The Busan: matters of the heart

Отправлять альфу домой, промокшего до нитки, Сокджин не хотел. И дело было не только в дожде за окном — просто он не мог отпустить его снова. Не сейчас. Поэтому предложение остаться до утра сорвалось с губ раньше, чем он успел подумать. Тэхён согласился с такой лёгкостью, будто только этого и ждал. Дети сегодня с Намджуном, и Сокджин впервые за долгое время позволяет себе расслабиться без зазрения совести. Сейчас они сидят в гостиной, в уютном полумраке, освещённые лишь мягким светом торшера. Сокджин устроился на диване, бесцеремонно забросив ноги на колени Тэхёну, и прижался к его тёплому, пахнущему гелем для душа и чем-то родным, невыразимо приятным телу. Они оба в домашней одежде: Тэхён — в его свободной серой футболке и спортивных штанах, которые оказались ему впору, Сокджин — в синих шортах и своей любимой футболке с выцветшим принтом. — Спать не хочешь ещё? — голос Тэхёна звучит низко и мягко. Его ладонь неторопливо, успокаивающе скользит по спине омеги, выписывая ленивые круги. Сокджин, уткнувшийся носом в изгиб его шеи, отрицательно мотает головой, обжигая кожу тёплым дыханием. Потом не удерживается и оставляет лёгкий, почти невесомый поцелуй за ухом альфы, чувствуя, как тот едва заметно вздрагивает. — Может, есть? Или пить? — не унимается Тэхён, и в его голосе слышится лёгкая озабоченность. — Ничего, — снова качает головой Сокджин, плотнее прижимаясь к нему. — Может, тогда… — Тебе чего не сидится? — Сокджин тихо смеётся, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом. В глазах альфы заметно что-то беспокойное, будто он до сих пор не верит, что всё это происходит наяву. — Просто мне кажется, что я столько времени потерял, — признается Тэхён, и его рука замирает на спине Сокджина. — Не заботясь о тебе, не будучи рядом. Две недели, Джин-а. Это много. — Всё хорошо, — мягко улыбается омега, и в этой улыбке столько прощения, сколько может вместить человеческое сердце. Он неожиданно легко перекидывает ногу, устраиваясь на бёдрах Тэхёна сверху. Ладони ложатся на широкие плечи альфы, и теперь они находятся лицом к лицу, так близко, что можно рассмотреть каждую ресницу, каждую тень под глазами. — Лучше расскажи, что делал эти две недели. Тэхён не отводит взгляда. Его руки сами находят бёдра омеги, ложатся на них тяжело и уверенно, пальцы чуть сжимают мягкую ткань шорт. — Пил, — произносит он просто, без прикрас. — Каждый день. С утра до ночи. Майк пытался остановить меня, но стоило мне протрезветь… я не хотел жить. Сокджин замирает, сердце кольнуло. Он хочет что-то сказать, но Тэхён продолжает, и его голос становится тише, интимнее. Одна его рука скользит вверх по бедру, по боку, поднимаясь выше, и пальцы медленно, почти невесомо начинают путешествие по руке омеги, до локтя, до плеча, к шее. Сокджин выдыхает, когда они касаются ключицы, и ещё раз, когда Тэхён ведет пальцем вниз, по груди, очерчивая контур сквозь тонкую ткань футболки. Останавливается у соска, который тут же отзывается, твердея от одного только прикосновения. — Но потом я понял, что так продолжаться не может, — Тэхён смотрит на него с пугающей серьёзностью. — Либо я умру от алкоголя, либо от чувств к тебе. Я выбрал второе. И решил, что уж лучше сдохнуть от любви, чем от трусости. Сокджин чувствует его пальцы, которые с невозмутимым видом продолжают изучать каждый миллиметр его кожи сквозь футболку. Голова идёт кругом, но он пытается сохранить остатки разума. — Я думал, что ты просто оставишь всё, — признается он. — И не вернёшься. — Почему? — Тэхён спрашивает это почти шёпотом, спускаясь ладонью ниже, к животу, останавливаясь у кромки шорт. Медлит, глядя на него из-под ресниц. У Сокджина перехватывает дыхание, но он заставляет себя говорить. — Потому что я понимаю, что не каждый захочет возиться с человеком, у которого есть определённые… — он закусывает губу, когда тёплые пальцы альфы проскальзывают под футболку и касаются горячей, разгорячённой кожи живота. — Я старше тебя… и не на два года. — Но и не на сорок лет, — хмыкает Тэхён, его пальцы медленно двигаются выше, очерчивая рёбра, заставляя Сокджина выгнуться навстречу. — У меня есть дети. — Я люблю детей, — пальцы поднимаются всё выше, и голос Тэхёна такой спокойный, такой уверенный, будто он говорит о чём-то само собой разумеющемся. — Есть муж… — выдыхает Сокджин, когда пальцы добираются до сосков, уже затвердевших в ожидании ласки. — Бывший муж, — поправляет Тэхён, и в его голосе звучит едва уловимая твёрдость. Он касается соска подушечкой пальца, и Сокджин машинально подается вперёд, навстречу, выгибаясь дугой. — Я много времени провожу на работе, — последняя попытка сопротивляться, уже почти бессмысленная. — Я тоже, — улыбается Тэхён, наблюдая, как его омега буквально тает в его руках, как его бёдра начинают ерзать по нему в поисках трения, в поисках большего. Он смотрит на Сокджина, затуманенного желанием, но всё ещё пытающегося что-то доказать, и чувствует, как любовь переполняет его до краёв. — Мне всё равно, сколько тебе лет, — говорит он, наконец убирая руку из-под футболки и проводя ладонями по его бёдрам, успокаивая, замедляя его нетерпеливые движения. — Мне всё равно, есть ли у тебя дети, бывший муж или ты работаешь по двадцать часов в сутки. Мне не всё равно только на то, чтобы ты был рядом. Чтобы ты улыбался. Чтобы ты был счастлив. Сокджин замирает, глядя на него. В глазах альфы нет ни тени сомнения, ни намёка на ложь. Только бездонная, абсолютная правда. — Я счастлив, — тихо говорит Сокджин, проводя пальцами по его щеке, по скуле, по губам. — Прямо сейчас. С тобой. Тэхён накрывает его ладонь своей и целует её, не отводя взгляда. — Я сделаю всё, чтобы ты всегда так себя чувствовал, — обещает он. — Каждый день. Обещаю. Сокджин наклоняется