The Busan: matters of the heart

Хлопковая футболка приятно облегает тело, мягко скользя по плечам и груди, а любимые синие джинсы с разрезами на коленях вытягивают силуэт, делая его длинным и стройным. Чонгук решил не наряжаться сегодня. Никаких тщательно подобранных образов, никаких дорогих тканей и продуманных деталей. Он хочет, чтобы Чимин увидел его настоящим — без прикрас, без маскировки, без блеска, за которым так удобно прятать свои страхи. Альфа уже позвонил. Сказал, что будет примерно через полчаса. Коротко, сухо, без лишних слов. Чонгук с тех пор смотрит на время каждые две минуты, как будто это может заставить стрелки двигаться быстрее. Он поворачивается к зеркалу, изучая своё отражение критичным, придирчивым взглядом. Не идеально, но вполне себе человеческий вид. Ему удалось замазать синеву под глазами и болезненную серость лица, хотя при дневном свете, если присмотреться, всё равно видны следы этих трёх дней. Впалые щёки, потерявший румянец нос, сухость губ, которую не спасает никакой бальзам. Его потряхивает. Не озноб — этот страх, ледяной и липкий, пробирается под кожу, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Кажется, ещё немного — и его вывернет наизнанку от одного только напряжения, хотя желудок пуст уже который день. — Так, Чонгук, спокойно, — шепчет он, прижимая ладони к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. — Он твой альфа. Который тебя любит. И которого любишь ты, — слова звучат правильно, логично, но внутри они отдаются глухой, пустой вибрацией, не находя отклика. — Чимин просто приедет поговорить. Ничего страшного не произойдёт. Ты всё ему объяснишь. И всё будет хорошо. Он зажмуривается, делая глубокий вдох, и на выдохе понимает: он обманывает сам себя. Дебильное, липкое чувство страха и предчувствия чего-то нехорошего — оно не уходит, не рассеивается, не тает от успокаивающих мантр. Оно сидит в нём, свернувшись клубком где-то в солнечном сплетении, и тихо, мерзко пульсирует. Чонгук открывает глаза, смотрит на себя в зеркало ещё раз. Взгляд стал твёрже. Внутри — ни капли уверенности, но внешне он хотя бы держится. — Ты готов… И почти сразу после этих слов — тихий стук в дверь. Три отрывистых, вежливых удара. Чонгук замирает, его брови чуть сдвигаются. Быстро. Чимин сказал полчаса, а прошло не больше пятнадцати минут. Но мысли путаются, и он не успевает удивиться — ноги сами несут его в прихожую. Руки дрожат, когда он тянется к замку. Пальцы соскальзывают с ручки, и он делает ещё один вдох — рваный, неглубокий, совсем не такой, как нужно. Дверь открывается. И сердце, которое секунду назад бешено колотилось, замирает. Останавливается. Проваливается в пропасть, оставляя после себя зияющую, холодную пустоту. — Джисон… Имя вырывается шёпотом, почти без звука. На пороге стоит не Чимин. На пороге стоит прошлое. Альфа с идеальной укладкой волос, в безупречно сидящем пальто, с лёгкой, самоуверенной полуулыбкой на губах. Тот самый, от чьих денег он не смог отказаться. Тот самый, кого он боялся встретить лицом к лицу в присутствии Чимина. И теперь этот кошмар пришёл в его дом. Один. Джисон склоняет голову набок, окидывая Чонгука изучающим, слишком знакомым взглядом — от макушки до пят, задерживаясь на изгибе бёдер, на вырезе футболки. — Привет, милый, — голос мягкий, вкрадчивый, с нотками торжества. — Долго же ты не открывал. Не ждал? Чонгук отступает на шаг, его пальцы судорожно сжимают край двери, как единственную опору в разверзшейся под ногами бездне. — Что ты… — голос срывается, и он прочищает горло, пытаясь обрести контроль. — Что ты здесь делаешь? Как ты узнал адрес? Джисон делает шаг вперёд, нарушая его личное пространство, и Чонгук инстинктивно отступает ещё на шаг. Потом ещё. Альфа переступает порог, и дверь медленно, со скрипом, начинает закрываться за его спиной, отрезая путь к отступлению. — Я же говорил, — тихо произносит Джисон, — мне нужно было с тобой поговорить. А ты избегаешь. Не отвечаешь. Скрываешься, — он улыбается, и улыбка эта не предвещает ничего хорошего. — Я ведь волнуюсь, Чонгук. Ты же знаешь, я всегда о тебе забочусь. Чонгук чувствует, как стены комнаты начинают давить. В горле пересыхает, а мысли путаются в один сплошной, панический ком. Чимин должен приехать с минуты на минуту. Если они столкнутся… — Тебе нужно уйти, — выдыхает он, пятясь в сторону гостиной. — Сейчас