The Busan: matters of the heart

Посидев рядом с дверью ванной около двадцати минут, прислушиваясь к шлёпанью воды и редким всхлипам, которые тонули в шуме, Хосок наконец решается. Он поднимается, чувствуя, как затекли ноги, и идёт на кухню. Нужно приготовить ужин. Лёгкий суп с водорослями — тот самый, который хоть как-то может заставить омегу поесть. Юнги за эти три дня похудел ещё сильнее, это видно даже со спины, даже в том, как свободно сидит на нём домашняя одежда. Хосок закатывает рукава чёрной рубашки до локтей, обнажая жилистые предплечья. Двигается он без лишних звуков — достаёт кастрюлю, наливает воду, включает конфорку. Достаёт нужные ингредиенты: сушёные водоросли, кунжутное масло, соевый соус, тонко нарезанные овощи. Орудует ножом уверенно, с опытом человека, которому этот суп готовили в детстве каждый раз, когда болел или уставал. Он может приготовить его даже с закрытыми глазами — всё на автомате, всё в точных пропорциях. Но мысли далеко. Каждое движение — попытка отвлечься. Не раздражать омегу своим виноватым видом. Не стоять под дверью, как побитая собака. Дать Юнги пространство. И при этом — сделать хоть что-то полезное. Вода в душе перестаёт литься только через час. Как раз к тому моменту, когда суп уже томится на плите, рис готов, а закуски разложены по маленьким пиалкам. Хосок осторожно наливает суп в глубокую тарелку — золотистый бульон, мягкие водоросли, тонкие ломтики тофу. Ставит рядом рис, любимые закуски омеги — маринованные овощи, кусочки дайкона, кимчи. Наливает мятный чай — тёплый, но не обжигающий. Кладет палочки и ложку ровно, как в ресторане. Почти как в тот раз, когда они только начинали встречаться, и он так же волновался перед первой совместной трапезой. Через несколько минут дверь ванной открывается. Из проёма выходит Юнги — в одном полотенце, обёрнутом до самой груди, а его мокрые волосы прилипают к шее. Лицо — всё с тем же безразличием, с каменной маской, за которой прячется боль. Но ровно до тех пор, пока его ноздри не улавливают запах еды. Желудок отзывается мгновенно — предательски громко, с урчанием, которое невозможно не заметить. Юнги сглатывает скопившуюся слюну, чувствуя, как голодная тошнота отступает перед ароматом супа. Но он продолжает делать вид, что ему всё равно. Отводит взгляд, проходит мимо кухни в спальню, плотно закрывая за собой дверь. Хосок вздыхает, беззвучно просит сил у всех богов, которые только есть, и идёт следом. Аккуратно стучит — раз, другой. — Юнги? — тихо зовёт он. — Чего? — голос глухой, из-за двери. — Можно войти? Пауза. Молчание. А потом — короткое: — Входи. Хосок открывает дверь. Юнги уже в чистой домашней пижаме — мягкой, плюшевой, в которой выглядит ещё более хрупким, чем есть на самом деле. Стоит у кровати, сложив руки на груди, и смотрит куда-то в сторону. — Идём есть, — мягко произносит Хосок, делая шаг в комнату. Голос его звучит почти ласково, но осторожно — будто подходит к дикому зверьку. — Не хочу. И в ту же секунду желудок выдаёт долгое, протяжное урчание, которое разрушает всю стену безразличия. Хосок едва заметно хмыкает — не насмешливо, скорее с грустной нежностью. — Уверен? Юнги сжимает губы, щёки чуть розовеют — то ли от смущения, то ли от злости на собственное тело. — Отстань. — Ты можешь злиться на меня, — Хосок делает ещё шаг, теперь они в паре метров друг от друга. — Можешь ненавидеть меня, кричать на меня, кидать в меня вещи. Но не на еду. И не на ребёнка. Он тоже хочет есть, Юнги. Омега молчит. Но внутри что-то щёлкает — где-то глубоко, там, где прячется забота о том маленьком существе, которое ещё даже не родилось, но уже требует внимания. Он поджимает губы, проводит ладонью по животу — незаметно, будто случайно, — и наконец коротко кивает. Хосок выдыхает с таким облегчением, будто только что защитил диссертацию. На кухне он пододвигает Юнги стул, сам садится рядом — не напротив, потому что напротив было бы слишком далеко. Молча ждёт, не торопит. Юнги берёт палочки неуверенно, словно впервые в жизни. Отправляет в рот немного водорослей, задерживая дыхание — сейчас вырвет, сейчас, вот-вот… Но ничего не происходит. Он жуёт медленно, пробуя вкус, и с удивлением понимает: он хочет есть. Действительно хочет. Не через силу, не потому что надо, а потому что организм вдруг успокоился. Из-за Хосока. Который сидит рядом. От которого пахнет домом и безопасностью. Малыш внутри — крошечный, ещё не осознающий себя — чувствует альфу и перестаёт тревожиться. Они едят молча. Медленно. Хосок не смотрит на Юнги в упор, только краем глаза — как он жуёт, как