"Яблоки в карамели"

      Вместе они дошли до конца авеню, а после через Елисейские поля до самой площади Согласия и дальше до того самого колеса обозрения, которое Феликс часто видел из окна автомобиля. Был вечер, и людей вокруг было много. Они бродили мимо деревянных подсвеченных домиков, толпились у прилавков с едой и глинтвейном. Люди улыбались, и их смех сливался с музыкой, и в воздухе пахло сахаром, и специями, и горячим плавленым сыром.       Люди были увлечены собой. Туристы выбирали сувениры, местные вели своих детей на аттракционы, а они... Они с Джином смешались с толпой, стали безликими, и облако сладкой ваты, о которой мечтал Ли, уже было в его руках. Оно сгладило острые углы, возникшие после разговора, позволяя забыться.       Когда Хван купил себе глинтвейн, Феликс потянул его к небольшим белым домикам. В одном из них была касса, где Ли купил два билета на колесо обозрения, и пока они ждали свою очередь, Феликс ел вату, и его пальцы были сладкими и липкими от подтаявшего сахара.       — Смотри, — когда кабинка тронулась, но ещё не поднялась выше пары метров, Ли обернулся к Джину и указал на свои блестящие липкие губы, а после высунул язык. — Он голубой?       Вышло невнятно, и Джин тихо рассмеялся.       — Голубой, — согласился он и, прежде чем Феликс попытался сказать ещё что-то, склонился к нему, обхватывая язык губами. — А ещё сладкий, — подытожил Хван, отстраняясь. — Сладкий, как твоя вата.       Он видел, как лицо Феликса краснеет. Как пятна неровного румянца ложатся на его щёки и кончики ушей, и как подкрашенный язык исчезает. А ещё как надувается Ли и делает вдох, пытаясь выразить своё возмущение, а после выдыхает, понимая, что ничего дельного придумать не получается.       — Если хочешь, я дам тебе попробовать.       Ваты осталось не так много, и Хван уже говорил, что не хочет, но Феликсу надо было что-то сказать, чтобы взять себя в руки и не думать о том, что в отельном номере он точно попросит Джина повторить.       — Не нужно, — Хван растянул губы в улыбке. — Я уже попробовал, — продолжил он, дёрнув бровью. — Ешь. Если захочешь, когда спустимся, то купим ещё. Тогда, быть может, я не откажусь.       Он поправил своё пальто и облокотился о пластиковую спинку, переводя взгляд с Феликса на постепенно отдаляющуюся площадь и на город, сияющий тысячами огней. Уличные и рождественские, они загорались и гасли, перетекали друг в друга, сливались в единый поток. Огни выглядели как море, в котором не страшно утонуть. Как множество сорвавшихся, но непогасших звёзд.       — Скажи, ты счастлив? — тихо спросил Хёнджин, всё ещё глядя куда-то вдаль через стекло кабинки.       Этот вопрос был неожиданным. Он заставил Феликса притихнуть и задуматься.       — Счастлив, — кивнул он, когда понял, что молчит слишком долго.       Сахар на его языке окончательно растаял, и слюна перестала быть сладкой, поэтому Феликс смял остатки ваты и засунул рот, а после продолжил:       —Почему ты спрашиваешь?       Ли, правда, было интересно, потому что в их жизни сейчас всё было хорошо. Джин вернулся на сцену, а он, Феликс, тоже начал взбираться наверх. Несмотря на то, что Хван говорил, что тот уже взлетел высоко, ему всё равно казалось, что этого недостаточно. Что до Джина ему было ещё далеко. Поэтому у него всё ещё была цель. Были стремления, к которым он шёл, несмотря на недоброжелателей, потому что рядом с ним был Хёнджин и те люди, которые поддерживали его. Это и было счастьем. Для Феликса его мечта и её осуществление было счастьем.       — Не волнуйся, — Хван перевёл взгляд на Феликса, и уголки его губ приподнялись в добродушной улыбке. — Я всего лишь хотел знать, о чём ты думаешь, — сказал он. — В конечном итоге этот год был по-своему непростым. Выход на сцену, рост твоей карьеры, частые разъезды, большие нагрузки и наши с тобой отношения – за это время ты вполне мог разочароваться в каких-то вещах, поэтому мне захотелось спросить.       