и целует его сам — мягко, благодарно, с тем самым чувством, которое он так долго боялся в себе признать, а теперь может дарить без оглядки. Тэхён отвечает, притягивая его ближе, обхватывая за талию, углубляя. И в этом поцелуе есть всё: их ссора, их боль, их прощение и их новая, только начинающаяся история. История, в которой они больше не будут молчать. История, в которой они будут вместе. Они целуются так, будто за эти две недели забыли, как это делается, и теперь навёрстывают упущенное с жадностью утопающих, хватающихся за последний глоток воздуха. Поцелуи сладкие, тягучие, полные обещаний и тихих, сдавленных вздохов. Тэхён проводит ладонями по спине Сокджина, прижимая его к себе с каждым движением всё крепче, будто боится, что если ослабит хватку, то омега снова исчезнет, растает в воздухе, как мираж. Одна его рука спускается ниже, сжимает упругую ягодицу сквозь тонкую ткань шорт, притягивая Сокджина ещё ближе, чтобы чувствовать каждый его изгиб, каждое движение. Сокджин медленно, почти лениво двигает бёдрами, создавая то самое трение, от которого у обоих перехватывает дыхание. Он тихо мычит, когда пальцы Тэхёна скользят под край шорт, касаются горячей, влажной кожи, и этот звук — низкий, горловой — заставляет альфу окончательно потерять остатки самообладания. — Хочу тебя, — выдыхает Тэхён ему в губы, прикусывает нижнюю губу, чуть оттягивает, а затем принимается спускаться мокрыми, жадными поцелуями вниз: по подбородку, по шее, по ключицам, оставляя за собой влажный, горячий след. Сокджин запрокидывает голову, подставляясь под эти губы, и его пальцы сами собой вцепляются в тёмные, ещё влажные после душа волосы альфы. В следующую секунду одежда летит на пол. Горячая кожа, сбившееся дыхание, бешеный ритм сердец, бьющихся в унисон — то, что остаётся между ними. Сокджин чувствует всё: напряжение мышц Тэхёна под своими ладонями, его твёрдое, налившееся возбуждение, прижатое к его бедру, и собственную влажную смазку, которая делает скольжение бёдер особенно сладким и мучительным одновременно. Он медленно отстраняется, заглядывая в потемневшие, полные желания глаза альфы, и, приблизившись к его уху, шепчет так, что дыхание обжигает раковину: — Я хочу сегодня немного по-другому. Тэхён выгибает бровь, но интерес в его глазах не угасает, а, наоборот, разгорается с новой силой. Он позволяет омеге спуститься вниз, наблюдает, как тот опускается перед ним на колени. Этот вид настолько сюрреалистичный, что у Тэхёна перехватывает дыхание. Сокджин — его Сокджин, гордый, несгибаемый, всегда держащий всё под контролем — стоит перед ним на коленях, смотрит снизу вверх, и в его глазах нет ни капли стыда или смущения. Только желание. И доверие. — Я ещё ни разу не делал этого с тобой, — мурлычет Сокджин, и его голос, низкий и тягучий, заставляет мышцы живота Тэхёна напрячься. Пальцы омеги проходят от колен, до самых бедер, до налитого, твёрдого член, головка которого уже блестит от выступившей смазки. — Уверен? — голос Тэхёна звучит хрипло, и он сам не узнает его. Он смотрит вниз, на то, как рука Сокджина обхватывает его плоть, проводит от основания до самой головки, и этот медленный, выжидательный жест заставляет его сжать зубы. У них никогда не было орального секса. Серьёзно. Никто не был против, просто как-то не доходило — всегда находились другие, более насущные способы быть близкими. Но сейчас, когда его омега стоит перед ним на коленях, держит в руке его член и смотрит на него снизу вверх с таким откровенным, ничем не прикрытым желанием, Тэхён понимает, как много они оба потеряли, откладывая этот момент. Этот вид… этот чёртов вид… он самый эротичный, что альфа когда-либо видел в своей жизни. Сокджин медленно, с нарочитой неспешностью, проводит языком по всей длине — от влажной головки до самого основания, чувствуя, как напрягаются мышцы бёдер Тэхёна, как сбивается его дыхание. Он поднимает глаза, встречаясь с потемневшим, затуманенным страстью взглядом альфы, и в его собственном взгляде нет ни капли смущения — только желание и некоторая доля вызова. — Чёрт! Солнце… — стонет Тэхён, когда горячий, влажный рот наконец принимает его целиком. Его пальцы сами собой вцепляются в волосы Сокджина, не направляя, не толкая, а просто находя точку опоры в этом сходящем с ума ощущении. Сокджин не торопится. Он двигается медленно, ритмично, чередуя глубину с лёгкими касаниями языка, дразня, сводя с ума, заставляя Тэхёна ловить ртом воздух. Его рука работает в такт, скользя по влажной от слюны плоти, и каждый раз, когда головка касается нёба, альфа издаёт низкий, горловой звук, от которого у самого Сокджина внутри всё сжимается от желания. — Джин-а… — выдыхает Тэхён, и в его голосе было всё: и мольба, и благодарность, и безграничная любовь. — Чёрт… ах… Сокджин ускоряется, чувствуя, как мышцы бёдер альфы напрягаются, как его дыхание становится прерывистым, как пальцы в его волосах сжимаются сильнее. Он знает, что Тэхён близко, и это знание пьянит, кружит голову, заставляет его собственное тело гореть, требуя разрядки. Тэхён смотрит на него сверху вниз и не может отвести взгляда. Сокджин с его влажными, припухшими губами, с затуманенными глазами, с рукой, ритмично двигающейся на его члене, выглядит прекраснее всего, что альфа видел в жизни. Как только альфа достигает пика, он не позволяет себе расслабиться. Его пальцы, всё ещё дрожащие, резко, но мягко сжимаются в волосах Сокджина, оттягивая его голову назад. Движение выходит более требовательным, чем он планировал, но Сокджин подчиняется без тени сомнения. Доверчиво. Полностью. Открыто. Он позволяет запрокинуть голову, обнажая длинную шею, кадык, который ходит ходуном от тяжелого дыхания. Эта покорность, эта абсолютная отдача заставляет сердце Тэхёна пропустить удар. Сокджин смотрит на него