подносит ложку ко рту, как на его щеках появляется едва заметный румянец. Юнги старается не смотреть в сторону альфы, но это трудно, когда он буквально рядом — настоящий, родной, пахнущий так, что кружится голова. Внутри всё разрывается на части. Хочется прижаться к нему. Хочется ударить и накричать. Хочется поцеловать и никогда не отпускать. Хочется плакать и смеяться одновременно. Но он держит безразличие. Точнее, старается. Точнее, у него уже не очень хорошо получается. — Будешь ещё? — спрашивает Хосок, когда тарелка пустеет. — Нет, спасибо, — Юнги качает головой, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза. Боже, какой же это кайф — чувствовать полный желудок. И при этом не бежать к унитазу. Просто сидеть и не бояться, что каждое движение вызовет спазм. Хосок смотрит на него с нежной, почти болезненной улыбкой. Кажется, даже щёки омеги стали розовее. Он молча убирает со стола, моет посуду — тихо, не звенит тарелками, не хлопает дверцей шкафа. Юнги перебирается в комнату, забирается с ногами на диван, берёт телефон. Чонгук прислал миллион голосовых — все о первом дне работы с подростками. Он ставит одно за другим и почти улыбается, слушая, как друг срывает голос на повышенные тона. — Хён, я клянусь, это просто какой-то беспросветный… эти чертовы пубертатные насекомые без всякого стеснения говорят мне о моей нереальной заднице, а я даже не знаю, что ответить на это, представляешь?! Юнги тихо смеётся — впервые за три дня. Звук выходит хриплым, непривычным, но настоящим. — Поговори с их классным руководителем, — записывает он голосовое. — Наверняка с ними разберутся. Отправляет. Чонгук отвечает стикером — злой котик с надписью «я убью их всех». Юнги улыбается уже шире. И не сразу замечает, что в комнату зашёл Хосок. Тот стоит в дверях, вытирая руки полотенцем, и смотрит на него — на эту хрупкую, долгожданную улыбку. — С кем переписываешься? — спрашивает альфа спокойно, чтобы хоть как-то приблизиться. Начать разговор. Сделать первый шаг на минном поле. Юнги поднимает взгляд. Улыбка исчезает — не резко, а так, будто её и не было. Он выключает телефон, убирает в сторону. — С Чонгуком, — отвечает ровно. — А что? Ты не веришь мне? Слова бьют больнее, чем пощёчина. Хосок поджимает губы, виновато опускает взгляд. В горле встаёт ком. — Верю, — говорит он тихо. Юнги вздыхает. Поднимается с дивана. Подходит к альфе ближе — оставляя между ними ровно полметра. Руки скрещены на груди, взгляд всё ещё холодный. Но в глазах что-то дрожит — незаметное, хрупкое, готовое либо разбиться, либо растаять. Хосок не говорит ни слова. Просто смотрит в эти карие глаза — уставшие, красные, но всё ещё самые красивые в его жизни. А потом медленно, очень медленно опускается на колени. Юнги замирает. Смотрит сверху вниз, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Хосок стоит на коленях перед ним — сильный, гордый альфа, который никогда не кланялся никому. Стоит и смотрит снизу вверх. В его глазах — слёзы. Они ещё не текут, но уже собрались на ресницах. — Прости меня, малыш, — голос его звучит ровно, но этот контроль даётся ему с нечеловеческим усилием. — Я знаю, что поступил как последний урод. Оставил тебя одного. С обвинениями. С сомнениями, — он опускает голову, смотрит в пол. — Я просто испугался. Всю жизнь я жил с мыслью, что никогда не стану отцом. А тут… всё так странно совпало. И Богом тогда, в первую встречу… и Минхо сказал… — голос его срывается, но он сглатывает, заставляя себя говорить дальше. — Мне так стыдно перед тобой, Юнги. Я олень. Я последний придурок. Я… Он не договаривает. Потому что на его макушку ложится ладонь — мягкая, чуть прохладная, дрожащая. Юнги касается его волос. Просто гладит — тихо, медленно, без слов. Хосок поднимает голову. По его щекам уже текут слёзы — сами, он даже не замечает, как это случилось. Плечи дрожат, губы кривятся, и он не пытается это скрыть. Не пытается быть сильным. Сейчас он — просто мужчина, который боится потерять самое дорогое, что у него есть. А у омеги сердце сжимается так, что больно дышать. Он смотрит на этого огромного альфу — на коленях, мокрого от слёз, и понимает: он уже простил. Ещё до того, как тот открыл рот. Ещё на лестнице, когда вбегал в квартиру и надеялся, что Хосок будет дома. — Прости меня, малыш, — шепчет Хосок сквозь слёзы, и голос его ломается на полуслове. — Я люблю тебя. Я правда так сильно тебя люблю… Юнги больше не может. Слёзы текут по его лицу — молча, без всхлипов, просто катятся и падают на пол, на колени Хосока, на их сплетённые судьбы. Он опускается рядом