Ли усмехнулся. Он отложил липкую палочку на сиденье рядом с собой, а после потянулся к лицу Хёнджина. Феликс не дал ему продолжить или сказать что-то ещё. Что-то, что могло бы развеять магию, созданную видом ночного Парижа, и послевкусием сахара на языке. Прижавшись губами к губам Джина, Ли поцеловал его. Он сделал это очень мягко и чувственно, пытаясь вложить в этот поцелуй всего себя. Все свои чувства, такие же воздушные, как сладкая вата, и такие же яркие, как салюты в ночном небе.       — Да, было непросто, — шепнул Феликс в губы Хвана. — И будет только сложнее. Но я готов к этому. И я знаю, что справлюсь, ведь рядом ты. Ты моя поддержка, Джин. Мои крылья. И пока ты рядом, со мной ничего не случится. Поэтому да, я счастлив. Счастлив быть с тобой, и дело не только в сцене, а в том, что ты есть. Я готов любить тебя, просто потому что ты есть. И я понятия не имею, что должно произойти, чтобы это чувство ослабло, или чтобы я разочаровался в тебе.       — Это жизнь. Всякое случается, — просто ответил Хван, едва заметно пожав плечами.       Он сам, когда только вышел на сцену, думал, что все свои годы проведёт там, среди огней, голосов и музыки. Тысячи глаз, которые смотрели на него, и тысячи рук, которые к нему тянулись, давали ему силы и желание двигаться дальше. С течением времени эти глаза и руки стали причиной его ухода. Он всё это хорошо знал, но не стал продолжать. Во-первых, Феликс от него отличался и был действительно не один. В каком-то смысле он, Хван, был тенью, которая его заслоняла, и вместе с тем его надёжной защитой. Во-вторых, судьба Ли вовсе необязательно должна была быть такой же. И в-третьих, Хёнджин не хотел портить этот вечер никому не нужными разговорами о прошлом. Он действительно задал этот вопрос из чистого любопытства, и ответ его полностью удовлетворил. Особенно с учётом услышанных откровений. Феликс нечасто говорил такие вещи, но если говорил, они всегда звучали искренне.       Хёнджин улыбнулся, опустил ладони поверх его рук и подался вперёд, чтобы ещё раз прижаться поцелуем к уголку губ.       — Я рад, что ты так думаешь, — сказал он. — И рад тому, что мы вместе идём по этому пути. Сейчас ты делаешь меня тем, кем я есть. Ты моя слабость и моя сила.       — Так и должно быть, — облокотившись о Джина, Ли положил голову ему на плечо. — Мы должны дополнять друг друга и оберегать тоже.       Хёнджин был для Феликса всем. Он понял это ещё до того, как их отношения переросли во что-то большее, чем рабочие, где ему самому была отведена роль кондитера и курьера, а Джину – роль художника, способного влюбить в себя общество мазками кисти на холсте. В каком-то смысле Феликс до сих пор не понимал, как в одном человеке могло уживаться столько талантов. Для него Хёнджин был айсбергом, и он сам видел только вершину, не зная, сколько всего спрятано под кромкой воды.       — Скажи, — вдруг начал Феликс, — ты сам рад, что вернулся?       Он помнил о том, что Джин не любил, когда лезли к нему в душу, но Ли посчитал справедливым тоже что-то спросить, пока они были на пути к вершине, с которой открывался чудесный вид на огни ночного Парижа.       — Да, — Хван ответил непринуждённо и достаточно быстро, и сказанное им было правдой.       Он действительно был рад. Рад тому, что год назад решил дать шанс парню из кондитерской на Бьенвиль-стрит. Рад, что у Феликса хватило сил и упорства заставить шагнуть навстречу. И рад возвращению на сцену тоже. Хёнджин думал, что сможет прожить без огней, танцев и музыки, и, возможно, ему бы это даже удалось, если бы не Ли и не его в сути безобидные, но бьющие по сознанию слова, возвращающие в то прошлое, которое Хван пусть и не хотел, но стремился забыть. То, что всё сложилось иначе, и он покинул свой павильон с картинами и хорошим кофе, вызывало в нём тёплые чувства.       — Сейчас я дышу полной грудью. Так же, как тогда, когда только начинал свой путь. Разница только в том, что в то время для меня многое было ново. Сейчас я твёрдо стою на ногах и многое понимаю. Сейчас я могу избежать тех ошибок, которые совершил в прошлом, и могу помочь тебе не споткнуться, — сказал Хёнджин, сжимая ладонь Феликса в своей руке.       — Ты оберегаешь меня слишком сильно. Иногда мне кажется, что ты забываешь о себе.       Феликс не жаловался. Благодаря Хвану он за короткое время достиг того, к чему люди стремятся годами. Конечно, ему было куда расти, и многие за спиной называли его дополнением к Хёнджину, но Ли старался не замечать этого. Во всяком случае, он понимал, что вряд ли бы выбрался из своей кондитерской сам. И всё же иногда Феликсу хотелось сделать что-то самостоятельно. Даже если будет больно, он был уверен, что сможет встать и пойти дальше. Главное, чтобы в него и продолжал верить Хван. Верить, а не оберегать.       — Я не хрустальный. Просто помни об этом. Я хочу, чтобы чёрное море зажигалось для меня, но не ценой твоих звёзд.       — Если ты считаешь, что моё присутствие мешает тебе раскрыться, я всегда могу уйти в тень, — ответил Хёнджин. — У меня всё ещё есть мой павильон.       Ему бы этого не хотелось, но он всегда мог это сделать. Вернуться к своим картинам и молчаливым ненавязчивым посетителям, чтобы вновь коллекционировать подержанные книги, выставлять творчество начинающих авторов и вести непринуждённые беседы в моменты хорошего настроения. Возможно, в этот раз Хван не исчез бы полностью. Он бы мог посещать определённые мероприятия и жертвовать деньги на благотворительность, но больше бы не выступал на сцене.       — Ты всегда можешь поговорить со мной откровенно, если захочешь.       Сказанное заставило Феликса вздрогнуть и отстраниться. Он нахмурился, и его взгляд скользнул по лицу Джина. По красивым чертам, мягким губам и по глазам с едва заметными тенями на веках. Ли нравилось, когда Хёнджин был таким. Когда от него пахло дорогим парфюмом, и кожаным салоном автомобиля, и чёрным кофе. Эти запахи придавали Джину лоска, и Феликс готов был обнимать свитера и рубашки Хвана, только бы и дальше его окружал этот аромат. Он и фантомное тепло этого мужчины.       Ли шумно выдохнул и опустил взгляд на их сплетённые пальцы.       — Я не это имел ввиду, — тихо сказал он. — Я всего лишь сказал, что не хочу, чтобы ты жертвовал собой и своей карьерой. Ты много времени проводишь со мной и многим отказываешь по этой же причине. Со мной ведь ничего не случится, если несколько раз ты выберешь не меня, а то, что тебе хочется.       — Не случится, — согласился Хёнджин, переведя взгляд с города, оставшегося далеко внизу, на Феликса, — но с чего ты взял, что я каким-либо образом ущемляю себя?       Хван улыбнулся, мимолётно приподняв уголки губ, и протянул руку, чтобы коснуться щеки Феликса и стереть с его лица виноватое подавленное выражение.       — Трижды в неделю на протяжении года ты приходил в мой павильон и произносил одну и ту же фразу, но не получал результата. Уже это, если ничто другое, должно было дать понять, что я никогда не делаю того, чего не желаю, или того, что негативно повлияет на меня и мои дела, — сказал он. — То, что я остаюсь с тобой, мой осознанный выбор, который в полной мере выражает мои желания. Если ты беспокоишься только об этом, то не стоит, а если есть что-то ещё, мы всегда сможем это решить, только не сегодня, ладно? В последнее время мы оба много работали, так что я с радостью порассуждал бы о судьбе моллюсков в моей тарелке в каком-нибудь ресторане, чем о чём-то важном и судьбоносном.       — Только это, — солгал Ли, накрывая ладонью руку Джина на тот случай, если бы тот вдруг решил её убрать.       Прикрыв глаза, Феликс повернул голову, чтобы губами прижаться к раскрытой ладони. Это был преданный и очень нежный жест. Это была любовь в чистом её проявлении и капля покорности.       — Люблю тебя, —повторил Ли, опуская руку Джина, чтобы вновь прижаться к его плечу.       Обернувшись, Феликс нахмурился. За этим разговором он и не заметил, как колесо сделало чуть больше половины оборота. Он хотел увидеть ночной Париж с наивысшей точки, задержаться немного в тишине, но разговор отвлёк его, и сейчас кабинка, в которой они с Хваном сидели, уже опускалась вниз.       — Давай купим ещё ваты и пойдём дальше, — взяв в руки палочку, выдохнул Ли.       — А может, прокатимся ещё раз? — заговорщически протянул Хван, и в его глазах зажглись редкие лукавые огни.       Зачастую он следовал правилам, но изредка, в такие моменты, как сейчас, вполне мог их нарушить. Во-первых, ничего страшного всё равно бы не случилось. Во-вторых, он хотел бы, чтобы Феликс вновь улыбнулся. А ещё рассчитывал на поцелуй в момент, когда они вновь будут очень высоко.       — Ещё раз? — переспросил Ли, и в его голосе проскользнуло удивление.       На пару мгновений Феликс задумался. Он прикинул, сколько им придётся ещё простоять в очереди ради нового круга, но после решил, что это неважно. Они оба молоды, у них наконец-то выходные, и они могли позволить себе гулять по ночному Парижу хоть до самого утра.       — Хорошо, — поборов внутренние противоречия, согласился Ли.       Он улыбнулся и, до того как кабинка остановилась, успел оставить смазанный след от поцелуя на подбородке Хёнджина. И на самом деле очередь, о которой Феликс так волновался, оказалась не такой длинной, а может, просто время ожидания пролетело быстро. И когда они вновь были высоко над площадью, Джин не донимал его никакими вопросами, никакими переживаниями и задушевными беседами. Он только сидел рядом, держал Ли за руку, и пока тот наблюдал за городом и тысячами мерцающих огней, сам Хван наблюдал за ним. Для него Феликс был самой яркой звездой, самым тёплым и желанным светом. И в действительности Хёнджин знал или, во всяком случае, догадывался, что именно его тревожило, но всё равно не мог отступить. Точно не сейчас. Феликс был удивительным, особенным, почти уникальным. Он был добрым, и окружающий мир или, скорее, общество ранило его. Джин всегда верил в него, но Ли только учился с этим справляться, поэтому он оставался рядом.       — Я люблю тебя, — очень тихо произнёс он, чтобы не отвлекать Феликса от созерцания.       Он надеялся, что Ли не услышит его, но тот, вынырнув из пучины своих мыслей, поспешил переспросить:       — А? — обернувшись ,произнёс тот. — Ты что-то сказал?       Феликс не расслышал. Он смотрел на город. Париж был ярким и очень тёплым. Его огни напоминали Ли золото, которое кто-то пролил на крыши домов и ветки деревьев, на каменные фонтаны и на людей тоже. Феликс обернулся, и его взгляд сиял. Он улыбался, и эта улыбка была счастливой, добродушной. Она делала его лицо мягче. Делала живым.       — Джин?       — Я сказал, что люблю тебя, — повторил Хван, глядя в поблёскивающие глаза.       Его чувства со временем не изменились. Напротив, они стали ярче и крепче тоже, но говорил он о них всё так же редко, как и раньше, чаще ограничиваясь ненавязчивыми завуалированными фразами. Сейчас момент был подходящим, и мыслей было так много, и Феликс, такой счастливый и воодушевлённый, был совсем близко, так что Хвану захотелось сказать.       Джин видел, как губы Ли приоткрылись, и как на щеках появился уже знакомый румянец. В такие моменты Феликс всегда отвечал ему, что тоже любит, но сегодня он сделал по-другому. Улыбка Ли стала лукавой. Он прищурился и подался вперёд, замирая в нескольких сантиметрах от лица Хёнджина.       — Любишь? — повторил Феликс, и в его голосе прозвучало плохо скрытое веселье. — А как сильно? — спросил он.       Феликс дурачился. Он знал, что так, как любил его Джин, преданно и самозабвенно, не любил никто. Но ему всё равно нужно было что-то сказать. К тому же Ли хотелось развлечься.       — Достаточно, чтобы тебе пришлось терпеть меня до конца своих дней, — хмыкнул Хван.       Он не отстранялся, хотя мог бы хотя бы попытаться отодвинуться, и не тушевался, как иногда это делал Феликс. Джин принимал эту игру, глядя прямо в глаза, а после неспешно опуская взгляд на губы. На выразительные чётко очерченные губы, которые ночами доводили его до умопомрачения. Хвану хотелось прикоснуться к ним, смять пальцами, потрогать влажный язык, но он знал, что нельзя. Сейчас точно. Поэтому он только склонился, чтобы увлечь Феликса в ещё один поцелуй с привкусом сахарной ваты.       