снизу вверх. Губы припухшие, ярко-красные, уголки рта влажные. На подбородке блестит дорожка слюны. Ресницы слиплись от выступивших слез — физиологическая реакция, но Тэхён знает, что Сокджин сейчас на грани. Он возбужден так, что, наверное, готов кончить от одного прикосновения. Тэхён наклоняется. Не дает себе времени на раздумья. Впивается в губы Сокджина жадным, собственническим поцелуем. На языке — собственный вкус, смешанный со слюной омеги. Это грязно. Интимно. Абсолютно бесстыдно. Язык Сокджина послушно встречается с его языком, и Тэхён чувствует, как омега мелко дрожит, прижимаясь к нему всем телом, хватаясь за его предплечья, словно боясь упасть. Он поднимается одним плавным, текучим движением, подхватывая Сокджина под бёдра. Омега даже не успевает удивиться — только выдыхает что-то несвязное, когда сильные руки альфы переворачивают их, меняя местами. Мягкий ворс ковра касается коленей Тэхёна, а Сокджин оказывается на диване — спиной на прохладных подушках из плотной ткани, растрёпанный, влажный, с припухшими губами и затуманенным взглядом. Воздух со свистом вырывается из лёгких омеги, когда Тэхён, не тратя времени на лишние движения, падает на колени между его широко разведённых ног. С таким же рвением, с каким минуту назад Сокджин брал его в рот, альфа тянет омегу за бёдра к самому краю дивана — резко, собственнически, не спрашивая разрешения. Бёдра Сокджина оказываются на весу, поясница прогибается, открывая альфе бескрайний обзор. Тэхён прижимается губами к сочащемуся смазкой анусу, и мир для Сокджина взрывается. — Тэ… ах! Стон вырывается из груди омеги — громкий, полный такого откровенного наслаждения, что Тэхён чувствует, как его собственный член дёргается. Сокджин больше не сдерживается. Не хочет. Не может. Его пальцы зарываются в тёмные волосы альфы с силой, которой он сам от себя не ожидал, прижимая его ближе, глубже, требуя большего. И Тэхён с упоением подчиняется. Он толкается языком внутрь — медленно, чувствуя, как горячие, бархатистые стенки сжимаются вокруг него, пульсируют в такт сердцебиению омеги. Вкус Сокджина — сладковатый, абсолютно пьянящий — растекается по языку, и Тэхён ловит себя на мысли, что мог бы умереть здесь, на коленях, чувствуя, как его омега тает в его руках. Он слегка оттягивает губами нежную, влажную кожу вокруг входа, дразнит, посасывает, втягивает воздух, слыша, как Сокджин всхлипывает сверху. Не торопится. Наслаждается каждым миллиметром, каждой дрожью, пробегающей по телу омеги. — Ммм… Тэхён… — голос Сокджина срывается на высокой ноте. Одна рука Тэхёна скользит вверх по животу омеги, по влажной от пота коже. Пальцы находят сосок и сжимают его между подушечками — сначала мягко, потом резче, одновременно с тем, как язык внизу описывает круги вокруг пульсирующего входа. Сокджин выгибается дугой, его спина отрывается от подушек, стоны становятся громче, бессвязнее, превращаясь в бесконечный поток звуков, из которых можно разобрать только имя альфы. Вторая рука Тэхёна опускается на собственный член. Пальцы смыкаются вокруг ствола, медленно, ритмично двигаясь по влажной плоти, и это ощущение — синхронность собственного удовольствия с удовольствием Сокджина — заставляет его низко, гортанно застонать прямо в самое чувствительное место омеги. — Мммм… Вибрация от этого звука проходит сквозь тонкие ткани, отдаётся где-то глубоко в животе Сокджина, и омега вскрикивает — пронзительно, отчаянно, вцепляясь свободной рукой в диванную обивку так, что костяшки пальцев белеют. Стоны Сокджина — самый сладкий звук для ушей Тэхёна. Они текут, как мёд, обволакивают, пьянят, возбуждают с новой, невероятной силой. Альфа не стесняется пошлых, влажных звуков, которые издают его губы, погружённые в смазку, не стесняется, когда слюна смешивается с естественной смазкой омеги и стекает по его подбородку, капая на ковёр. Не стесняется, когда Сокджин раздвигает ноги шире — настолько широко, насколько позволяет гибкость, — требуя большего, подставляясь целиком, полностью, без остатка. Тэхён подхватывает его ноги под коленями — гладкая, горячая кожа скользит под его ладонями, мышцы напряжены и дрожат. Он приподнимает бёдра омеги выше, прижимает колени к его телу, раскрывая его полностью, делая уязвимым и беззащитным перед своим ртом. Сокджин теперь практически сложен пополам, его лопатки упираются в подушки, голова запрокинута. Тэхён снова приникает к раскрасневшемуся, пульсирующему входу — сейчас он влажный, припухший от внимания, мышцы непроизвольно сжимаются и разжимаются. Альфа собирает языком густую, тягучую смазку, чувствует её вкус. А затем ведёт языком размашисто, неспешно, от самого входа вверх, до самых яичек, нажимая чуть сильнее на чувствительную кожу промежности. Сокджин дрожит — мелкой, судорожной дрожью, которая пробегает от пяток до макушки. Его пальцы в волосах Тэхёна сжимаются до боли, и альфа чувствует, как ногти царапают кожу головы. Эта маленькая боль только подстёгивает его, заставляет усерднее работать языком, быстрее двигать рукой на собственном члене. Сокджин лежит, зарывшись лицом в собственные волосы — тёмные пряди разметались по подушкам, прилипли к влажным вискам, — и стонет. Громко. Откровенно. Не в силах сдерживать этот звук, рвущийся из самой глубины, из того места, где обычно живёт контроль. Его веки тяжелеют, мир сужается до одного лишь языка Тэхёна, до его пальцев, сжимающих сосок, до того тугого, сладкого узла, который завязывается внизу живота, туже, туже, невыносимо туже. Он близко. Очень близко. Сейчас — ещё чуть-чуть — и он сорвётся, рассыплется на атомы. Тэхён чувствует это. Чувствует, как напрягаются мышцы бёдер под его ладонями, как сбивается дыхание омеги — становится поверхностным, рваным, как пальцы в его волосах начинают судорожно гладить, то сжимаясь, то