же. Немедленно. Джисон не торопится. Он медленно, с чувством собственного достоинства, оглядывается по сторонам, оценивая квартиру. Останавливает взгляд на неубранной постели, на пустых стаканах на тумбочке, на разбросанных вещах. — Привёл себя в порядок, — замечает он буднично, как нечто само собой разумеющееся. — Ждёшь кого-то? Его глаза сужаются, становятся цепкими, опасными — такими, какими Чонгук помнит с последней встречи. Взгляд хищника, который оценивает добычу. — Это не твоё дело, — отрезает Чонгук, скрещивая руки на груди. Он надеется, что эта поза выглядит уверенной, хотя внутри всё сжимается от одного присутствия Джисона в его пространстве. — Говори, зачем пришёл, и уходи. — Как грубо, — хмыкает альфа, и в этом звуке нет ни капли обиды — только холодное развлечение. — Я думал, мы всё спокойно обсудим. — Ты можешь начинать. Слова срываются с губ Чонгука сами собой — пропитанные сарказмом и злостью, за которой он пытается спрятать настоящий ураган, бушующий в груди. Страх, волнение, паника — всё это смешивается в один вязкий, тошнотворный коктейль. Джисон хмыкает, не спрашивая разрешения, садится на стул и откидывается на спинку, положив ногу на ногу. Он здесь как у себя дома, и это бесит. — Ты не отвечаешь на мои сообщения и звонки практически никогда, — начинает он. — Почему? — Я занят. — И чем же? Работу нашёл? Учишься? Голос сочится насмешкой. Он не верит ни одному слову Чонгука. — Нет. — Тогда… — Джисон наклоняет голову набок, сканируя омегу с ног до головы — медленно, изучающе, словно пытаясь заглянуть под одежду, под кожу, в самую суть. — Кто он? Чонгук молчит. Держит маску равнодушия, хотя внутри всё трещит по швам, и ещё секунда — и он рассыплется. — Он богат? Знает, что тебе нужно? Или может… он просто любовник для приятной ночи? — Прекрати, — голос Чонгука дрожит, и он ненавидит себя за эту дрожь. — Ты ничего не… — Не знаю? Или не понимаю? — Джисон поднимается, и стул со скрипом отъезжает назад. — Может, это ты чего-то не понимаешь? Знаешь, Чонгук, я думал о тебе иначе. Я думал, я действительно тебе интересен. — Видимо, не такой уж ты и всезнающий, — отрезает омега, хотя горло сдавливает спазм. — А тебе всегда были интересны лишь мои деньги, — заключает альфа и делает шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Чонгук напрягается всем телом, его спина выпрямляется, а ноги начинают медленно отступать, пока не упираются во что-то твёрдое. Стена. Он в ловушке. — Как же так, Чонгук? Я ведь тебя так любил. — Я не несу ответственность за твои чувства. — Даже так? А за что я тогда тебе платил всё это время? — Я не просил… — Но и не отказывался, — отрезает Джисон, нависая над ним, загораживая свет. Чонгук прижимается спиной к холодной стене и чувствует, как страх парализует тело. Джисон выше. Шире в плечах. Сильнее. Чонгук знает, что если альфа захочет сделать больно — он даже не успеет позвать на помощь. Джисон тянет руку и касается его щеки — подушечками пальцев, почти нежно. Чонгук дёргается в сторону, будто обжёгся. От этого прикосновения кожа покрывается мурашками, но не от удовольствия — от отвращения. — Чего ты так дёргаешься? Разве раньше тебе это не нравилось? — Нет, — отвечает Чонгук, и в его голосе звенит сталь. — И никогда не понравится. Я никогда не испытывал к тебе симпатии. И никогда не хотел с тобой спать. Ты неприятен мне. Я не хочу видеть тебя больше. Тишина. Одна секунда. Вторая. А потом — жгучая, ослепительная боль, от которой мир разлетается на осколки. Пощёчина обжигает кожу, голова резко уходит вбок, и где-то на периферии Чонгук слышит, как слёзы падают на пол. Он даже не заметил, когда начал плакать. Джисон дышит как дикий зверь — тяжело, рвано, с рычанием, вырывающимся из груди. Его глаза налились кровью, лицо перекосилось от ярости. — Не смей так говорить со мной, щенок! — рычит альфа, хватая Чонгука за подбородок, впиваясь пальцами в щёки, заставляя смотреть на себя. — Жить надоело? Чонгук не чувствует слёз — только ненависть. Горячую, всепоглощающую, распрямляющую спину. — Да пошёл ты! — выплёвывает он, с силой скидывая чужую руку. — Ах ты, сукин сын! Джисон снова замахивается, но удар не достигает цели. Потому что в следующую секунду он уже лежит на полу — с разбитой губой, ошарашенными глазами и полным непониманием того, что только что произошло. Сильный, точный удар в челюсть отбросил его