с альфой на колени, берёт его лицо в ладони — горячее, мокрое, родное — и большими пальцами вытирает слёзы. — Я никогда больше не оставлю тебя, — Хосок целует его ладони — сначала одну, потом другую, губами касаясь каждой линии, каждого шрама, каждой костяшки. — Никогда, слышишь? Никогда. В следующую секунду Юнги сам накрывает его губы своими. Солёные. Тёплые. С ноткой горечи — и огромным, бесконечным прощением. Хосок отвечает жадно, но бережно — словно боится сломать, боится, что это сон, боится, что сейчас откроет глаза, а Юнги снова будет стоять у двери с холодным взглядом. Он усаживает омегу к себе на бёдра, обнимает, прижимает к груди так крепко, что рёбра трещат. Но Юнги не жалуется. Он сам вцепляется в чужую рубашку, зарывается пальцами в чёрную ткань, прижимается щекой к мокрой от слёз щеке. — Я люблю тебя, Хосок, — шепчет он тихо, почти беззвучно. И в этом тихом признании слышится больше, чем любые слова. Самое большое прощение. Самое трудное. Самое настоящее. Они сидят на полу посреди комнаты, обнявшись, не в силах разжать руки. Вокруг — тишина, только их дыхание, смешанное, сбитое, и редкие всхлипы, которые постепенно затихают. Хосок гладит Юнги по спине — медленно, успокаивающе, кругами. Целует в макушку, в висок, в мокрую щеку. Без слов. Просто чувствуя, как его омега постепенно расслабляется в его руках. — Я так боялся, что ты не простишь, — шепчет Хосок в волосы. — Я тоже боялся, — отвечает Юнги, не открывая глаз. — Что ты не вернешься. Хосок усмехается сквозь слёзы. — Я бы без тебя не смог. — Знаю.

***

Здание аэропорта Цзянбэй встречает Намджуна тишиной и прохладой — той особенной, стерильной прохладой огромных пространств, где кондиционеры работают на полную, не обращая внимания на время года. Стеклянные своды терминала уходят ввысь, и сквозь них видно хмурое небо Чунцина — серое, тяжелое, будто город накрыло гигантским одеялом из ваты. Огромный зал прибытия гудит. Это не монотонный гул, а живая, сложная симфония: ритмичный стук колес чемоданов по матовому полу, механические объявления на мандарине, обрывки разговоров, смех, чей-то громкий спор у стойки информации. Аромат имбирного бульона из круглосуточной лапшичной перебивает запах кофе из автомата и дорогой парфюмерии, которой щедро опрыскался мужчина в очереди на такси. Выйдя из зоны досмотра, Намджун попадает в поток. Люди текут мимо него, как вода, — деловые в идеальных костюмах с кейсами в руках, студенты, не отрывающиеся от телефонов последних моделей, пожилая пара, которая никак не может утрамбовать в тележку огромные коробки с мандаринами. Женщина что-то возбужденно говорит мужу по-китайски, тот только вздыхает и перекладывает коробки заново. Намджун останавливается на секунду, пропуская их вперед, и вдруг чувствует, как наваливается усталость. Не физическая — перелет был долгим, но сносным. Другая, более глубокая, та, что поселилась где-то под ребрами еще в Сеуле и не желает отпускать. Он проводит ладонью по лицу, трет переносицу и делает глубокий вдох. «Ты справишься. Ты уже здесь. Обратного пути нет». Водитель, молчаливый мужчина в черном, ждет его у выхода с табличкой «KIM NAMJOON». Ни улыбки, ни лишних слов — только короткий кивок и жест в сторону парковки. Вместо такси — представительский черный Hongqi. Машина пахнет кожей и чем-то древесным, возможно, ароматизатором, который выбрал водитель. Или просто самим городом, который уже просочился в салон через открытую на секунду дверь. Они выезжают из тоннеля — и Чунцин обрушивается на Намджуна всей своей тяжестью. — Это… 8D? — шепчет он, и голос звучит глупо даже для него самого. Потому что дорога напоминает тетрис, который сошел с ума. Их автомобиль скользит по эстакаде на уровне пятого этажа торгового центра — Намджун видит витрины магазинов, людей, пьющих кофе за стеклом, живую обычную жизнь, которая течет в нескольких метрах от трассы. А прямо над головой, в двадцати метрах, с ревом проносится поезд монорельса, въезжая прямо в жилую высотку. Сквозь стекло вагона Намджун различает силуэты пассажиров — кто-то стоит, держась за поручень, кто-то сидит, уткнувшись в телефон. Туман, висящий над рекой Янцзы, подсвечивается снизу тысячами неоновых огней. Город живет, дышит и выглядит пугающе прекрасным. Как декорация к фильму, где реальность и фантазия перестали различаться. Намджун прижимается лбом к прохладному стеклу и закрывает глаза на секунду. Внутри — странная смесь восторга и тоски. Чунцин прекрасен. Но он здесь не ради красоты. Пока машина петляет по многоуровневым развязкам, он пытается успокоить