разжимаясь. Запах Сокджина достигает пика — густой, медовый, невыносимо сладкий, пропитывающий воздух, застилающий разум альфы туманом первобытного удовлетворения от того, что его омега сейчас кончит от его языка, от его рук. И он отстраняется. С пошлым, влажным шлепком, оставляя на коже блестящий след из слюны и смазки. Сокджин издаёт звук, похожий на всхлип — разочарованный, умоляющий, полный боли от оборванного на самом пике наслаждения. Он мягко целует его ягодицы, поднимается выше, оставляя дорожку поцелуев на животе, на груди, на шее. Отпускает его ноги, и Сокджин чувствует, как расслабляется. — Мой… — шепчет Тэхён между поцелуями, и в этом слове всё: и собственничество, и обожание. — Я так скучал… солнце. — Иди сюда, — голос Сокджина низкий, хриплый, и в нём слышится нетерпение. Он тянет альфу к себе, целуя сладко, глубоко, заставляя забыть, где они и как их зовут. А потом заставляет его сесть на диван, сам забирается сверху, лишь на секунду отрываясь от раскрасневшихся губ, чтобы опуститься на всё ещё пульсирующий член альфы. — Чёрт… — выдыхает он, хватаясь за спинку дивана, когда чувствует, как тот наполняет его, растягивает, заполняет ту самую пустоту, которая была с ним все эти две недели. Тэхён ловит губами его сосок, посасывает, покусывает, обводит языком, а его руки сжимают бёдра омеги, помогая двигаться, задавая ритм. Сокджин движется медленно, чувственно, наслаждаясь каждым миллиметром, каждым толчком, каждой секундой этой близости, которую они едва не потеряли. Тэхён отрывается от его груди, откидывает голову на спинку дивана, и его глаза, тёмные, влажные, полные обожания, смотрят на Сокджина сверху вниз. Он притягивает омегу к себе, их губы встречаются, и этот поцелуй уже не про страсть — он про возвращение домой. Про то, как их сердца снова бьются в унисон. Про обещание больше никогда не отпускать. Сокджин стонет ему в губы, царапает плечи, выгибается, чувствуя, как член альфы попадает в самое нужное место, как волна наслаждения накрывает с головой. Он горячий, потрёпанный, губы припухли от поцелуев, и он сейчас — самый эротичный, самый желанный, самый его. — Я люблю тебя, — шепчет Тэхён, и эти слова — не просто признание, а якорь, спасательный круг, который удерживает их обоих на плаву. — И я, — выдыхает Сокджин, двигаясь быстрее, чувствуя, как оргазм накрывает его с головой, как мир взрывается миллионом осколков, и единственное, что остаётся — это руки Тэхёна, его губы, его сердце, бьющееся в унисон. Альфа кончает следом, впиваясь в сочные ягодицы, проникая глубже в омегу. Они оба тяжело дышат, прижавшись друг к другу на тесном диване, и их тела всё ещё дрожат мелкой, неутихающей дрожью. Тэхён оставляет едва ощутимый, почти невесомый поцелуй на щеке омеги и прикрывает глаза, чувствуя, как по спине стекает горячий пот, как воздух в комнате становится густым и тягучим, как сироп. — У меня ноги ватные, — сообщает Сокджин, и его голос звучит хрипло, с ноткой удивления, будто он сам не ожидал от себя такой реакции. Тэхён тихо смеётся, и вибрация от его смеха передаётся Сокджину, заставляя того улыбнуться шире. — Это плохо? — После каждого… подобного секса я потом ещё долго не могу отдышаться, — признаётся омега, и в его голосе слышится самодовольная улыбка. — Возраст… — Тэхён произносит это с наигранной серьёзностью, и тут же получает лёгкий шлепок по плечу. — Ты сам сказал, что любишь постарше, — напоминает Сокджин, приподнимая голову и глядя на альфу с притворной обидой. — Было такое, — Тэхён не отпирается, его глаза смеются. — Поэтому не жалуйся, когда после наших ночей я буду мерить давление, — Сокджин и сам смеётся своей шутке, утыкаясь лицом в тёплую, всё ещё влажную грудь альфы. — Боже, что я несу… Тэхён мягко, но настойчиво берет его лицо в ладони, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом. В его глазах не было и тени насмешки — только безграничная нежность и серьёзность, от которой у Сокджина перехватило дыхание. — Ты самый красивый и самый сексуальный омега, которого я когда-либо видел, — говорит Тэхён, и каждое его слово выверено, как клятва. — И мне абсолютно всё равно на возраст, если ты вдруг всё ещё этого стесняешься. Я люблю тебя, Джин-и. И да, я сам, лично, буду измерять тебе давление после каждого раза. И пульс. И температуру. И всё, что ты захочешь. Сокджин смотрит на него, и в груди разливается такое тепло, что, кажется, оно может растопить любые льды. Он качает головой, не в силах сдержать улыбку. — Как мне повезло с альфой, — выдыхает он. — Спасибо за заботу. — Тебе стало лучше? — Тэхён вдруг спрашивает, и в его голосе слышится лёгкая тень беспокойства. Он имеет в виду не только эту ночь, но и всё — две недели боли, сомнений, одиночества. Сокджин смотрит ему в глаза и отвечает так, как умеют отвечать только те, кто действительно нашёл свой дом: — Да. Это «да» тихое, но твёрдое, как камень. В нём нет ни капли сомнения. — Тогда… — губы Тэхёна трогает хитрая, почти мальчишеская улыбка. Он легко, словно Сокджин ничего не весит, поднимается с дивана, подхватив омегу на руки. Тот вскрикивает от неожиданности, его глаза распахиваются, а руки рефлекторно обхватывают шею альфы. — Мы ещё немного пошалим. Сокджин смотрит на него сверху вниз, чувствуя, как сильные руки держат его так надёжно, так бережно, будто он самый драгоценный грузом в мире. И он кивает. Улыбается. Соглашается. Тэхён несет его в спальню, и в этом движении есть что-то невероятно правильное — нести любимого человека туда, где их ждёт мягкая постель, где их ночь только начинается, где у них есть время наговориться, насмеяться, налюбиться вдоволь. За окном всё так же шумит дождь, но в этой квартире сухо, тепло и пахнет счастьем — тем самым, которое они выстрадали, которое наконец-то стало их общим.