назад, и он рухнул, как подкошенный, с гулким стуком. Чонгук замирает. Рот приоткрыт, глаза распахнуты до предела. Воздух застревает в лёгких, потому что рядом, всё ещё сжимая кулак, тяжело дыша, стоит Чимин. Не тот ледяной незнакомец, который говорил с ним по телефону. Нет. Этот Чимин — живой, яростный, с бешенством в глазах, от которого по коже бегут мурашки. Джисон поднимает голову, проводит языком по разбитой губе, чувствует вкус крови и вдруг… смеётся. Горько, надрывно, как человек, который только что собрал пазл в единую картину. — Чимин? — еле слышно выдыхает он. — Что ты… Чимин сжимает кулак — тот самый, которым только что ударил собственного отца — и смотрит на него сверху вниз. В его глазах нет торжества. Есть только брезгливость и холодная, тяжёлая решимость. Джисон переводит взгляд с сына на Чонгука, потом обратно. И смеётся громче — уже истерично, понимающе. — А, так вот оно что, — его губы растягиваются в кривую, кровавую улыбку. — Значит… ты с ним, да? Чёрт. Он садится на полу, раскинув ноги, и смотрит на свои руки, словно впервые их видит. — Как я сразу мог не заметить… мой сын трахает моего омегу, — он улыбается безумно — пусто, отстранённо. — Какой же идиот… — Чимин? — Чонгук осторожно касается его напряжённого плеча, и альфа резко поворачивается. В его глазах смешалось всё: страх, раздражение, злость, боль. Целая вселенная чувств, которую он пытается удержать внутри. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Чимин, и его голос — первый тёплый звук за эти три дня — обволакивает Чонгука, как одеяло. — Он ничего не успел сделать? Взгляд альфы скользит по его лицу, останавливаясь на покрасневшей щеке, на следах от пальцев, на влажных дорожках от слёз. Челюсть Чимина сжимается так, что играют желваки. — Всё хорошо, — кивает Чонгук, но голос предательски ломается, и он едва сдерживает новый поток слёз. — Эй, голубки! — Джисон подаёт голос, заставляя обоих обернуться. Он поднимается на ноги, пошатываясь, хватаясь за стену, чтобы не упасть. Видимо, Чимин перестарался с ударом. Чимин мгновенно оказывается перед Чонгуком, закрывая его собой. Широкой спиной, напряжёнными плечами, всем своим существом. — Не смей трогать его больше, — голос Чимина тихий, но в нём сталь. Он не просит. Он приказывает. — Защищаешь шлюху? — Джисон сплёвывает кровь на пол, и капля алеет на светлом ламинате. — Да он за деньги спит, сам же знаешь. Ты ему и не нужен, Чимин-а. Ему нужны только наши деньги. Каждое слово — как пощёчина. Чонгук сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли, до белых пятен. Молчит. Потому что если откроет рот — закричит. Или разрыдается. Или то и другое одновременно. — Успокойся, — просит Чимин, но сам он похож на сжатую пружину. Готов рвануть в любой момент. — Да ты слеп! — Джисон повышает голос, размахивая руками. — Как ты не видишь, что он обманывает тебя? Он обманывает нас! Настраивает друг против друга! Эта шлюха помимо нас имеет ещё столько же идиотов, которые платят ему деньги! Его трахают за бабки… Он не заканчивает. Удар — глухой, мясной — обрывает фразу на полуслове. Чонгук вскрикивает, зажимая рот ладонью, потому что Джисон падает на пол без сознания — тяжело, некрасиво, раскинув руки в стороны, как сломанная марионетка. Чимин стоит над ним, тяжело дыша. Его кулак дрожит. Вся челюсть залита кровью отца. Но он не смотрит на него — он уже опускается на колени, проверяет пульс, щупает сонную артерию. Его лицо бледное, но руки больше не трясутся. — Вызывай скорую, — говорит он ровно, не повышая голоса. Чонгук не двигается. Смотрит на распростёртое тело, на Чимина, на свои руки, которые не слушаются. — Чимин, я… — Чонгук, — альфа поднимает на него взгляд, и в этом взгляде нет злости. Только усталость и какая-то щемящая нежность, от которой сердце разрывается на части. — Просто вызови скорую, хорошо? Чонгук дрожащими руками тянется к телефону и набирает номер, и отдает телефон Чимину, чувствуя шок. Тот коротко объясняет ситуацию, называет адрес. Говорит спокойно, чётко, как будто каждый день отключает людей без сознания. Чонгук стоит у стены, прижимая ладони ко рту, и смотрит на Чимина, который сидит на корточках рядом с отцом, положив руку ему на грудь, контролируя дыхание. Он так и не сказал, зачем пришёл Чимин. Простить? Выслушать? Поставить точку? Теперь это уже не важно. Теперь — совсем другая история.