сердцебиение. Пальцы сами собой нащупывают в кармане телефон — не глядя, привычным жестом. Экран загорается, и он смотрит на сообщения. Ни одного от детей. Ни одного от Сокджина. Он сам попросил не писать. Сказал, что нужно время, чтобы освоиться. Что будет звонить сам. Но сейчас, глядя на пустой экран, чувствует, как что-то острое входит под ребра. «Ты сам этого хотел. Ты сам уехал». Он убирает телефон и возвращается взглядом к окну. Огромные жилые комплексы, похожие на пчелиные соты, мелькают за стеклом — бесконечные ряды одинаковых балконов, на некоторых сушится белье, на других — чахлые комнатные растения, вынесенные на свежий воздух. Машина въезжает в тоннель под рекой, и на несколько секунд воцаряется тишина — только гул мотора и шум шин. А потом они выныривают на другой стороне уже на уровне пятнадцатого этажа другого здания. Водитель что-то весело говорит по-китайски про навигатор — Намджун различает только отдельные слова, но понимает суть: здесь GPS часто врет, архитектура слишком сложная, спутники теряют сигнал. Намджун вежливо кивает, хотя почти ничего не понял. Кивает, потому что это универсальный жест «я с вами согласен, даже если не понял ни слова». Офис находится в одном из небоскребов района Цзефанбэй. Здание такое высокое, что у Намджуна, когда он выходит из машины и задирает голову, на секунду кружится голова. Стеклянный лифт беззвучно возносит его на тридцать пятый этаж. Он смотрит, как город внизу становится меньше, как машины превращаются в игрушечные, а люди — в едва различимые точки. Двери открываются в просторный холл с панорамными окнами. Отсюда, сквозь дымку, видна река — широкая, медленная, она тянется куда-то к горизонту, и на ее фоне баржи кажутся крошечными. Ресепшен встречает его мягким, приглушенным светом и запахом дорогого чая — возможно, улуна, с его молочными нотами, возможно, пуэра, с его земляной глубиной. Намджун не может определить точно, но аромат приятный, успокаивающий. Он подходит к стойке, открывает рот, чтобы представиться, но его опережают. — Господин Ким? Голос тихий, но четкий, с легким акцентом, который Намджун не может идентифицировать. Он оборачивается. В двух метрах от него стоит молодой омега, слегка склонив голову к плечу — жест внимательный, почтительный, но не подобострастный. Строгий темно-синий костюм сидит на нем так, будто сшит богами. Или портным, который знает свое дело лучше, чем боги. Белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу, открывает ложбинку на шее — ключицы, тонкую кожу, едва заметную голубизну вены. Намджун ловит себя на том, что смотрит дольше, чем следует. — Меня зовут Сяо Шуай, — говорит омега, и в его голосе слышится выверенный профессионализм. Ни тени смущения от того, что его разглядывают. Ни вызова. Только спокойная уверенность. — Меня назначили Вашим личным секретарем. «Интересно», — проносится в голове у Намджуна. Он пожимает протянутую руку. Ладонь омеги теплая, сухая, но в рукопожатии чувствуется сталь — профессиональная хватка человека, который привык, чтобы его воспринимали всерьез. В глазах Сяо Шуая — черных как нефрит, глубоких и блестящих — на долю секунды вспыхивает ответное любопытство. Быстрое, как вспышка камеры, почти неуловимое. Но его лицо остается непроницаемым, словно маска, под которой ничего нельзя прочитать. Намджун понимает, что все еще держит его руку. На секунду дольше, чем принято. Он отпускает. Но внутри что-то непривычно шевелится. Что-то, чему он не давал выхода уже очень давно. С тех пор, как Сокджин в последний раз смотрел на него не как на бывшего мужа, а как на мужчину. С тех пор, как он решил уехать и начать заново. — Добро пожаловать в Чунцин, — говорит Сяо Шуай, и в его голосе, кажется, появляется что-то почти человеческое — легкая тень тепла. — Ваш кабинет готов. Следуйте за мной. Он разворачивается — плавно, грациозно, — и Намджун невольно задерживает взгляд на линии его плеч, на том, как темно-синяя ткань облегает спину, на изгибе шеи, где волосы чуть длиннее, чем следовало бы для строгого офисного дресс-кода. — Работа, Намджун, работа, — напоминает он себе, но уголки губ все равно дрогнули в улыбке. Он делает шаг следом. Чунцин встречает его тишиной и прохладой аэропорта. И, кажется, чем-то еще — тем, что Намджун не ожидал здесь найти. Надеждой. Она пахнет дорогим чаем и горьковатым дымком уличных лапшичных. Она смотрит на него черными глазами незнакомца и не обещает ничего, кроме работы. Но Намджун вдруг чувствует, что дышать стало легче. Он улыбается — впервые за долгое время — и идет вперед.