Он заставил Ли проглотить те слова, которые тот хотел сказать. Слова такие же дразнящие, сладкие и, может, немного глупые.       — Как жалко, что мы сейчас не в номере, — шепнул Феликс в поцелуй.       Он раскрыл губы, впуская язык Джина в свой рот, позволяя углубить этот поцелуй, пока его рука касалась бедра. Хван ощущал, как тёплая ладонь скользит всё выше, и в какой-то момент накрыл её своей, плотно сплетая пальцы.       — Ещё успеем, — шепнул он в губы Феликса и, наконец, отстранился, когда кабинка была практически в самом низу.       Они вернулись в галдящую толпу и слились с потоком. Они проходили мимо прилавков с сырами и ореховой нугой, мимо прилавков с битым шоколадом и яркими засахаренными конфетами, с неброскими деревянными безделушками, поддельным золотом и ёлочными игрушками. Хван помнил, что им нужно купить украшения, но пока не торопился занять руки чем-либо на случай, если Феликсу захочется куда-то ещё.       — Может, вина? — просил он, когда запах специй и цитруса защекотал горло.       — Почему бы и нет?       Сначала Феликс хотел отказаться. Когда он только шёл на ярмарку, то мечтал не только о вате, но и о горячем шоколаде. Сейчас же Ли понимал, что съел и без того много сахара. После ему придётся отрабатывать эти калории. Втайне от Джина, конечно. Поэтому между шоколадом и глинтвейном он предпочёл последнее.       — Если мы ненадолго разделимся, ты сможешь взять нам выпить, а я возьму что-то перекусить. Так не придётся отстаивать две очереди.       — Ладно, — кивнул Хван, посчитав, что идея действительно неплохая. — Тогда встретимся вон там, у карусели, — сказал он и, указав в сторону броского аттракциона с шарами и самолётами вместо привычных лошадей, увитого ветвями искусственной ели. Когда-то Хёнджину нравились такие развлечения, но он уже достаточно давно не посещал подобные парки и не планировал делать этого сейчас.       Когда Феликс кивнул, они разошлись и достаточно быстро затерялись в толпе. Джин направился к деревянному прилавку с аутентичными бочонками и котлом, кипящим на открытом огне. Он взял два стакана горячего вина со специями и мёдом и неспешно направился к оговоренному месту.       Джин простоял так около десяти минут, прежде чем к нему смог пробраться Феликс. Ли улыбался и в целом выглядел довольным. В его руках было по небольшой картонной коробочке. Феликс купил сыр в панировке. Последний был горячим, и вверх от коробки змеился дымок.       — Прости. Очередь была длинной, — произнёс он, как только сумел вынырнуть из потока людей и подойти к Джину вплотную. — Тут недалеко есть столики. Или мы можем выйти и посидеть на аллее. Я видел, там были лавочки.       Феликс тараторил, воодушевленный перспективой съесть ещё что-то кроме ваты. Пусть в самом начале его это ещё беспокоило, но сейчас он словно вошёл во вкус, намереваясь перепробовать всё, что покажется ему интересным и привлекательным.       — Пока будем пробираться к выходу, еда остынет. Лучше попробовать найти подходящий стол, — выдохнул Хван.       Возвращаться обратно сквозь толпу и покидать пределы ярмарки ему не хотелось, а ещё к сыру в руках Феликса он отнёсся весьма одобрительно, и его лицо окончательно посветлело, и Джин понадеялся, что тому приглянется ещё что-нибудь такое, что после они обязательно купят.       — И жаль, что здесь нет крабов. Я бы не отказался от парочки.       — Кажется, когда мы шли на ярмарку, я видел ресторан, — кивнув на слова про то, что еда остынет, Ли нахмурился, пытаясь вспомнить, как именно называлось то заведение.       Он помнил желтый свет, и яркие огни новогодней гирлянды, развешанной на тканевом тенте, а ещё прилавок, засыпанный мелкой ледовой крошкой, и крабов с устрицами, и креветок. Он запомнил мужчину в белом кителе и сидящую за столиком пару в возрасте. Мужчина пил шампанское и о чём-то шептал своей даме. Феликс мог поклясться, что он запомнил фирму шампанского, но не название того самого ресторана, о котором попытался рассказать Джину, пока они пробирались к столику – небольшому и круглому, приколоченному к массивной дубовой бочке.       — Если хочешь, мы можем просто вернуться тем же путём домой и зайти в ресторан. Или сделать это завтра, — предложил Ли, забирая из рук Хёнджина свой стакан с глинтвейном.       — Завтра? — Хван вопросительно выгнул бровь и усмехнулся немного остро и привычно лукаво. — Разве мы не договорились сходить куда-нибудь поужинать ещё сегодня? — спросил он и, глядя на Феликса, приложился к вину.       Вкус был терпким, насыщенным, сладковатым. Джину понравилось, и он сделал ещё один глоток. Вообще на этот вечер у него было много планов. Возможно, даже слишком. И если бы в какой-то момент Феликс сказал, что устал, пресытился атмосферой или захотел бы провести время как-то иначе, он бы согласился. По большей части Джину было всё равно, куда идти, пока Ли оставался рядом и они вели непринуждённую беседу. Пока он ненавязчиво касался его руки своим мизинцем и выбирал, какой кусочек сыра бросить в рот первым.       — Ты цепляешься к словам, — ткнув в сторону Хвана пластиковой вилкой, Феликс тихо хмыкнул. — Я, — начал он, собираясь поправить Джина, — предложил зайти в ресторан по пути домой или сделать это завтра на тот случай, если всё съеденное и выпитое нами не успеет перевариться.       Ли не помнил, когда за последний месяц столько ел. Столько сладкого, тяжёлого. Кажется, сырные шарики в последний раз были у него во рту ещё в Новом Орлеане. Они и любимые Хёнджином крабы. Тогда они сидели в крохотном заведении, празднуя подписанный Феликсом контракт. Он был небольшим и включал в себя совсем не то, чего хотелось бы самому Ли, но даже так это всё равно была победа, ещё одна ступенька к желаемому чёрному морю, полному звёзд.       — Но если ты очень голоден, мы можем сходить и сегодня, и завтра.       — Я шучу, — выдохнул Хёнджин и, перевернув ладонь, мягко сжал пальцы Феликса. — Не стоит воспринимать мои слова настолько серьёзно.       Его хватка стала немного крепче, когда Ли попытался дёрнуться, и Хван вновь поднял на него взгляд.       — Расслабься. Никому до нас нет дела.       Джин так сказал, и в какой-то степени это было правдой. Сейчас людям не было дела до них, а им – до тех, кто их окружал. По крайней мере, Хвану точно не было. Сейчас всё, что его интересовало, было рядом с ним. Феликс был рядом, а ещё горячее вино и хороший сыр, и для зимнего вечера в преддверии Рождества этого было более чем достаточно. В прошлом Хёнджин так не считал, но с годами его запросы стали куда скромнее, многим он пресытился и научился видеть прекрасное в самых простых вещах. Таких, как этот день и колесо обозрения с видом на ночной Париж. Или в веснушках Феликса, которые тот сначала хотел убрать, но после, кажется, полюбил. Джин находил прекрасное в этой близости и в прикосновении рук, и, кажется, Ли разделял его взгляды.       Не сразу, но Феликс расслабился. Он понял, что на них действительно никто не смотрит, заметив, как за соседним столом сменяются люди. Всё, что их интересовало в этот вечер, это алкоголь в их стаканчиках, еда и разговоры обо всём и ни о чём. И Ли этого было достаточно.       Когда он допил свой глинтвейн, то направился за новой порцией. Он выпил два стакана, прежде чем они наконец-то покинули рождественскую ярмарку, прихватив в качестве сувениров несколько ёлочных игрушек и ароматное мыло. Последнее Феликс хотел подарить бабушке. Его и купленную баночку мёда.       Свои покупки он нёс в бумажном пакете и свободной рукой, уже не боясь, сжимал ладонь Хвана. Его щёки горели, взгляд блестел. Вино расслабило, сделало тело лёгким, а губы – пряными от специй.       — Пойдём к башне, — попросил Феликс глядя на сверкающую Эйфелеву башню. Они пропустили момент, когда она зажглась, но Ли всё равно находил её волшебной.       Башня казалась совсем близкой и вместе с тем оставалась неумолимо далёкой. Если Феликс собирался добираться туда пешком, то это заняло бы около тридцати минут точно. И не то чтобы Хван был против такой прогулки, но всё же этот вечер, как и любой другой, не был бесконечным. Он попытался сказать об этом, когда они проходили мимо наспех сколоченного прилавка с дешёвенькими сувенирными башенками, но его прервал посмеивающийся и нарочито растянутый голос:       — Если настолько обнищал, что не хватает даже на такси, могу подбросить деньжат.       