***

— Ваш заказ, господин! — голос Тэхёна звучит особенно мелодично, с той искренней, неподдельной теплотой, которая появляется, когда человек по-настоящему счастлив. — Латте с мёдом и щепоткой корицы, как Вы любите. Он ставит чашку на столик перед мужчиной-омегой, на вид которому около сорока, но глаза выдают что-то большее — какую-то глубокую, спокойную мудрость, которая приходит только с годами. — Ох, спасибо! — мужчина улыбается, и морщинки вокруг его глаз становятся заметнее. — Я никак не мог найти подходящую кофейню, пока внук не показал это чудное место. Говорит, здесь лучший кофе в городе. — Внук? — Тэхён приподнимает бровь, искренне удивляясь. Мужчина выглядит слишком молодо для роли дедушки. — Да, мне уже шестьдесят, — с ноткой гордости отвечает тот, и его глаза засияют. Тэхён замирает на секунду, переваривая информацию. Он, конечно, знает, что некоторые люди выглядят моложе своих лет — особенно в Корее, где уход за собой возведён в культ. Но каждый раз, сталкиваясь с таким, он чувствует восхищение. Выглядеть на двадцать лет моложе, чем ты есть… это нечто большее, чем просто хорошая генетика. Это целая философия жизни. — Извините, я просто… — Тэхён виновато улыбается, мотнув головой. — Вы выглядите потрясающе. — Всё хорошо, — омега добродушно машет рукой. — Вы не первый, кто так удивляется. Как-то один альфа решил за мной приударить, когда мне было тридцать. А ему было всего девятнадцать. Представляете? — Вау, — Тэхён не сдерживает улыбки. — И что в итоге? — В итоге наш внук водит меня в это место, — смеётся мужчина, и его смех такой заразительный, что Тэхён тоже смеётся. — Он стал моим мужем. Женаты почти тридцать лет. И ни разу за всё время не решились на развод. Было много всего: и ссоры, и расставания, и даже пару раз я собирал чемоданы. Но от судьбы не уйдёшь. Он рассказывает это с лёгкой ностальгией в глазах, смотря куда-то поверх головы Тэхёна, будто видит перед собой череду прожитых лет — ярких, сложных, но таких дорогих. В его голосе нет сожаления, только принятие и благодарность за каждый день, проведённый рядом с любимым человеком. Тэхён хмыкает, задумавшись о своём. О том, что настоящая любовь не смотрит на цифры в паспорте. О том, что тридцать лет — это не просто срок, это целая жизнь, прожитая вдвоём. О том, что он сам хотел бы когда-нибудь рассказывать такие истории случайным бариста в уютных кофейнях. — Он, должно быть, счастлив рядом с таким омегой, как вы, — говорит Тэхён, и в его голосе звучит искреннее восхищение. — У него нет выбора, — омега хитро прищуривается, и в его глазах пляшут озорные искорки. — Я предупредил его в день свадьбы: назад дороги нет. Тэхён тихо смеётся, кивая. С таким человеком действительно не соскучишься. Они тепло прощаются, мужчина ещё раз благодарит за кофе, и Тэхён желает ему хорошего дня, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и светлое. Сейчас, когда поток клиентов немного поутих, он решает, что не может больше ждать. Его ноги сами несут его к кабинету начальника. Сокджин сидит за компьютером, сосредоточенно вглядываясь в монитор. Он только что вернулся из налоговой и выглядит немного уставшим — лёгкие тени под глазами, расстёгнутая верхняя пуговица рубашки, ручка, которую он нервно перебирает в пальцах. Он даже не сразу замечает, как Тэхён подходит и встаёт за его спиной. — Солнце? — тихо зовёт альфа, наклоняясь к самому уху. Сокджин вздрагивает так сильно, что едва ли не роняет ручку. — Чёрт… — выдыхает он, поворачивая голову и встречаясь с хитрым взглядом Тэхёна. — Кто так делает? Ты меня до инфаркта доведёшь. Тэхён не даёт ему договорить. Он накрывает его губы своими, утягивая в глубокий, неторопливый поцелуй, полный той самой нежности, которую они оба так долго искали. Вкус мятной пасты и малинового бальзама — теперь это