Обещай, что увидимся там. Снова.

Всякий раз, когда совершаешь ошибку, где-то в глубине души остается небольшой осадок, благодаря которому ты вечно задаешься вопросами: "А может это нормально? Может я не сделал ничего плохого? Я ведь не один такой?" — именно с такими мыслями проснулся утром Кашин. Его глаза были полны отчаяния, а душа ощущалась так, будто ее пытались изрезать, разорвать, уничтожить, но не получилось. Ворочаясь на узком диване, он то и дело поглядывал на спящего, обнаженного Корякова, медленно спускаясь взглядом с губ к паху и сразу отворачиваясь, ругал себя за то, что с трудом может оторвать взгляд от парня. Ему так нравятся его родинки на лице. Он готов расцеловать каждую, но не сделает этого, потому что время не то, общество не поймет… если узнает, конечно. В комнате уже давно светит яркое солнце, когда Илья только проснулся. Открыв глаза, он тут же обратил внимание на то, что лежит совсем голый, а рядом никого. — *Сбежал,* — подумал парень, медленно вставая с кровати, — *я не пойду тебя искать, придурок. Твой дом, сам придешь,* — проговорил он в мыслях и пошел умываться. Совершая поочередно рутинные действия, он то и дело вспоминал ночь, которая путала мысли, вводила в бред. На душе поселилась тоска от недосказанности, но искать Илья никого не собирался. Гордость брала верх над другими чувствами, что всячески сказывалось на его душевном равновесии. Чтобы хоть немного успокоиться, он решил пойти проветриться на прогулку. Позавтракав и одевшись, брюнет вышел из дома и побрел в сторону заброшки, в которой совсем недавно стоял вместе с рыжим. — *Блять, выебал, так еще и прячется, как девчонка. Ей Богу, будто он снизу был,* — возмущался про себя Илья, шагая по серому старому бетону, — *совести, сука, нет.* Пиная очередной никому не мешающий камень, он решил сесть и успокоиться, хотя это у него получалось с трудом. — *Увижу — убью, блять,* — тяжело вздохнув, он лег спиной на холодный бетон, свесив ноги со второго этажа, болтая ими по воздуху, — убью… — проговорил тот вслух. Вдруг за спиной послышались чьи-то шаги. Тяжелый шорох заставил Корякова насторожиться, встать и спрятаться за колонной, которая была единственным местом для укрытия в данный момент. С приближением человека он стал слышать и куски разговора: — Блять, что я, сука, сделал… — говорил незнакомец. — *Он один,* — подумал брюнет, пытаясь расслышать дальше. — Как я теперь пацанам буду в глаза смотреть… А если они узнают?! Вдруг Илья понял, что это был сам Данила. Пока тот не успел войти в комнату, где находился Коряков, Илья успел перебежать ко входу, поджидая рыжего за стенкой. Кашин же в это время только и делал, что пытался придумать оправдания, найти причину своего поведения. Он не мог оставить свои мысли, чувства. Он не мог просто так вернуться домой и как ни в чем не бывало продолжить жить в одной квартире с человеком, которого буквально ночью этого дня выебал, а потом увалился на него сверху спать. Нужно было что-то, что помогло бы ему успокоиться и забыть. Именно это "что-то" и поджидало его в лице того самого человека. Не успев даже заглянуть за угол стены, Данила увидел летящий на него кулак вместе с мстительным лицом Корякова, глаза которого сверкали, как алмазы под лучами солнца. Он ненавидел каждый участок тела Кашина в этот момент. Его кулак с силой врезался в челюсть рыжего, после чего тот чуть не упал на пол, еле успев удержать равновесие на ногах. Он встал в ступор, не зная, как ответить, что сказать, да и нужны ли слова вообще. — Ну, что встал, трус ебаный? — крикнул Илья, натянув улыбку, какую еще ни разу не видел у него Данила. Больше всего на свете Кашин ненавидел, когда его называют трусом, потому что боялся им стать. Именно эта фраза заставила его выйти из себя. На лице заиграли жилки ярости, брови нахмурились, вырисовывая на носу небольшие складки. Покинув в позе состояние покоя, он сменил ее на стойку, замахивая кулак. Ответного удара больше не пришлось ждать брюнету. Врезав партнеру, Кашин разбил губу Илье, откуда потекла кровь, но они не остановились. Удар за ударом они наносили друг другу, рассекая брови, губы, разбивая носы, молча, не произнося ни слова, лишь изредка рыча от злости, но вот, они уже лежат на холодном полу заброшки и душат друг друга, стараясь доказать, что могут. Дыхание заканчивается, становится больно и страшно, будто