Прощение

      Бескрайние холмы. Вокруг — ни единой души. Наверное… кроме него:       Безжалостного императора. Властелина тьмы. Тёмного лорда. Старшего сына Первого Мастера Кружицу. Величайшего злодея Ниндзяго — Лорда Гармадона.       Когда-то он был готов собственными руками уничтожить всех: союзников, друзей, семью… даже родного сына. И её...       Да, когда-то он был таким. Но не сейчас.       Сейчас он другой. Ему пришлось заново учиться дружбе, доброте, заботе… любви. Каждый день приносил с собой новые вспышки воспоминаний. Образы прошлого возвращались: отец, брат, сын… и она: Его боль. Его свет.       Из-за яда Великого Поглотителя он всё меньше мог делать её счастливой. Всё чаще уходил из дома, пряча от неё свою злобу, свою ненависть… ту самую тьму.       Лицо бледнело, глаза наливались алым, но любовь оставалась прежней. Хотя со временем даже она уходила в самую глубину его души, покрываясь непробиваемым льдом.       После «Последней Битвы» тьма развеялась. Лёд растаял. Казалось, он наконец сможет спокойно любить всё то, что когда-то отвергал.       Но счастье оказалось недолгим. Возвращение Оверлорда, потом этот проклятый Чен. И он снова уходит…Не просто так — он жертвует собой ради тех, кто ему дорог.       Затем — тьма. Самая густая и мрачная. Та, что не просто прячет любовь… она уничтожает её.              Это был, пожалуй, самый страшный период его жизни. И не только для него. Но всё же… даже в этой тьме появился зелёный лучик света.       Свет, пробившийся сквозь мрак. И с ним — нечто давно забытое.       После очередной неудачной попытки Оверлорда захватить Ниндзяго, жители вновь объединились и отстроили родной дом.       А Гармадон? А Гармадон с лёгкой улыбкой на лице, в тени которой всё ещё пряталась его тьма, помогал им.       Теперь он, наконец, обрел то спокойствие, к которому стремился с юности.        Часто он ловил себя на мысли: каким бы стал его путь, если бы зло не текло в его венах?       Тёплый ветер развевал его, достаточно длинные для мужчины, седые, волосы. Черными, “страшными” руками он аккуратно перебирал длинные зелёные листья своего растения.       Кристоцвет. Цветок, научивший его заботе. Цветок, который помог ему понять — что такое добро.       Когда-то алые глаза, наполненные гневом и злобой, теперь излучали мягкость и тепло.       Эту тихую одиночную идиллию нарушили лёгкие шаги, приближающиеся к нему. Он повернул голову на шорох… и увидел её:       Уже не юная, но по-прежнему красивая. С зелёными, живыми глазами и длинными седыми волосами, заплетёнными в косу. Очки отражали заходящее солнце, а тонкий платок, подобранный под цвет её глаз, подчеркивал грациозность шеи. Мягкие морщинки у глаз стали чуть заметнее, когда она улыбнулась.       — Здравствуй, — прозвучал её голос. Мягкий. Тёплый. Родной.       Он не ответил сразу. Смотрел на неё. Впитывал. Наслаждался. Потом буркнул что-то вроде приветствия и смущённо отвернулся обратно к цветку.       Мисако подошла, присела рядом и посмотрела на куст.       — Его зовут Кристо… — она задумалась, вспоминая. — Кристоцвет, верно?       Гармадон удивлённо повернулся к ней, уже открывая рот, чтобы спросить: — Откуда ты… Но она прервала его, чуть улыбнувшись:       — Ллойд рассказал.       Мужчина замер, будто переваривая сказанное, а потом, с каким-то наивным интересом, тихо спросил:       — Он что-то говорил про меня?       — Да, говорил, — ответила Мисако, не отводя взгляда от растения.       — И что он сказал?       — Сказал, что ты меняешься. Хвалит тебя.       — Правда?.. — спросил Гармадон, почти шёпотом, с неуверенной надеждой, промелькнувшей в его глазах.       — Правда, — кивнула Мисако и наконец взглянула на него. — Может, он пока и не говорит тебе этого вслух… но он очень гордится тобой.       Эти слова задели что-то глубоко внутри. Гармадон замер. Его сын… гордится им. Эти простые слова пробили брешь в его грубой броне.       Для него, Лорда Тьмы, это было почти непостижимо — получить прощение, признание, пусть даже мимолётную гордость от Ллойда. Он уже почти перестал надеяться на это. Но его жена вселила надежду.       Его жена?       Да, формально — и сейчас, и всегда, она была и есть его супруга. Однако долгие годы разлуки, недосказанности и боль оставили в их отношениях трещины, которые не так-то легко залатать.       