вкус дома, вкус безопасности, вкус счастья. Когда он отстраняется, всего на пару сантиметров, Сокджин шепчет, всё ещё не открывая глаз: — И что это было? — Я соскучился, — просто отвечает Тэхён, и в этом коротком слове есть всё. — Мы сегодня утром опоздали на работу из-за твоего «соскучился», — напоминает Сокджин, и его снова целуют — коротко, быстро, но так же сладко. — Тэ… — Я не целовал тебя целую вечность, — жалуется Тэхён, и его голос звучит так трагично, будто речь идёт о годах разлуки. — Сколько? Два часа? — Сокджин смеётся, поднимаясь на ноги. Он опирается бёдрами о стол, складывает руки на груди и склоняет голову набок, внимательно рассматривая своего альфу. И Тэхён замирает. Потому что Сокджин в этом свете — в мягком утреннем свете, льющемся из окна, с лёгким румянцем на щеках и едва заметной улыбкой на губах — самый красивый, что он когда-либо видел. Идеальный профиль, пухлые губы, которые он целовал всего минуту назад, и эти глаза — тёмные, глубокие, смотрящие на него с такой теплотой, что сердце замирает. — Ты даже представить не можешь, какие долгие были эти два часа, — страдальчески произносит Тэхён, прижимая руку к сердцу. — Хочешь, чтобы я нагрузил тебя работой? — грозит Сокджин, но в его голосе нет ни капли серьёзности. — Тц, — Тэхён закатывает глаза, но без зла, скорее с наигранным возмущением. — Лучше поцелуй меня, пока я не умер от недостатка твоего внимания. — С чего вдруг такая драма? — Я боюсь, что ты найдёшь кого-то моложе меня, — говорит Тэхён, и в его голосе вдруг проскальзывает едва уловимая, но такая трогательная уязвимость. — Кажется, это мне нужно об этом беспокоиться, разве нет? — хмыкает омега, но в его глазах пляшут искорки. — Ко мне только что пришёл клиент, — начинает Тэхён, делая шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Омега, которому шестьдесят. А его альфа младше него на одиннадцать лет. И знаешь что? — Что? — Сокджин замирает, чувствуя, как внутри что-то ёкает. — Они женаты уже тридцать лет. У них есть дети. И внук. И они счастливы, Джин-и. До сих пор. После стольких лет. Тэхён замолкает, глядя на него. В его взгляде столько всего — надежда, нежность, любовь, обещание. Сокджин сглатывает, чувствуя, как к горлу подступает комок. — И что ты хочешь мне этим сказать? — спрашивает он, замирая сердце. Тэхён берёт его руку, подносит к своему лицу и целует — медленно, осторожно, будто в его ладонях самое хрупкое сокровище в мире. Он поднимает глаза, и в них столько любви, что Сокджин забывает, как дышать. — Я готов, — тихо, но твёрдо произносит Тэхён. — Я хочу с тобой семью, Джин-и. Настоящую. Общую. Навсегда. Сокджин широко распахивает глаза. Это не то, что он ожидал услышать. Не сегодня, не сейчас, не в этом разговоре. Он думал, что у них ещё есть время — годы, может быть, даже десятилетия, чтобы привыкнуть, чтобы привыкнуть друг к другу, чтобы перестать бояться. Но Тэхён стоит перед ним, такой уверенный, такой решительный, и выглядит так, будто прямо сейчас готов потащить его в ближайший ЗАГС и подписать все бумаги, не глядя. — Но Тэхён, — Сокджин кладёт ладонь на его щёку, поглаживая мягко большим пальцем кожу. — Всё ведь далеко не просто, ты ведь знаешь. — Знаю, — кивает Тэхён, накрывая его ладонь своей. — Но меня это не пугает. И не останавливает. Я просто люблю тебя. И хочу быть с тобой всегда. Через любые трудности. Через любые преграды. Потому что ты — это то, ради чего стоит просыпаться по утрам. Ты — это мой дом. Сокджин улыбается — той самой улыбкой, от которой у Тэхёна подкашиваются колени. Улыбкой, в которой есть всё: счастье, облегчение, любовь, обещание. — Иди сюда, — шепчет он, притягивая альфу к себе. Он целует его — глубоко, сладко, с той отчаянной нежностью, которая появляется только тогда, когда понимаешь, что нашёл своё место в этом