змеи, руки обвивают шеи. Осознав ситуацию, они отпускают друг друга, пока кровь заливает сухие участки кожи лица. Внутри всей перепалки кажется, словно они сошли с ума. Избивают, разбивают костяшки в кровь, скручивают, ломают. Все это выглядит, как одна сплошная страсть. Остановившись, чтобы восстановить дыхание, они смотрят друг другу в глаза, осматривают раны, готовясь мысленно к жгучей боли от пероксида водорода, который обещает залечить их. Алая кровь запеклась на лицах, лежит тонким слоем шершавых капель и линий, а сердцебиение как будто и не уменьшается. Голубые глаза виновато смотрят в чужие, осматривающие рыжие веснушки на лице под ними. В мгновение мир словно замирает. Внутри парней на протяжении всего действия летают бабочки, но сейчас их стало явно больше. Нависший над Кашиным брюнет медленно опускается к его лицу, на что тот пытается уйти от близости, но сковавшие его чужие крепкие руки не дают ему это сделать. Сжав кисти рук в ладонях, Коряков тянется к чужому рту, опускаясь все ниже. Наконец, он приблизился, насколько можно было. Его губы едва касались чужих, и дыхание обжигало, заставляя забыть обо всем, что волновало раньше. Отключив желание думать, он соприкоснул уста с рыжим, медленно входя языком внутрь. Теперь он доминировал, и ему это нравилось. Он все быстрее и глубже входил, сминая губы сильнее. Горячая соленая кровь мешалась в теплых устах, придавая поцелую больше страсти и чувств, стимулируя к большему. У Кашина не оставалось вариантов, кроме как ответить. Ему нравилось состояние страха перед тем, что кто-то может их увидеть. Ему казалось, что азарт раскрывает его больше и сильнее любого другого чувства. Они целуются в том же здании, где недавно собирались с пацанами с района, которые за такое не просто набьют ебало, а сделают и кое-что похуже. Именно это чувство кружило голову рыжему, как и сам Коряков. Каждую секунду кто-то может зайти к ним, а они за звуками стонов и поцелуев ничего не услышат. Это может быть их последний вечер, поэтому Данила больше не собирается отталкивать брюнета. Но дыхание не вечно. Слыша звуки сердцебиений, парни отстраняются друг от друга из-за нехватки воздуха. Их губы чуть не онемели от столь долгого удовольствия, но пока еще им тяжело наслаждаться друг другом. В глубине души они оба знают, что хотят большего, но страх, пусть он и сладок, все еще небезопасен. Смотря в голубые глаза, Коряков, наконец, отпускает Данилу из своей крепкой хватки и встает, без слов протягивая тому руку. Кашин, покраснев, все же встает с его помощью. Монотонно вышагивая, Илья идет к концу бетонной плиты, садясь на край, свесив ноги. Это же повторяет и рыжий, проведя носом от запястья к локтю, дабы показать свою гордость, на что брюнет лишь усмехается, приглашая того сесть. — Прости… — Кашин решает начать разговор, смотря прямо в глаза собеседника. — Прости меня, Илюх. — За что? — смотря куда-то вдаль в вечернее небо, спрашивает Коряков. — За ночь, за ночь прости, — опуская взгляд, Данила боится наговорить лишнего. — Разве она была плохой? — улыбается брюнет, все еще смотря сквозь облака. — Я… я думал… — Думал что? — не дает договорить собеседнику Илья. — Что я обидчивая сука? Я ведь сам был не против близости. В ответ он слышит лишь тяжелый вздох. — Послушай, я не хочу, чтобы ты думал, что я мудак, — делая небольшие паузы, произносит Коряков, — я лишь хочу, чтобы ты знал, что я себя принял. Я гей, и я этого не стыжусь. Я понимаю, что в твоем времени быть таким опасно, но ведь можно никому не говорить о своей ориентации, разве нет? Разве я не прав? Увидев ответный кивок, он продолжил: — Я просто хочу, чтобы и ты себя понял. Чтобы ты осознал, кто ты есть на самом деле. Достав пачку сигарет из кармана, брюнет одной рукой берет две никотиновые палочки, второй хватает подбородок рыжего и поворачивает его на себя, кладя сижку между чужих губ. Он поджигает свою сигарету во рту и прислоняет ее кончик к кончику той, что находится во рту у Кашина. В этот момент бабочки в животе вновь просыпаются, пока они смотрят друг другу в глаза, а маленькое пламя разгорается сильнее, даря тепло воздуху. Затем Коряков отстраняется и делает затяжку, вдыхая едкий дым в свои легкие и выдыхая его, смотря в небо. Так они просидели на заброшке, общаясь на разные интересные темы, до самой ночи, но желание поспать заставило их пойти домой.