***

Вот уже неделю Хосок и Юнги живут в квартире омеги. Каждый день они обсуждают одно и то же: где будут жить после рождения малыша. Хосок, естественно, настаивает на своём доме — там больше пространства, до офиса ближе, да и помощь в виде домработницы уже давно вписана в расписание. Но Юнги жалко свою уютную квартиру: эти стены помнят всё — и первые шаги после разрыва с прошлым, и ночи, проведённые в одиночестве, и то, как он впустил сюда Хосока. Поэтому он тянет с решением, наслаждаясь последними деньками перед переездом, как ребёнок — последними днями каникул. Сейчас уже почти час дня, а они только встали с кровати и приняли душ. Вместе. Не спеша. С ленивыми поцелуями под струями воды, с мыльными руками, скользящими по спинам, с тихим смехом, когда Хосок случайно нажал на холодную воду. Юнги рядом с альфой впервые за долгое время познал крепкий, долгий и здоровый сон — без токсикозных пробуждений в четыре утра, без тревожных мыслей, которые грызут изнутри. Просто провалился в темноту и очнулся через девять часов, чувствуя себя почти человеком. Хосок же проснулся раньше, но боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Лежал, рассматривая мило сопящего омегу у себя под боком, — разметавшиеся по подушке белые волосы, приоткрытые губы, ресницы, которые дрожат во сне. И думал о том, как ему повезло, и как он чуть все это не потерял. Сейчас они на кухне. Юнги стоит перед открытым шкафом со сладостями, задумчиво разглядывая полки. В одних домашних шортах и свободной футболке, с мокрыми после душа волосами, собранными в небрежный хвостик. Босиком. Сонный. Идеальный. — Хочется шоколадного печенья, — бубнит он, перебирая упаковки. Вздыхает тяжело, по-детски надув губы. — Заказать? — голос Хосока звучит прямо над ухом, тёплый, чуть хриплый со сна. Альфа подходит сзади, обнимая за талию — широкие ладони ложатся на живот, туда, где медленно растёт их маленькое чудо. Он мягко целует Юнги в плечо, в ложбинку между шеей и ключицей, вдыхая запах его шампуня. Юнги поворачивается в кольце рук, кладёт ладони на плечи альфы. Смотрит снизу вверх — в глазах смесь нежности и тревоги. — Хочу как у папы, — говорит он, и в его взгляде мелькает ностальгия. И скука. И лёгкий страх, который он пытается спрятать. — Я даже не рассказал ему ничего. Вообще ничего. Он не знает, что я живу с альфой. Не знает о беременности. — Давай позвоним и вместе расскажем? — Хосок говорит это спокойно, уверенно, но в голосе чувствуется осторожность. — Я боюсь, — бубнит Юнги, опуская взгляд. Пальцы теребят ворот чужой футболки. — Он так хотел, чтобы я уже наконец нашёл себе альфу и родил ему внуков. А теперь… вдруг он подумает, что это слишком быстро? Вдруг не одобрит? — Кажется, всё идёт строго по плану, — Хосок улыбается мягко, чуть насмешливо, но без издевки. — Внук в процессе. Альфа на месте. Что ещё ему нужно? — Не знаю, — Юнги вздыхает, утыкаясь лбом в грудь альфы. — Я всё равно переживаю. Хосок вздыхает. Секунда — и он резко подхватывает Юнги за бёдра, усаживая на столешницу позади него. Омега даже пикнуть не успевает — только ахает и хватается за плечи, чтобы не упасть. — Давай сегодня вечером вместе сядем и позвоним твоему папе по видеозвонку, — предлагает Хосок, вставая между разведённых колен. Ладони мягко поглаживают бёдра — успокаивающе, но с намёком. — Или пригласим в гости. А там уже всё расскажем. Вместе. Я с тобой. Юнги поджимает губы, раздумывает секунду, другую. Потом кивает. — Ладно. Но только если ты будешь рядом. — Никуда не уйду, — Хосок обещает это так серьёзно, будто клянётся на крови. А потом целует его. Долго, сладко, с привкусом утреннего кофе и обещания. Юнги отвечает сразу — без кокетства, без игр, просто тонет в знакомом тепле. Его пальцы зарываются в густые волосы на затылке альфы, притягивая ближе, глубже. Тихий стон вырывается из горла, когда рука Хосока — прохладная, уверенная — проскальзывает под ткань домашней футболки и касается соска. Тот тут же твердеет от прикосновения, и по телу разливается тягучая, приятная волна. — Пойдём на кровать? — шепчет альфа в губы Юнги, не разрывая поцелуя, только отстраняясь на миллиметр. Юнги может лишь коротко кивнуть. Глаза уже полузакрыты, ресницы трепещут, дыхание сбито. Хосок улыбается — довольно, чуть самодовольно — и снова накрывает мягкие губы своими, углубляя поцелуй до той грани, за которой уже ничего не имеет значения. Он подхватывает омегу на руки — легко, будто пушинку, — и Юнги автоматически скрещивает ноги на его пояснице, прижимаясь ближе. Хосок несёт его в комнату, на ту самую кровать, которую они заправили всего полчаса назад. Свежие простыни, взбитые подушки, дневное солнце, пробивающееся сквозь жалюзи. Юнги стягивает с альфы футболку — ткань летит на пол, открывая широкие плечи, подтянутую грудь, твёрдый живот. Хосок