мире. Его пальцы зарываются в тёмные волосы на затылке Тэхёна, прижимая его ближе, чувствуя, как чужие руки обхватывают талию, сжимают, не дают отстраниться. — Люблю тебя, — выдыхает Сокджин ему в губы. — Очень сильно люблю. Тэхён улыбается — счастливый, окрылённый, влюблённый до безумия — и снова льнёт к его губам, вдыхая этот запах, такой родной, такой необходимый. Запах малинового бальзама, мяты и дома. Их дома. За окном кабинета шумит город, спешат по своим делам люди, но для них двоих время останавливается. В этой маленькой комнате, заваленной бумагами и отчётами, в этот обычный рабочий день рождается что-то новое. Что-то, что изменит их жизнь навсегда.

***

— Ты как? Тихий, мягкий голос Чимина заставляет Чонгука поднять глаза. Альфа выглядит уставшим — нет, не просто уставшим, а вымотанным до предела, как будто последние дни тащил на себе неподъёмный груз. Они сидят в больничном коридоре, на неудобных пластиковых стульях, прямо напротив палаты, где за белой дверью лежит Джисон. Где-то в конце коридора тикают часы, и этот звук разливается в тишине, как капли воды в пустом колодце. Чонгуку тоже вкололи успокоительное — он едва мог пошевелиться от шока, когда приехала скорая. Сейчас тело стало ватным, мысли текут медленно, но внутри всё равно пульсирует тупая, ноющая боль. — Всё нормально, — отвечает он хрипло, и его голос звучит так, будто он только что проснулся после долгой болезни. Чонгук буквально тонет в собственной толстовке, натягивая капюшон почти на глаза, чтобы спрятаться от всего мира. От этих стен, от запаха медикаментов, от всего, что произошло. Чимин стоит рядом, возвышаясь над сидящим омегой, и осматривает его. Взгляд скользит по бледному лицу, по покрасневшим векам, по дрожащим губам. У Чимина щемит в груди — так, что становится трудно дышать. Вид этого разбитого, опустошённого омеги режет по живому. Чонгука не хило помотало за эти дни, а сегодняшнее добило окончательно. Чимин, если честно, до сих пор зол на Джисона. Где-то глубоко внутри ещё клокочет ярость, готовая выплеснуться, но сейчас, после того удара, пришло осознание. Тяжёлое, горькое: Джисон — всё ещё его отец. И от этого знания никуда не деться. — Прости меня… — шепчет Чонгук, опуская взгляд на свои колени. В его голосе слышатся слёзы — те, что он пытается сдержать, но они всё равно рвутся наружу, делая каждое слово влажным и ломким. Чимин не говорит «всё в порядке», потому что это будет ложью. Вместо этого он молча садится рядом, берёт холодную руку омеги в свои ладони и подносит её к губам. Поцелуй на костяшках — мягкий, едва ощутимый, почти благоговейный. Как прикосновение к чему-то хрупкому и бесконечно дорогому. Чонгук поджимает губы, смотря на лицо альфы сквозь пелену слёз. Чимин выглядит таким же разбитым, как и он сам. Синяки под глазами, впалые щёки, потерянный взгляд. Кажется, он даже похудел за эти три дня. Три дня, которые растянулись в вечность. Чимин молчит. Ничего не говорит, не обещает, не утешает. И Чонгук тоже молчит. Ему достаточно этих касаний — пальцев Чимина, которые поглаживают тыльную сторону его ладони большим пальцем, вычерчивая успокаивающие круги. Этого маленького, хрупкого «мы здесь, мы вместе», которое пока не разрушено окончательно. Но тишину разбивает голос врача: — Господин Пак? Чимин отпускает руку Чонгука и поднимается. Врач — мужчина средних лет в безупречном белом халате — стоит в дверях палаты, держа в руках планшет. — Ваш отец хочет поговорить с Вами. Наедине. Чимин замирает на секунду. Его челюсть напрягается, желваки играют под кожей. Он поворачивается к Чонгуку, и в его глазах — усталость, сожаление и что-то ещё, что омега не может прочитать. — Подожди меня. Чонгук кивает, хотя внутри всё сжимается. Ему совсем не хочется оставаться одному в этом холодном, стерильном коридоре. Чимин