***

Очередной всхлип разрывает тишину квартиры — гулкую, давящую, неестественную. Здесь, где ещё недавно пахло счастьем и предвкушением, теперь стоит запах несвежего воздуха, застоявшихся духов и слёз. Чонгук находится в своей квартире уже третий день и ни разу не переступил порог. Шторы задернуты, телефон лежит экраном вниз, а сам он свернулся калачиком на кровати, которая пахнет Чимином — тем самым одеколоном, что остался на подушке. Он только плачет и спит, проваливаясь в забытьё, чтобы проснуться и снова заплакать. Еда стоит нетронутой на столе — аппетита нет, желудок сжат в тугой узел, и при одной мысли о еде подкатывает тошнота. Его альфа… Чимин… Впервые в жизни Чонгук видел, как свет угасает в глазах человека. В ту секунду, когда имя Джисона сорвалось с его губ, когда признание о деньгах повисло между ними, Чимин сломался. Не кричал, не истерил — он просто… потух. И этот момент Чонгук прокручивает в голове снова и снова, каждый раз чувствуя, как нож входит в грудь всё глубже. Он знал. Знал, что Чимин рано или поздно обо всём узнает. Но Чонгук не был готов к тому, что альфа не станет кричать, не устроит сцену, не даст ему шанса оправдаться. Он просто исчез. Перестал отвечать на звонки, а на сообщения отвечает сухими, ледяными фразами: «Много работы», «Потом», «Не сейчас». Эти слова режут сильнее, чем если бы он сказал прямо: «Я не хочу тебя видеть». — Я должен был сразу тебе всё рассказать, — мычит Чонгук, шмыгая носом. Голос хриплый, сорванный от долгого плача. Он даже не вытирает слёзы — они текут сами, градом, капая на футболку и на простыни. Мокрая ткань липнет к щеке, но ему всё равно. Чимин не знает главного. Не знает, что существует его отец — человек, который достаёт его каждый день, шлёт сообщения с требованиями денег «на лечение», хотя на самом деле они давно уходят на какие-то сомнительные счета. Человек, который сделал в его жизни больше говна, чем кто-либо, но от которого нельзя отказаться, потому что кровь — это проклятие, от которого не сбежать. Чонгук ненавидит его. Но не может бросить. Это какой-то больной, замкнутый круг. И снимать эту квартиру одному… он просто не потянет. Чонгук давно привык к определённому уровню жизни. Он не отрицает — Джисон давал ему возможность не думать о счетах, о том, хватит ли денег на новый уход или на красивую вещь, чтобы выглядеть достойно рядом с Чимином. Да, он мог бы устроиться официантом или бариста. Но разве такой омега, пахнущий дешёвым кофе и усталостью, сможет стоять рядом с альфой, от которого пахнет Dior и Chanel, на чьём запястье тикает Rolex, кто открывает перед ним двери ресторанов, не глядя на цены? Чонгук боялся, что без денег он перестанет быть тем, кого Чимин полюбил. Боялся, что станет обузой. Что яркая, красивая картинка, которую они создали вместе, разобьётся о быт. Можно было бы надеяться, что если Чимин любит, то примет любым. Но Чонгук не хочет проверять эту теорию. Он не хочет быть принятым из жалости. Он хочет быть равным. Сияющим. Достойным. Именно поэтому сейчас, когда комната погружена в полумрак, когда слёзы всё ещё текут по лицу, он пытается собрать себя воедино. Пальцы дрожат, когда он берёт телефон и разблокирует экран. Последнее сообщение от Чимина — три слова: «Не звони пока» — было отправлено вчера утром. Чонгук не послушал. Звонил. Три раза. Абонент был недоступен. Он нажимает на имя контакта, поднося трубку к уху. Гудки тянутся бесконечно долго, и с каждым из них уверенность тает, как снег на ладони. — Алло? — голос Чимина звучит глухо, безжизненно. Чонгук зажмуривается, закусывает губу до боли, чтобы сдержать новый поток слёз. Стирает солёную влагу со щеки тыльной стороной ладони. Вдох. Ещё один. Нужно, чтобы голос звучал ровно. — Давай… поговорим? — тихо, едва слышно произносит он, вкладывая в эти слова всё, что осталось от его смелости. В трубке — тишина. Такая же тяжёлая, как эти три дня. Чонгук слышит дыхание Чимина — ровное, размеренное, и не может понять, о чём тот думает. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Чимин? — зовёт он, когда молчание становится невыносимым. — Я слушаю, — наконец отвечает альфа, и в этих двух словах нет ни тепла, ни холода. Только усталость. Чонгук открывает рот, но слова застревают. Как объяснить то, что он сам до конца не может оправдать? Как рассказать про отца, про страхи, про эту гнилую гордость, которая не дала ему сказать правду раньше? Тысячи фраз кружатся в голове, но ни одна не кажется правильной. Он глубоко вдыхает, чувствуя, как дрожат губы. — Просто… дай мне шанс объяснить. Пожалуйста, — шепчет он, и в этот раз слёзы всё-таки прорываются, окрашивая голос в предательскую хрипоту. Чонгук закусывает губу, проклиная себя за эту слабость, и зажмуривается, ожидая приговора. В трубке — тишина. Такая долгая, что каждая секунда растягивается в вечность. Чонгук слышит, как Чимин дышит — ровно, тяжело, как человек, который пытается справиться с собой. Он представляет его лицо: усталое, замкнутое, с тенью, залегшей под глазами. Тоже не спит эти ночи? Или уже забыл? Мысль об этом пронзает острее ножа. А потом Чимин вздыхает. Этот вздох звучит как сломанная пружина, и Чонгук уже готов услышать «нет» или «не надо», но альфа говорит неожиданное: — Хорошо. Я подъеду к тебе завтра днём. Идёт? Сердце, которое последние три дня билось где-то в районе горла, замирает. А потом пускается в галоп — быстро, громко, оглушительно. Чонгук рывком садится на кровати, отбрасывая спутанные волосы с лица, и быстро-быстро кивает, будто Чимин может это видеть сквозь экран телефона. — Да! Да, я… я буду ждать, — выпаливает он, и в его голосе столько надежды, что самому становится страшно. — До завтра. Коротко. Сухо. Чимин сбрасывает звонок первым, и гудки обрываются, оставляя после себя звенящую пустоту. Чонгук медленно опускает телефон на одеяло и только сейчас замечает, как дрожат его пальцы. Крупная дрожь бьёт по рукам, поднимается к плечам. И снова слёзы — горячие, солёные, они катятся по щекам, но на этот раз другие. Не отчаяния, а облегчения. Чимин согласился. Он приедет. Он даст шанс. Но вместе с облегчением приходит и другое, более холодное осознание. Его голос… Боже, каким же чужим был его голос. Не