома. Омега молчит, борясь с желанием согласиться и таким же сильным желанием убежать. Тэхён прав. И сидеть под дождём, надеясь на чудо, будет глупо. Он кивает. В машине тепло, уютно, пахнет привычной карамелью и кофе. Эти запахи, смешиваясь с ароматом альфы, действуют на Сокджина как наркотик — расслабляют, усыпляют бдительность, заставляли дышать глубже. Он прилипает головой к боковому стеклу, наблюдая, как дворники разгоняют водяную пелену, открывая на секунду мокрый, размытый огнями город. Он старается не смотреть на Тэхёна, но украдкой следит за его руками, уверенно лежащими на руле, за предплечьями, обтянутыми тканью рубашки, за профилем, освещённым тусклым светом приборной панели. Тэхён молчит. Он везёт их знакомой дорогой, въезжает во двор, припарковывается у нужного подъезда и глушит мотор. В наступившей тишине дождь барабанит по крыше с новой силой. — Спасибо, — Сокджин отстегивает ремень, берет сумку. Его взгляд встречается с тёмными глазами альфы, который лишь сдержанно кивает, и он поспешно отворачивается, выскакивая под дождь. Он идёт к подъезду, чувствуя, как мокрые брюки тяжелеют с каждым шагом. Спиной он ощущает взгляд Тэхёна, пронзающий его, жгучий, полный невысказанных слов. И чем ближе он к спасительной двери, тем тяжелее становится идти. Остановись. Обернись. Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь! — кричит сердце. Но ноги продолжают двигаться. И вдруг сзади раздаётся звук распахнувшейся двери, шум дождя, и голос, разрывающий тишину: — Джин! Он замирает в метре от подъезда, сердце падает куда-то вниз. Он оборачивается и успевает только заметить, как Тэхён, мокрый, взъерошенный, стремительный, оказывается рядом. Холодные, но такие желанные ладони обхватывают его лицо, притягивая к себе. Их губы встречаются. Сокджин цепенеет.  Мир перестаёт существовать. В этот момент нет дождя, нет холодных брюк, нет проблем, поставок и плохих отзывов. Есть только Тэхён. Его губы, мягкие, осторожные, почти благоговейные. Он целует его так, будто боится спугнуть, будто Сокджин может исчезнуть, растаять в этом дожде. Тэхён отрывается от его губ, но остаётся так же близко, его дыхание обжигает кожу. — Я люблю тебя, солнце, — шепчет он и поднимает глаза. В них стоят слёзы. — Прости меня, пожалуйста. Прости… — Тэ, но ведь… — голос Сокджина срывается. — Я повёл себя как эгоистичный козёл, — слова Тэхёна льются потоком, он боится, что если замолчит, то не сможет сказать это снова. — Оставил тебя одного, даже не дал шанса объясниться. Прости меня, родной. Я не могу без тебя. Я так сильно скучал… Слёзы, которые Сокджин сдерживал две недели, наконец прорывают плотину. Он плачет, не стесняясь, не вытирая их, позволяя им смешиваться с дождевыми каплями на щеках. И кивает. Кивает, не в силах вымолвить ни слова. Тэхён снова целует его — коротко, нежно, словно запечатывая обещание. А потом его губы начинают путешествие по лицу омеги: мокрые щёки, дрожащие веки, переносица, лоб. Он целует слёзы, собирая их губами, и они кажутся ему солёными, но самыми честными на свете. — Люблю тебя, солнце, — шепчет он между поцелуями. — Очень сильно люблю… Сокджин сквозь пелену слёз смотрит на него: мокрая рубашка прилипла к телу, волосы торчат в разные стороны, ресницы слиплись от дождя. Он тянет руку и проводит по этой взлохмаченной голове, пальцами убирает прилипшую ко лбу прядь. Спускается ладонью к щеке, чувствуя холодную, но живую внутри кожу. Он смотрит на него, кажется, целую вечность, впитывая каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый блик в глазах. — Я люблю тебя, Тэ… — тихо говорит он, и это «люблю» повисает в воздухе, озаряя всё вокруг ярче любых фонарей. Тэхён замирает. Он слышит это впервые. И эти слова ударяют сильнее, чем удар о стену в подсобке, сильнее, чем две недели запоя. Они лечат, оживляют, возвращают к жизни. — Жаль, что я не понял этого, когда ты был рядом, — Сокджин виновато улыбается, смахивая остатки слёз. — Прости меня, Тэ. Я должен был… Тэхён мягко прикладывает палец к его губам, заставляя замолчать. В его глазах пляшут тёплые искорки. — Не надо, — шепчет он. — Мы оба были дураками. Он убирает руку и снова наклоняется. Этот поцелуй другой — не осторожный и боязливый, а глубокий, полный всего того, что они не сказали за эти две недели. Тэхён обхватывает Сокджина за талию, прижимая к себе так крепко, будто хочет стать с ним единым целым. Сокджин запускает пальцы в его мокрые волосы, отвечая на поцелуй с той же страстью и отчаянием. Дождь барабанит по их спинам, стекает по лицам, смешиваясь со слезами. Фонари освещают их мокрые, счастливые силуэты. Где-то вдалеке проезжает машина, но для них сейчас не существует никого и ничего. Только эти губы, эти руки, это сердце, бьющееся в унисон. И слова, наконец-то сказанные, наконец-то услышанные, наконец-то ставшие правдой.