заходит в палату и тихо прикрывает за собой дверь. Врач, поклонившись Чонгуку, удаляется, его шаги гулко отдаются в пустом коридоре и постепенно затихают. Тишина. Чонгук остаётся один. Смотрит на белую дверь, за которой сейчас разговаривают двое альф — отец и сын, которых он поставил по разные стороны барьера. Любопытство разъедает его изнутри, как кислота. Ему до боли, до физического зуда хочется знать, о чём они говорят. Что Джисон говорит Чимину. Валит ли всю вину на него, Чонгука. Или, может быть, просит прощения? Или угрожает? Он ёрзает на стуле, сжимая край толстовки в кулаке. Ухо невольно тянется к двери, но он одёргивает себя. Подслушивать — низко. Но разве ему есть до этого дело после всего, что случилось? Чонгук закрывает глаза, прислоняясь затылком к холодной стене. В голове пульсирует одна и та же мысль, как заевшая пластинка: Что он ему скажет? Что он там говорит прямо сейчас? Сердце колотится где-то в горле, и успокоительное, кажется, перестаёт действовать. Или его просто недостаточно, чтобы заглушить этот въедливый, жгучий страх потерять Чимина окончательно. Он смотрит на дверь и ждёт. Каждая секунда растягивается в вечность.

***

Чимин осторожно проходит в палату, и первый же вдох здесь, пропитанный антисептиком и лекарствами, вызывает у него мурашки по спине. Он бросает взгляд на отца, который лежит на больничной койке — бледный, осунувшийся, с пластырем на щеке и капельницей, тонкой нитью входящей в вену. Синяк возле переносицы уже начал приобретать фиолетовый оттенок, разбитая губа припухла. Чимин останавливается в нескольких шагах от кровати, не решаясь подойти ближе. Его лицо — маска, но внутри всё сжимается от противоречивых чувств. Джисон хмыкает, заметив это выражение — обеспокоенное, но сдержанное. — Ты как? — голос Чимина звучит тише, чем он планировал. — Мой сын недавно втащил мне со всей дури, — хмыкает Джисон, и даже этот короткий смешок, кажется, причиняет ему боль. — Как думаешь, как я? — Ты это заслужил, — отвечает Чимин, скрещивая руки на груди. Он старается говорить ровно, но в голосе проскальзывает сталь. — Ты ударил омегу. «Моего омегу» — повисает в воздухе, невысказанное, но очевидное. Чимин сжимает челюсть, не давая этим словам сорваться с губ. — Он тоже это заслужил… — бормочет Джисон, отводя взгляд. — Что бы он ни сделал, — перебивает Чимин, делая шаг вперёд, и теперь его голос звучит твёрже, — ты не имел права поднимать руку, — он замолкает на секунду, и в его глазах мелькает что-то далёкое, почти болезненное. — Ты сам меня в детстве учил. Что мы не должны обижать тех, кто слабее нас. Джисон тихо смеётся — сухо, надрывно, и этот смех быстро переходит в кашель. Он кивает, и в его взгляде на мгновение проступает что-то тёплое, человеческое. — Помню. Ты тогда подрался с соседским мальчишкой, — его голос становится мягче, он смотрит куда-то сквозь стену, в другое время. — А я отправил тебя на тхэквондо. Думал, научишься контролировать силу, — он замолкает, и тишина в палате становится густой, почти осязаемой. А потом Джисон переводит взгляд на сына — абсолютно серьёзный, без тени прежней насмешки. — Ты любишь его? Чимин замирает. Вопрос застаёт врасплох. — Зачем тебе это? — Просто ответь. Да или нет. Пауза. Чимин смотрит прямо в глаза отцу и произносит без тени сомнения: — Да. Люблю, — голос не дрожит. В нём уверенность, которую Джисон, кажется, не ожидал услышать. — И что дальше? — А бизнес? — Джисон приподнимается на подушке, игнорируя боль. — Дело, которым ты занимаешься всю свою сознательную жизнь. К чему ты готовился. Годами. Вкладывал силы, время, нервы. — К чему эти вопросы? — в голосе Чимина уже сквозит раздражение. Он чувствует, куда клонит отец, и это вызывает в нём глухую, тянущую тревогу. Джисон вздыхает. Медленно, тяжело, как человек, который