Хван резко обернулся и переменился в лице. За несколько секунд там отразилась странная помесь ностальгии, удивления, зачаточной радости и какой-то плохо скрытой печали, но он быстро взял себя в руки. Заговорившего с ним Хёнджин знал достаточно хорошо. Во всяком случае, так было в прошлом. В шаге от него стоял невысокий – ниже самого Феликса – и достаточно худощавый, но конкретно сейчас закутанный в дутую куртку парень с такими же красноватыми щеками, как и у всех, кто бродил по городу в эту ночь. Парень с блестящими тёмными глазами, заинтересованным взглядом, лукавой усмешкой, дурацкими меховыми наушниками и сильным звенящим голосом. Джин это точно знал. В прошлом с Ханом мало кто мог конкурировать. Впрочем, и сейчас этот список был достаточно короток.       — Так ты и есть нашумевшее протеже затворника из художественного павильона? — произнёс Джисон. Он зацепился взглядом за сплетённые пальцы, коротко усмехнулся и сосредоточился на лице Феликса. — Не думал, что увижу тебя так скоро.       Ли неосознанно разжал пальцы и поспешил спрятать руку в карман. В его взгляде искорки зачаточного веселья превратились в испуганные огоньки. Ему показалось, что за эту минуту он протрезвел. Феликс опасался, что услышит щелчки фотокамер. Что яркие вспышки ослепят его, и что после с утра газеты и журналы будут пестрить заголовками о том, что Хван Хёнджин и Ли Феликс любовники. И это был бы самый культурный из возможных заголовков.       Губы Феликса сжались в тонкую полосу, но после он попытался взять себя в руки и вежливо улыбнуться. Парня, стоявшего перед ними, Ли знал. Ещё до того как стать сольным исполнителем, Хёнджин выступал в группе. Хан Джисон тоже. Этот парень был младше Джина на пару лет. Он был талантливым музыкантом, великолепным певцом и автором текстов. Джисон был настоящим самородком, и в любое другое время Ли был бы рад с ним познакомиться, но сейчас... Сейчас в нём бурлили раздражение и страх, восхищение и растерянность. Странный коктейль, сотканный из незнания, что будет дальше и как себя вести.       — Меня зовут Ли Феликс, — представился Феликс, неловко переминаясь с ноги на ногу. — А вы. Хан Джисон, правильно?       — А ты хорошо осведомлён, — повёл бровью Хан.       Он не стал протягивать руку, грея ладони в карманах объёмистой куртки, но склонился в знак своеобразного приветствия. Выглядело это непривычно, но вполне уважительно.       — Ты здесь откуда? — спросил Хёнджин, пока Хан не выдал ещё что-нибудь едкое и двусмысленное, и его голос прозвучал достаточно холодно, несмотря на все те эмоции, что не так давно промелькнули на лице.       — Ты так и не изменился, — выдохнул Джисон, поёжившись. — Всё ещё не жалуешь старых знакомых. Не беспокойся. Я здесь один. За тобой не слежу. Это случайная встреча. Я уже ухожу.       Хван не беспокоился. Он знал, что Джисон один. Тот всегда был один. Даже в то время, когда они ещё выступали на одной сцене. Хан умел улыбаться и заражать своей неуёмной энергией, но, оказываясь за кулисами, гас и запирался в комнате. Джисон любил одиночество или делал вид, что любит. После того, как их дороги разошлись, Хёнджин больше не интересовался его жизнью и жизнями всех тех, с кем когда-то был близок. Он сам принял это решение, сбежал от прошлого и не стремился окунуться в настолько давние воспоминания даже после своего возвращения на сцену. Хван понятия не имел, какой жизнью Джисон сейчас жил, но подозревал, что его старые привычки не изменились. Мысленно он попытался смириться со встречей и собирался предложить выпить кофе в каком-нибудь кафе неподалёку, но Хан заговорил раньше:       — Ещё увидимся, — бросил он. — Когда-нибудь, — добавил Джисон, неопределённо пожав плечами, и, развернувшись на пятках, побрёл в направлении аллеи, подсвеченной фонарными огнями.