тёплым, не насмешливым, не тем низким, хрипловатым тоном, от которого у Чонгука всегда подкашивались колени. Нет. Этот голос был ровным, как гладь застывшего озера. В нём не было ни гнева, ни обиды, ни разочарования — только ледяное спокойствие. Это был не тот Чимин, который кружил его в танце в полумраке «Лотоса», прижимая к себе так крепко, будто боялся потерять. Не тот Чимин, который на рассвете в Чеджу целовал его плечи, пока океан лизал берег. Не тот, с кем они говорили до утра, перебивая друг друга и смеясь над глупыми шутками. Не тот, кто на свадьбе друзей смотрел на него так, что все вокруг говорили: «Какая красивая пара». Это был кто-то чужой. И этот кто-то приедет завтра, чтобы выслушать его оправдания. Чонгук сжимает одеяло в кулаках, чувствуя, как костяшки пальцев белеют от напряжения. В груди разливается тяжёлое, ноющее чувство, которое он пытается задавить. Хватит. Он резко вытирает лицо ладонями, размазывая остатки слёз. Шмыгает носом и делает глубокий вдох — первый за долгое время, который не обрывается спазмом в горле. Ноги сами собой опускаются с кровати, ступни касаются прохладного пола, и это ощущение возвращает его к реальности. Чонгук встаёт. Ноги слегка подрагивают от слабости — три дня почти без еды дают о себе знать, голова кружится. Он хватается за спинку кровати, пережидая приступ дурноты, и смотрит на своё отражение в тёмном экране телефона. Растрёпанные волосы, опухшие веки, покрасневший нос, мокрая футболка. Жалкое зрелище. Нет. Так не пойдёт. Он больше не будет вести себя как тряпка. Не будет лежать в темноте, обнимая подушку с чужим запахом, и жалеть себя. Завтра он встанет перед Чимином и скажет всё. Всё, что молчал. Про отца, про долги, про этот гнилой груз, который он тащит на себе с детства. Про страх оказаться недостойным. Про то, как боялся, что без денег и красивой обёртки Чимин посмотрит на него иначе. И если альфа, услышав правду, решит отвернуться… что ж, значит, они не созданы друг для друга. Значит, не судьба. И тогда Чонгук найдёт в себе силы жить дальше. Сам. Без чужой помощи. Без роскоши. Без иллюзий. Он подходит к зеркалу, смотрит на своё отражение и впервые за три дня не отводит взгляд. — Завтра, — говорит он своему отражению. Голос хриплый, но в нём уже не слышно той безнадёжности, что была раньше. — Завтра ты всё ему расскажешь. И что бы ни случилось… ты справишься. Отражение смотрит на него покрасневшими, но твёрдыми глазами. Чонгук разворачивается и идёт в душ. Ему нужно смыть с себя эту трёхдневную апатию. Нужно привести себя в порядок. Нужно выпить воды, поесть, выспаться. Он должен выглядеть достойно. Не для того, чтобы произвести впечатление — а для того, чтобы чувствовать себя человеком, когда завтра посмотрит в глаза тому, кого, возможно, теряет навсегда.

***

— Да-да, я помню, что нужно было сделать копию, — голос Сокджина твёрдый, ровный, профессиональный до кончиков пальцев. Это голос директора, человека, который держит всё под контролем. Совсем не тот голос, которым он шептал имя Тэхёна в темноте спальни всего несколько часов назад. — У нас готово всё для подписания, осталось только… Альфа зашевелился в постели, жмурясь от яркого утреннего света, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он приоткрывает один глаз и сразу находит Сокджина — тот стоит у туалетного столика в одних трусах и домашней футболке, зажав телефон между ухом и плечом, и сосредоточенно листает какие-то бумаги. Заметив в зеркале, что Тэхён проснулся, омега поворачивается к нему и, не прерывая разговора, прикладывает палец к губам, а потом выключает звук на телефоне. — Солнце? — голос Тэхёна хриплый после сна, сонный, полный той утренней неги, когда не хочется никуда спешить. — Вставай, — хмыкает Сокджин, подходя к кровати и садясь на край, абсолютно наплевав на застывшего на другом конце провода менеджера страховой. — Нужно на работу. — Боже, — стонет Тэхён, падая обратно на подушку и закрывая глаза. — Давай сегодня никуда не пойдём? Останемся здесь. Весь день. В кровати. — Нельзя. — Почему? Ты ведь главный. Можешь себе позволить. — Тэхён, — голос Сокджина звучит строго, но в уголках его губ уже прячется улыбка. Альфа приоткрывает один глаз, оценивая ситуацию, и театрально вздыхает, изображая глубочайшее страдание. — Почему ты так жесток… Я же такой впечатлительный. Сокджин тихо смеётся, не в силах больше держать серьёзное лицо. — Я предупреждал тебя, что нам нужно утром вставать. Что ты мне говорил ночью? — Что я молодой и смогу быстро проснуться, — бормочет Тэхён, утыкаясь лицом в подушку. — А в итоге? — А в итоге… — он поворачивает голову и смотрит на Сокджина одним глазом, — ты оказался прав, родной. Как всегда. Сокджин наклоняется и коротко, но сладко целует его в губы, чувствуя, как Тэхён тут же тянется за продолжением. — Поднимайся, — строго говорит он, отстраняясь, и подносит телефон к уху, включая звук. — Господин Ким, Вы слышите меня? — раздаётся в трубке голос менеджера. — Да, слышу, простите, — отвечает Сокджин, поднимаясь с кровати и направляясь к шкафу. — Так вот, по поводу страхового случая… Он говорит, одновременно выбирая одежду. Светлые брюки, кремовый мягкий свитер из тонкой шерсти, который он любит носить поверх рубашки. Всё чётко, всё по плану. Он стягивает через голову домашнюю футболку, оставшись в одних трусах, и натягивает свитер на голое тело, чувствуя, как мягкая ткань приятно обволакивает кожу. Следом должны были пойти брюки, но… Тёплые руки обхватывают его сзади, прижимая к горячей груди. Тэхён упирается подбородком ему в плечо и опаляет дыханием ухо, заставляя Сокджина вздрогнуть. — Ты что делаешь? — шипит омега, зажимая динамик ладонью. — Я соскучился, — мурлычет альфа, и его голос такой низкий, такой интимный, что у Сокджина подкашиваются колени. — Тэхён, твою мать! — выдыхает он, прикрывая глаза. Потом спохватывается и подносит телефон к уху: — Нет, это я не Вам! Да-да, секунду… Он выключает звук, разворачивается к альфе и смотрит на него с самым серьёзным лицом, на которое способен в данный момент. В одной руке он держит брюки, в другой — телефон, и весь его вид кричит о негодовании. — Что? — Тэхён смотрит на него с невинным видом, который совершенно