нависает сверху, поцелуями спускаясь всё ниже: шея — чувствительная, с едва заметным следом от вчерашнего укуса, ключицы — с выступающими косточками, грудь — с сосками, которые ждут внимания. Он ловит один губами, слегка посасывает, проводит языком, слыша довольное, чуть задушенное мычание сверху. Юнги выгибается, пальцами сжимая простыни. Хорошо. Так хорошо, что мозг отключается. Хосок спускается ниже — к животу. Целует мягкую кожу, обводит пальцами едва заметный округлившийся низ, будто здороваясь с малышом. Потом избавляет омегу от шорт и белья — быстро, привычно — и устраивается между разведённых ног. Целует внутреннюю сторону бедра — нежно, почти благоговейно. Гладит живот, колено, щиколотку. Юнги кусает губу, когда его ноги приподнимают, сгибают в коленях, подтягивая к груди. Откидывает голову назад, прикрывая глаза, когда язык проходит по колечку мышц, собирая смазку. Тихо, протяжно стонет, когда становится слишком хорошо — когда Хосок делает это медленно, со знанием дела, с той самой сосредоточенностью, от которой у Юнги всегда едут мозги. Он не сразу слышит звук из прихожей. Потому что в голове сейчас только Хосок и его влажный язык между ягодицами, и пульсирующее тепло, которое разливается от каждого движения. Лишь через несколько секунд до него доходит. Что-то постороннее. Что-то, чего не должно быть. Звонок в дверь. Юнги будто просыпается — рывком приподнимается на локтях, одной рукой останавливая Хосока за волосы. Тот замирает, поднимает голову — мокрый подбородок, вопросительный взгляд, непонимание в глазах. А потом и он слышит. Звонок. — Ты кого-то ждёшь? — шепчет Хосок, не поднимаясь с места. — Нет, — так же шёпотом отвечает Юнги. В голове — паника. — Никого. Второй звонок — настойчивее. Они оба поднимаются с кровати, как ошпаренные. Юнги натягивает трусы, шорты, одёргивает футболку, проводя ладонями по волосам — мокрым, растрёпанным. Хосок быстро вкидывает футболку через голову, заправляет кровать одним движением — просто чтобы не выглядело так, будто они только что… — Иду! — кричит Юнги в сторону двери, и голос его звучит чуть выше обычного. Он вылетает из спальни, на ходу поправляя резинку шорт. Проходит через гостиную, поворачивает в прихожую. Берётся за ручку, глубоко вдыхает — и открывает. На пороге стоит мужчина. Невысокий, чуть полноватый, с тёплыми карими глазами — точь-в-точь как у Юнги, только в другом возрасте. В руках — пакет с фруктами и кондитерская коробка из той самой пекарни, которую омега обожал в детстве. Юнги замирает. Глаза расширяются. Рот приоткрывается, но ни звука не вылетает. — Папа? — выдыхает он наконец, и в этом одном слове — и ужас, и радость, и паника, и любовь. Мужчина улыбается — тепло, по-отечески — и делает шаг вперёд, заключая сына в объятия, не дожидаясь приглашения. — Привет, мой хороший, — голос у него низкий, мягкий, с той самой интонацией, от которой у Юнги всегда щемит в груди. — Я соскучился. Ты не брал трубку три дня, вот я и решил нагрянуть. Из спальни, на звук голосов, выходит Хосок. В заломленной футболке, со слегка влажными после душа волосами. Он застывает в дверях гостиной, встречаясь взглядом с отцом Юнги. Повисает тишина. Очень громкая. Очень неловкая. Очень долгая. Взгляд отца скользит с сына на незнакомого альфу в его квартире. Потом обратно на сына — на его растрёпанный вид, припухшие губы, покрасневшие щёки. — А это, — Юнги сглатывает, чувствуя, как горло пересыхает, — пап, это… Хосок. Мой… мой альфа. Тишина становится ещё тяжелее. Отец медленно переводит взгляд на Хосока. Тот выпрямляется, одёргивает футболку и делает шаг вперёд, протягивая руку. — Здравствуйте, — голос у Хосока ровный, хотя внутри всё дрожит. — Я слышал о Вас очень много хорошего. Юнги очень хотел нас познакомить. Отец смотрит на протянутую руку. Потом на Хосока — в глаза, долго, изучающе, с прищуром, который умеют только родители. А потом — неожиданно — улыбается. Так же тепло, как сыну минуту назад. — Что ж, — он пожимает руку. — Хосок, значит. Меня зовут Мин Вихён. Рассказывайте, пока я пакеты разберу. И советую начать с того, почему мой сын выглядит так, будто его только что поймали на месте преступления. Юнги закрывает лицо ладонями. Сквозь пальцы — розовые уши, красные щёки, счастливые и испуганные глаза одновременно. Хосок, кажется, перестаёт дышать на секунду. А потом выдыхает с тихим смешком — нервным, но облегчённым. — Начинать, наверное, стоит с того, что я безумно люблю вашего сына, — говорит он. — А всё остальное — детали. Отец поднимает бровь. Смотрит на Хосока. Потом на Юнги, который всё ещё прячет лицо. — Что ж, детали я люблю больше всего, — он проходит в квартиру, ставит пакеты на тумбу в прихожей и поворачивается к альфе. — У вас есть время. И, судя по всему, много чего рассказать. Юнги хочет провалиться сквозь землю.