собирается сказать что-то, после чего мир уже не будет прежним. — Видишь ли, сын мой, — начинает он, и в его голосе нет привычной колкости, только усталая, почти отеческая серьёзность. — Однажды в жизни каждого наступает момент выбора. Неважно, какого. Он просто приходит. И сейчас… — он делает паузу, убеждаясь, что Чимин слушает. Внимательно. С затаённым дыханием. — Я предлагаю тебе выбор. Либо ты занимаешь моё место. Бизнес полностью переходит в твои руки, под твоё руководство. Но ты забываешь про Чонгука раз и навсегда. Чимин хмурится. Его пальцы, сложенные на груди, сжимаются в кулаки. — Либо ты выбираешь его, — продолжает Джисон, и в его голосе появляется металл. — Но навсегда прощаешься со мной и с бизнесом. Подумай, чего ты хочешь на самом деле. Чимин замирает. Слова отца врезаются в него, как удар под дых — неожиданно, сокрушительно. Он смотрит на Джисона и видит: тот не шутит. На его лице нет ни тени усмешки, ни привычной насмешливой улыбки. Только холодная, расчётливая серьёзность человека, который привык решать судьбы. В голове Чимина проносятся обрывки мыслей, воспоминаний, планов. Бизнес. Империя, которую он учился строить с детства. Америка, долгие ночи над отчётами, бесконечные встречи, переговоры, контракты. Он знает это дело как свои пять пальцев. Он профи. Он не умеет ничего другого — или, по крайней мере, не пробовал. А Чонгук… Чимин закрывает глаза на секунду и видит его — бледного, дрожащего, с красными от слёз глазами, сидящего на этом неудобном больничном стуле. Видит, как омега сжимает край толстовки, как кусает губы, чтобы не разреветься. Видит его уставшее, испуганное лицо, на котором читается одно: «Только не бросай меня». Он прокручивает в голове эти три дня. Как пытался напиться до беспамятства, чтобы заглушить боль от предательства. Как Бомджин вырывал у него бутылку, кричал, тряс за плечи: — Не смей! Чимин, мать твою, ты сдохнуть хочешь?! — Ты не понимаешь! — орал он в ответ, пытаясь вырваться. — Я-то как раз понимаю! — голос Бомджина срывался на визг. — У тебя не просто аллергия, придурок! Ты реально можешь умереть! А Чонгук твой умрёт следом от чувства вины. Он загнобит себя, понял?! Чимин тогда рухнул на диван, провёл руками по лицу и почувствовал, как глаза защипало. Слёзы — глупые, мальчишеские — обожгли щёки, и он горько усмехнулся сам над собой. — Чёрт… Я такая тряпка, хён. — Потому что нечего пытаться всё залить алкоголем, — уже тише, но не менее твёрдо сказал Бомджин, садясь рядом. — Эта дрянь никогда ни к чему хорошему не приводила. — И это говоришь мне ты? — Я уверен, что Чонгук сейчас чувствует вину. Что он сам себя ненавидит. И если с тобой что-то случится… — Бомджин замолчал, подбирая слова. — Он не переживёт. Ты меня слышишь? Он убьёт себя. Эти слова застряли в голове Чимина и не выходили оттуда. Потому что Бомджин был прав. Чонгук — хрупкий, чувствительный, загнанный в угол собственными страхами — не выдержал бы ещё одной потери. — Ну так что? — голос Джисона возвращает его в реальность. Тишина в палате становится невыносимой. — Ты подумай. Омег много. На любой вкус и цвет. А готовый бизнес — один. Чимин смотрит на отца. На его разбитое лицо, на капельницу, на синяки — плоды его же собственных кулаков. Внутри всё клокочет: злость, обида, боль, любовь — всё перемешалось в один вязкий, тошнотворный ком. И он кивает. Медленно, почти неуловимо, но Джисон замечает. Альфа прикрывает глаза, и на его лице проступает что-то похожее на удовлетворение. Чимин не произносит ни слова. Он просто разворачивается и идёт к выходу. Рука ложится на холодную дверную ручку, но он не открывает её сразу. Замирает на секунду, прижимаясь лбом к косяку, и закрывает глаза. В голове — пустота. И в этой пустоте — один-единственный вопрос, на который у него пока нет ответа: Что я наделал?