не вяжется с тем, что его руки уже сползают с талии омеги на бёдра. — Тэ, мне нужно идти, — голос Сокджина звучит умоляюще. — И тебе, между прочим, тоже. Через час открытие. — А если я немного опоздаю? — Тэхён придвигается ближе, и его нос касается шеи омеги. — Я выпишу тебе штраф, — отрезает Сокджин, но его голос уже дрожит. — А если я опоздаю из-за начальника? — шепчет Тэхён ему в губы. — Это же форс-мажор. — Чт… Сокджин не успевает договорить. Сильные руки подхватывают его под бёдра, и через секунду он уже летит на кровать, вскрикнув от неожиданности. Тэхён нависает над ним с хитрой, почти звериной улыбкой, подтягивая его за край трусов к себе. — Тэхён! — возмущается Сокджин, пытаясь придать голосу строгость, но в нём слышится только смех и плохо скрываемое желание. Трусы слетают с удивительной ловкостью, и Тэхён уже устраивается между его ног, опускаясь на колени на пол. Сокджин закусывает губу, откидывая голову назад, и мычит, когда язык альфы касается самого чувствительного места. Чёртов Ким Тэхён с его высоким либидо и чёртовым умелым языком, который помнит каждую точку, каждое движение, которое заставляет Сокджина терять голову. — Ах… Он шумно выдыхает, и в этот момент телефон в его руке оживает голосом менеджера, который, кажется, уже начинает нервничать. — Что Вы думаете, господин Ким? Устраивают ли Вас наши условия? Сокджин с трудом подносит телефон к уху, включив звук. Его голос, когда он заговорил, на удивление ровный, хотя тело выгибается от каждого движения языка Тэхёна. — Знаете, у нас с Вами… — он запинается, когда альфа толкается языком внутрь, и судорожно выдыхает. — У нас с Вами есть небольшие разногласия по пункту… Тэхён поднимает глаза на него снизу вверх, и в его взгляде читается такая откровенная, неприкрытая страсть, что Сокджин едва не роняет телефон. Альфа улыбается ему, не прерывая своего занятия, и это выглядит настолько порочно, настолько неправильно, настолько… чертовски хорошо. — Пункту… — повторяет Сокджин, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Пункту о сроках, — наконец выдавливает он, чувствуя, как пальцы Тэхёна впиваются в его бёдра, удерживая на месте. В трубке что-то говорят о компромиссах и дополнительных соглашениях, но Сокджин уже почти ничего не слышит. Весь мир сужается до горячего рта между его ног, до этих рук, сжимающих его кожу, до этого взгляда, полного обожания и желания. Он прикрывает глаза, позволяя себе наслаждаться, позволяя себе быть немножко плохим начальником, который опаздывает на работу по очень личной причине. — Знаете, — говорит он в трубку, и его голос уже совсем не профессиональный, а низкий, хриплый, обещающий. — Давайте обсудим это позже. Лично. В офисе. Через… — он смотрит на Тэхёна, который ускоряет темп, — через час. Не дожидаясь ответа, он сбрасывает звонок и откидывает телефон куда-то в сторону кровати, запуская пальцы в волосы Тэхёна. — Ты… невыносим, — выдыхает он. — Но ты меня любишь, — отвечает Тэхён, отрываясь от него ровно на секунду, чтобы снова нырнуть вниз. — Люблю, — стонет Сокджин, сдаваясь окончательно. — Чёрт… И в этой утренней спешке, в этом безумном нарушении всех планов, в этом телефоне, забытом где-то в одеялах, есть их новое счастье — настоящее, живое, неправильное и идеальное одновременно.

***

Сидя в своем кабинете, он чувствует себя почти человеком. Почти. Юнги откидывается на спинку кресла, делая медленный глоток мятного чая — единственной жидкости, которая сегодня согласилась остаться в его желудке. Теплая кружка приятно греет ладони. Солнечные блики, преломляясь о стеклянный фасад небоскреба, дробятся на сотню золотистых зайчиков, скользя по столешнице, по бледной коже запястья, по листу с анализами, который он предусмотрительно спрятал под папку с отчетами. Тошнота отступила, оставив после себя лишь странную, тягучую слабость в теле и эту новую, пугающую нежность внизу живота. Ребенок будто прислушивался к миру, затихнув, и Юнги впервые за день выдохнул спокойно. Слова врача все еще звучат в ушах: «постоянное присутствие альфы», «сильная совместимость». Хосок. Его запах, его тепло, его тяжелая ладонь на пояснице. Стоило альфе уехать в Сеул всего на сутки, как организм взбунтовался, словно малыш внутри знает, что один из его родителей исчез. Абсурд. Но от этого факта не хочется плакать, а хочется странно, по-глупому улыбаться. Стук в дверь звучит мягко, но настойчиво. — Можно? Юнги вздрагивает, возвращаясь из своих мыслей. — Входи, — отзывается он, разворачивая кресло. Дверь бесшумно открывается, и в кабинет входит Богом. В узких брюках и безупречной рубашке с закатанными рукавами, все в тех же очках и с папкой в руках. Юнги замечает, как мгновение расслабляются плечи друга, стоит их взглядам встретиться. — Привет, Богом-а, — Юнги улыбается, краем глаза отмечая, что солнечный свет падает на лицо альфы, подчеркивая золотистый оттенок его кожи. Он жестом указывает на диван, приглашая сесть. — Проходи. Богом кивает, аккуратно прикрыв за собой дверь, — щелчок замка звучит глухо, отсекая шум приемной — и опускается на диван. Он кладёт папку на низкий столик из темного дуба, пальцы на мгновение задерживаются на обложке, словно проверяя, на месте ли документы. — Я принес документы за прошлый год, как ты и просил. Сверил все цифры, но лучше тебе самому перепроверить, — его голос ровный, рабочий. — Спасибо, — Юнги ставит кружку на стол, поднимается с кресла. Он подходит к столику, берёт папку. Бумаги пахнут типографской краской и легким, едва уловимым ароматом одеколона Богома. Он пробегает глазами по итоговым суммам, хмыкнув. — Ладно, позже разберусь. Спасибо, Богом-а. Альфа не уходит. Юнги чувствует на себе внимательный взгляд, от которого обычно невозможно скрыться. Богом чуть склоняет голову к плечу, и в его глазах появляется та самая мягкая, почти материнская озабоченность, которая иногда раздражает, а иногда умиляет. — Чего это ты сегодня такой бледный, хён? — спрашивает он, и в голосе прорезаются нотки беспокойства. Он прищуривается, сканируя лицо Юнги. — Синяки под глазами. Ты ел сегодня? — Нет, — Юнги мотает головой, чувствуя, как внутри разливается тепло от этой заботы. Он опускается на диван рядом, оставляя между ними