И всё же… их всегда будет связывать не только фантомные нити брака, но и нечто куда более сильное — их сын. Ллойд навсегда сплёл их судьбы в узел, который можно растянуть, но нельзя развязать.       Гармадон, даже со всем своим упрямством и гордостью, был готов признать: Мисако пленила его сердце. Она была для него тем самым светом, который, несмотря на все годы, тьму, ошибки и сражения, не угасал. Его чувства к ней остались прежними. Он любил её. Искренне, глубоко, неизменно.       Но любила ли она его?       Он не знал. Не мог знать. Потому и не спешил раскрывать свои чувства. Они застряли где-то между прошлым и настоящим, между надеждой и страхом. Хотелось верить, что в её сердце ещё оставалось место для него. Что он не стал окончательно чужим.              Но если… Если она выбрала Ву? Это было бы логично.        Мудрый, спокойный, верный — его брат был тем, кто всегда был рядом. Кто не уходил в тень. Кто не калечил, не разрушал.       А главное… письмо.       То самое письмо, которое когда-то изменило всё. Оно было написано Ву, адресовано Мисако. Простое, честное, полное искренних слов и чувств. Но Гармадон… он тогда не выдержал. Он поставил свою подпись, прекрасно понимая что делает.              Он солгал.       И именно поэтому она выбрала его.       ВСЁ с самого начала было построено на лжи.       Эта мысль долго не давала ему покоя. Он прокручивал тот момент в голове много лет подряд. Тогда он считал это победой. Сейчас — не был уверен. Но что-то внутри всё равно отказывалось отпускать её. Даже теперь, когда всё должно было быть иначе.       Он вспомнил, как когда-то давно, с помощью хитрых действий, сделал своё имя её фамилией — лишь бы проговаривая её полное имя звучало «Гармадон».              Ему не хотелось уступать Мисако никому.       Никому другому.       Пускай даже и заботливому младшему брату.       Гармадон и не заметил, как повисла тишина. Уже, наверное, минута, как никто не произносил ни слова.       Ему хотелось её разрушить — сказать хоть что-то, просто поговорить с ней. Но язык не поворачивался. Слишком многое хотелось сказать, и всё сразу теряло смысл.        Он не решался.       В отличие от неё.       — Знаешь, я с ним согласна, — тихо сказала Мисако.       Она посмотрела прямо в его глаза — в их глубину, когда-то налитую лишь злостью глаз. Он в ответ смотрел в её зелёные, тёплые, живые.       — Ты и правда изменился.       Она чуть придвинулась ближе, и он даже не заметил. Его внимание полностью поглотили её мягкая улыбка и голос, такой родной…       — Что ты помнишь? — спросила она.       Он замер, не до конца поняв: о чём она? О прошлое в целом? Или… о них? Но прежде чем успел обдумать, ответ слетел с губ почти шёпотом:       — Тебя…              Улыбка на её лице на мгновение потухла — но тут же вернулась. Становясь шире, теплее, искренней. А в глазах вспыхнула давно угасшая искра.       Она осторожно положила ладонь ему на плечо.       — Я рада этому.       — Мисако, — прошептал он.       Лорд произнёс её имя так будто хотел передать через интонацию все свои самые светлые и искрении чувства.       Гармадон накрыл её руку своей — тёплой, сильной, неожиданно бережной. Её пальцы почти исчезли под его ладонью.       На секунду ему показалось, что рядом с ним снова та самая девушка — юная, живая, с мягкими глазами и упрямым взглядом. И он сам вдруг почувствовал себя тем молодым мужчиной, что влюбился в неё с первого взгляда.              Мисако уловила это — взгляд, в котором теплилась та самая старая любовь. Живая. Настоящая.       — Мисако, я… — он запнулся. — Я должен извиниться. За многое…       Он опустил взгляд. Губы едва заметно дрогнули.       — За всё…       В его голосе уже не было былой хриплой злости. Он стал мягче. Спокойнее. Человеческим.       — Я давно тебя простила, — выдохнула она.       Обняла его. Без слов. Просто прижалась — как тогда, когда всё было иначе.       Гармадон сначала растерялся. Не поверил. Но через миг крепко обнял её в ответ, зарываясь лицом в её волосы. Одним движением он распустил их — и вдохнул тот самый, сладковато-цветочный запах, который навсегда остался в его памяти. Такой родной. Её запах.