***

Сколько прошло времени с их расставания? Где-то полмесяца? Чонгук, если честно, даже не хочет считать — потому что ему кажется, что прошло всего дня два. Боль в груди не утихает, она просто стала привычной, фоновой, как шум за окном. Иногда она затихает, и тогда Чонгук почти верит, что всё налаживается. А потом накрывает с новой силой — и он снова тонет. Каждый вечер, проверяя тесты и готовясь к урокам, он вспоминает Чимина. Того, кто наверняка мешал бы ему заниматься работой, будь он рядом. Чонгук уже знает, как бы это было: сначала они дурачились бы — много, шумно, по-детски. Чимин стащил бы у него ручку, спрятал тетради, начал щекотать, пока Чонгук не начинал задыхаться от смеха. Потом они целовались бы — до посинения губ, до головокружения, до того момента, когда воздух в комнате становился слишком горячим. А потом Чимин, серьёзный бизнесмен с Ролексом на руке, превратился бы в дурашливого кота и помогал проверять тесты, пока Чонгук писал планы. Просто потому что быть рядом было важнее любого дела. Но это было в другой жизни. В той, где Чонгук не подслушивал разговоры, не сбегал посреди ночи и не менял сим-карты. Сейчас Чонгук сидит в кофейне недалеко от торгового центра и пьёт кофе с корицей — горячий, терпкий, обжигающий горло. Сегодня суббота, официальный выходной, который он решил провести за походом в магазины. Нужно купить хоть что-то в новую квартиру: шторы, посуду, полотенца — всё то, что делает пустые стены домом. Первая рабочая неделя прошла неплохо. Лучше, чем он ожидал, но не без сюрпризов. Некоторые старшеклассники оказались слишком наглыми — дважды пытались сорвать урок, выкрикивали глупости, смеялись. Потом на помощь пришёл Исин: посмотрел на них поверх очков, сказал что-то тихое и ледяное, и они притихли. Но на переменах продолжали шептаться, бросать взгляды, говорить о его «идеальном теле» и «сочной заднице». Чонгук делал вид, что не слышит, но внутри всё кипело. Его не воспринимали всерьёз. Для них он был не учителем, а очередным омегой, которого можно разглядывать и оценивать. И если честно, эти проблемы с детьми — единственное, что хоть как-то отвлекает его от мыслей о Чимине. Он даже не может зайти в соцсети, чтобы случайно наткнуться на его профиль — он заблокировал все старые аккаунты, удалил контакты. Соблазн написать или позвонить был — особенно по ночам, когда становилось совсем невмоготу. Но Чонгук одёргивал себя каждый раз, не позволяя быть последней тряпкой. Чимин сейчас там, где и должен быть. С бизнесом. С отцом. Без него. Чонгук допивает кофе, поправляет джемпер от костюма и поднимается, чтобы уйти. Он уже тянется за телефоном, чтобы вызвать такси, когда его взгляд случайно падает на входную дверь. И сердце пропускает удар. Знакомая рыжая макушка. Лёгкая, кошачья походка. Идеально уложенные волосы. — Бомджин… — имя срывается с губ почти беззвучно. Омега подходит к барной стойке, делает заказ, поправляет волосы одним привычным движением. А потом оборачивается — просто осмотреться, возможно, найти глазами свободный столик — и замирает. Их взгляды встречаются. На секунду — на одну короткую, хрупкую секунду — Чонгук видит в глазах Бомджина узнавание. И что-то ещё. Что-то, похожее на боль. Чонгук улыбается. Ему правда радостно видеть этого омегу — единственного, кто был к нему добр без всякой выгоды. Он уже открывает рот, чтобы позвать, сделать шаг навстречу… Но Бомджин отворачивается. Быстро. Резко. Будто обжёгся. Он забирает свой заказ, бормочет «спасибо» бариста и направляется к выходу быстрым, почти бегущим шагом. Не оборачивается. Не смотрит. Чонгук замирает. Внутри всё рушится — медленно, с противным хрустом, как старая мебель, которая больше не выдерживает веса. Он хочет побежать за ним, схватить за руку, сказать: «Вот он я, Чонгук! Тот самый, который нравился тебе! Ты говорил, что я красивый и хороший, что именно такой и нужен Чимину! Почему ты убегаешь?!» Но