небольшое, но не обременительное расстояние. В нос ударят уже знакомый, успокаивающий запах друга. — Богом-а… Альфа выгибает бровь, и его поза становится чуть напряженнее. Он всем корпусом разворачивается к Юнги, опираясь локтем о спинку дивана. — Хён, все хорошо? Что случилось? Юнги чувствует, как к щекам приливает слабый румянец, ведь сейчас, сидя рядом с другом, он впервые произносит это вслух для кого-то. Он выдыхает, собирая слова воедино, и улыбается краешком губ. — У нас с Хосоком будет ребёнок. Богом замирает. Его лицо остаётся неподвижным еще долгих несколько секунд, и Юнги успевает заметить, как пальцы альфы, лежащие на колене, слегка вздрагивают. Он словно переваривает услышанное, прокручивает в голове. А потом его глаза расширяются, в них вспыхивает такой искренний, такой яркий восторг, что у Юнги перехватывает дыхание. — Хён! — голос Богома садится от переполнявших эмоций. — Ты серьёзно?! — Да, — кивает Юнги, и его собственная улыбка становится шире, потому что радость друга оказывается заразительной. Богом не сдерживается. Он резко, почти порывисто, подаётся вперед и притягивает омегу к себе, сжимая в объятиях. Это крепкая, мужская хватка, от которой трещат кости, но Юнги не возражает. Он чувствует, как быстро колотится сердце друга у его груди, как напряжены его мышцы, и как от него пахнет счастьем — резко, сладко. — Богом… — хрипит Юнги, уткнувшись носом в плечо. — Ой, прости! — Богом тут же ослабляет хватку, но не отпускает полностью. Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо, и Юнги видит, как блестят его глаза. — Прости, я что-то обрадовался слишком. Можно подумать, это у меня ребенок. — Ты выглядишь счастливее меня, — замечает Юнги, и они наконец отстраняются друг от друга. Тепло от объятий еще остается на коже, разливаясь по телу приятной истомой. Юнги смотрит на Богома, на его сияющее лицо, и чувствует, как впервые за долгий, полный тревоги день, напряжение отпускает. Рядом с другом безопасно. — Я в шоке! — Богом проводит рукой по волосам, взлохматив и без того непослушную челку. — Хён! Это же… — он запинается, его взгляд становится обеспокоенным. — А господин Чон в курсе? — Пока что нет, — Юнги качает головой, его пальцы сами тянутся к животу, чтобы машинально погладить несуществующий еще животик. Он одергивает себя, убрав руку на колено. — Он сейчас в Сеуле, у него важные встречи. Не нужно отвлекать. — Уверен? — Богом хмурится, и в его голосе проскальзывают нотки альфийского упрямства. — Может, позвонить ему? Я бы на его месте хотел знать сразу. — Тц, — Юнги закатывает глаза, но беззлобно. — Я уже взрослый омега, если ты не забыл. И в состоянии сам решить, когда и как сообщить отцу своего ребенка такие новости. — Черт, Юнги-я, — выдыхает Богом, и в его голосе смешиваются смех и восхищение. Он качает головой, все еще не веря. — Я не могу поверить! Ты будешь папой. Он снова тянется к нему, и на этот раз объятия получаются мягче, осторожнее. Богом обнимает его одной рукой за плечи, притянув к себе, и Юнги позволяет себе на секунду расслабиться, чувствуя, как чужое, но такое родное тепло окутывает его. В носу щипает от нахлынувших эмоций, но он сдерживается. — На самом деле, — Богом отстраняется первым, его голос звучит тише, но в нем появляется какая-то новая, счастливая нотка. — У меня для тебя тоже кое-какие новости. — Правда? — Юнги выгибает бровь, с интересом разглядывая раскрасневшееся лицо друга. — И что же это? — Меня пригласили на стажировку в Германию, — выпаливает Богом, и на его лице появляется такое сияние, что становится больно смотреть. Он говорит быстро, словно боясь, что передумает. — В Мюнхен. На год. И они дали понять, что если я себя хорошо зарекомендую, смогу остаться там. Насовсем. — Вау! — выдыхает Юнги, и в этом коротком слове умещается все: и гордость, и радость, и крошечная, но такая понятная грусть. — Богом-а, это потрясающе! Ты молодец! Он сам тянется к другу, обнимая его первым, чувствуя, как подрагивает его тело. — Спасибо, хён! — голос Богома прислушается у плеча Юнги. Они снова обнимаются, и это так правильно — делить радость, делить новости, которые меняют их жизни. — Когда начинается? — спрашивает Юнги, когда они отстраняются. — Через два месяца, — кивает Богом, поправляя ворот рубашки. — У меня ещё есть время со всеми попрощаться. Вещи собрать. Билеты купить. — Только не забывай нас, — Юнги смотрит на него серьезно, но в уголках глаз уже прячется улыбка. — Тебя здесь все очень любят, Богом-и. Мы будем ждать твоих сообщений. И фото. — Все, да не все, — усмехается альфа, и в его усмешке мелькает горечь. Юнги поджимает губы. Ужасно, конечно, когда тот, кто тебе интересен, не обращает внимание, а более того ещё и унижает постоянно. — Да сдался он тебе! Этот Минхо! — Юнги фыркает, решив не ходить вокруг да около. — Я уверен, что там ты найдешь себе омегу намного лучше! В миллионы раз. А то и альфу. — Эй! — Богом округляет глаза, но в них уже пляшут смешинки. — А что? — улыбается Юнги, чувствуя себя немного вредным, но ему хочется развеять эту тень печали. — У них, насколько мне известно, с этим проблем нет. Так что, покоряй Европу, Богом-и. Заодно и сердце. — Ой, хён! — Богом закатывает глаза, но краснеет, и это делает его похожим на смущенного школьника. Юнги мягко смеётся, и этот смех, легкий и искренний, рождается где-то в груди, не задевая тошноту. Он протягивает руку и потрепал друга по волосам, чувствуя под трепет мягкие, чуть влажные от геля пряди. Богом не уворачивается, только вздыхает, но видно, что ему это нравится. — Ладно, — говорит Юнги, убирая руку. — Иди уже, работай. А то начальство заметит, что ты тут прохлаждаешься. — Ты мое начальство, пока господин Чон в поездке, — напоминает Богом, поднимаясь с дивана, но в его голосе звучит благодарность. — Вот именно, — кивает Юнги, и они обмениваются последними теплыми улыбками. Когда за Богомом закрывается дверь, Юнги остается сидеть на диване. Он берет в руки папку с документами, но открывать ее не спешит. Вместо этого он смотрит на солнечных зайчиков на столе, слушает, как шумит за окном весенний город, и чувствует, как внутри, где-то глубоко, ворочается маленькая, еще неясная жизнь. Сегодня хороший день.