ноги не слушаются. Он просто стоит и смотрит в окно. Сердце на мгновение останавливается. Он видит… Как Бомджин подходит к знакомому чёрному Порше. Как дверь открывается изнутри. Как Чимин — его Чимин, который не звонил, не писал, не искал — улыбается Бомджину. Смеётся чему-то, когда тот садится. Закрывает дверь, обходит машину, садится за руль. И они уезжают. Чонгук знает, что между Бомджином и Чимином ничего нет. Дружба. Долгая, крепкая, проверенная годами. Он знает это. Но эта улыбка… эта лёгкая, расслабленная улыбка, предназначенная не ему… Она разрывает что-то внутри. Неужели Чимину всё равно? Неужели он не искал его потому, что не хотел искать? Неужели Чонгук страдает один, а альфа уже забыл и живёт дальше, как будто ничего не было? Машина скрывается за поворотом. Стеклянная дверь кофейни давно закрылась, посетители обходят его стороной, кто-то бросает обеспокоенный взгляд, но Чонгук не видит никого. Он смотрит в пустоту, где только что была его прошлая жизнь. И только сейчас чувствует, как слёзы — горячие, горькие, предательские — текут по щекам. Одна за другой. Он не вытирает их. Не пытается скрыть. Сердце разбивается во второй раз. С той же силой, с той же беспощадностью. Боль парализует тело, забирает воздух из лёгких, оставляя только одну мысль: он один. Он всегда был один. Трясущимися руками Чонгук достаёт телефон, вызывает такси до дома. О прогулке, о торговом центре, о новых вещах — он забывает в ту же секунду. Он не помнит, как выходит из кофейни. Не помнит, как садится в такси. Не помнит дорогу, по которой его везут. Внутри — горькая, липкая пустота, которая охватывает его, как трясина. Слёзы текут просто так, без остановки, и он даже не пытается их сдерживать. Водитель бросает на него несколько обеспокоенных взглядов в зеркало заднего вида, но быстро понимает: у этого омеги случилось что-то серьёзное. И лучше не лезть с расспросами. По пути Чонгук просит остановить у маленького круглосуточного магазина. Покупает бутылку соджу — дешёвую, крепкую, такую, от которой завтра будет раскалываться голова. Возвращается в квартиру, из которой уехал всего час назад — такую пустую, такую чужую ещё. Он снял студию. Маленькую, тесную, с тонкими стенами и запахом чужого ремонта. Она меньше той, что была у него, в два раза, но всё же это лучше, чем комната в общаге за городом. Он сам выбрал её. Сам заплатил. Чонгук не раздевается. Не включает свет. Просто садится на холодный кафельный пол рядом с ванной, прислоняется спиной к стене и смотрит перед собой пустым, невидящим взглядом. Соджу обжигает горло. Он пьёт прямо из горла — большими глотками, как воду, не чувствуя вкуса, только жжение. Завтра будет очень плохо, но сейчас это необходимо. Сейчас ему нужно забыть. Или умереть. Или хотя бы перестать чувствовать. Сначала — тихий смешок. Безрадостный, пустой. Потом — ещё один. Потом — истерический, ломающийся смех, который переходит в рыдания. Надрывные, громкие, беспомощные. Чонгук плачет так, как не плакал даже в ту ночь, когда сбежал из больницы. Всё тело трясётся, плечи ходят ходуном, а из груди вырываются звуки, похожие на звериный вой. Он стучит ладонью по полу — раз, другой, третий, — будто пытается выбить из себя эту боль, но она только разрастается, заполняя каждую клеточку. Соседи наверняка слышат, ругаются за стеной. Но Чонгуку плевать. Ему плевать на всё. Он сворачивается калачиком на холодном полу, прижимая бутылку к груди, и плачет до тех пор, пока в глазах не перестаёт что-либо различать. Пока дыхание не становится прерывистым и хриплым. Пока внутри не остаётся ничего, кроме огромной, зияющей пустоты. — Я справлюсь, — шепчет он сквозь пелену отчаяния. — Я обещал себе, что справлюсь. Но сейчас — только эта минута. Только боль. Только пол, стены и слёзы, которые не кончаются. Прости меня, Чимин. За всё. За ложь, за побег, за то, что не был достоин. Просто… будь счастлив. Пожалуйста.