"Яблоки в карамели"

      Хван видел, как Ли сначала замер, вглядываясь в лица тех, кто стоял на ступенях оперы, делая фотографии, ведя беседы или просто любуясь красотой здания, а после стремительно направился к фигуре, одетой в чёрное. Как обнял этого парня за талию, и как после попытался привести в порядок свои взъерошенные волосы.       — Я скучал, — улыбнулся Феликс, глядя в тёмные по-кошачьи изогнутые глаза своего друга.       — Так скучал, что потерял свои щёки? — хмыкнул Минхо, сжимая лицо Ли в своих ладонях.       Они не виделись несколько месяцев, и за это время Феликс похудел ещё сильнее. Хо это видел, и ему это совсем не нравилось.       — Тебе показалось, — попытался отмахнуться Феликс. — Сам-то, — буркнул он, скользнув от глаз ниже, — выглядишь помято. Ты не заболел?       — Нет. Просто вчера выпил лишнего.       В какой-то степени Минхо даже не солгал. Вчера он действительно перебрал, и это привело к тому, что в его голове всё перемешалось. Сегодня он должен был посетить с родителями Версаль, но настроения куда-то выбираться у него не было, поэтому Ли предпочёл остаться в своём отельном номере. Благо, никто не пытался его от этого отговорить. Никто не пытался залезть к нему в душу, чтобы узнать, кто или что оставило в его глазах отпечаток тоски и, быть может, боли.       — Правда. Вино было слишком хорошим, — отпуская лицо Феликса, Хо поспешил поправить свой шарф, скрывая шею в следах чужих поцелуев. Поцелуев желанных, — мысленно добавил Минхо, и его лицо снова помрачнело.       — Минхо? — позвал Феликс, но тот только отмахнулся:       — Идём куда-нибудь, — выдохнул Хо. — Куда захочешь, — добавил он, а после кивнул в сторону дороги и перехода с отсутствующим светофором.       — Хорошо, — согласился Феликс.       Они нырнули в поток людей. Хо видел фасад оперы, завешанный тканью и защитными чехлами, и баннер с известной актрисой, портящий красоту здания своей величиной, и уютные кафе с аккуратными круглыми, но очень маленькими столиками. Они шли мимо модных бутиков и уютных магазинчиков с новогодними инсталляциями и практически ни о чём не говорили. Так продолжалось, пока они не свернули в сторону рождественских ярмарок и Хо не застыл у палатки с горячим глинтвейном.       — Может, купим? — спросил Феликс, и Минхо коротко кивнул.       Он сам оплатил два стаканчика глинтвейна, сказав Феликсу, что это он, Хо, его пригласил. Когда они спустились вниз к каналу, Минхо сел прямо на каменные ступеньки, глядя на речной поток. Он сидел и молчал до тех пор, пока Феликс не коснулся его плеча. Тогда Хо вздрогнул и, повернув голову, посмотрел на друга.       — Может всё-таки расскажешь? — попросил Феликс, опуская руку и сжимая пластиковый стаканчик с остатками специй и кусочков фруктов на самом дне.       —О чём именно? — усмехнувшись, спросил Хо.       — О том, что тебя беспокоит, — нахмурившись, ответил Феликс. — И не надо мне лгать. Обычно ты болтаешь если не о танцах, то о кошках или о моей бабуле. Да о чём угодно, только бы не молчать. А сегодня… Сегодня ты сам на себя не похож. Выглядишь так, словно тебе снова двенадцать и ты разбил любимую мамину вазу. Я помню, как упорно ты пытался склеить её, а после, поняв, что один из кусочков потерялся, прятал вазу, пока не смог накопить на новую и купить взамен старой. Ты снова что-то пытаешься решить сам, но что именно, я не понимаю.       — Кто бы говорил, — тихо хмыкнул Минхо, но его усмешка быстро превратилась в какую-то мягкую ностальгическую улыбку.       Феликс слишком хорошо его знал. Впрочем, как и Минхо его. Когда Феликс только сказал о том, что Хван Хёнджин – тот самый Джин, которым тот восхищался, – поселился на Декатур-стрит, Хо воспринял эту новость скептически. Когда Ли заявил, что будет добиваться от мужчины помощи, ему это тоже не понравилось, но Хо не стал его останавливать. Минхо поддерживал Феликса во всех его начинаниях. Он любил и оберегал его, как друга, как младшего брата, как единственного человека, на которого сам мог положиться в трудную минуту. И когда Феликс вдруг отдалился, когда мир, к которому тот так стремился, захлестнул его, Ли вдруг показалось, что у него отняли что-то очень ценное, важное. То, что могло бы принадлежать ему.       Тогда Минхо злился, но продолжал быть рядом настолько, насколько это было возможно, даже зная, что Феликс теперь не один. У него был тот самый мужчина из павильона. Был Хван Хёнджин, способный подарить крылья и исполнить то, что самому Хо было неподвластно.       — Скажи… ты счастлив? — вдруг спросил он, и на лице Феликса проскользнуло удивление.       — В каком смысле? — неуверенно переспросил он.       — В прямом. Ты счастлив с ним?       Внутри Феликса всё сжалось до размера горошины, а после по телу разлилась волна жара. Его щёки и уши покраснели, и он, опустив взгляд, коротко кивнул.       — Да.       Где-то глубоко внутри Хо знал, что ответ будет таким. Феликс действительно словно светился изнутри. И дело было не столько в сцене, сколько в том, что тот стал спокойнее и увереннее в себе, и если бы не худоба, вызванная желанием понравиться миру, то состояние Феликса Минхо назвал бы идеальным. А вот своё…       Хо тяжело вздохнул и, тряхнув головой, прикрыл глаза. Он поставил свой практически нетронутый глинтвейн на ступеньки и, облокотившись о камень, запрокинул голову назад.       — Мне кажется, я влюбился, — Минхо так сказал и замолчал, и Феликсу на мгновение показалось, что он ослышался.       — Ты что? — переспросил он, и Хо поморщился.       — Не заставляй меня повторять, — буркнул он. — Не в тебя, — слыша уже знакомый панический вздох, добавил Минхо. — Наверное…       Он никогда не думал о Феликсе в таком ключе. Вернее не думал до сегодняшнего дня. Минхо хотел встретиться, чтобы убедиться, что вчера всему виной правда был алкоголь, или что он, может быть, подсознательно спроецировал внешний вид Феликса на Хана. Те были практически одного роста и телосложения, пожалуй, тоже. Минхо мог быть ошибочно влюблён в своего лучшего друга. В Феликса. И именно поэтому сейчас ему могло быть так тяжело на душе. Но Феликс был здесь, рядом. Хо мог прикоснуться к нему и, возможно, даже поцеловать, чтобы точно понять, нравится ли тот ему или нет, но Ли этого не хотелось. Ему хотелось вернуться в тот отельный номер и поговорить с Ханом. С парнем, вскружившим ему голову. С парнем, пропитанным одиночеством и тоской. С брошенным котёнком, жаждущим ласки и тепла, которого он, Минхо, вчера с такой нежностью называл Ханни.       — Кто она?       Из потока мыслей Хо снова вырвал голос Феликса, немного настороженный и, быть может, даже обиженный. Феликс и предположить не мог, что этот кто-то может быть парнем.       — Не скажу, — отмахнулся Минхо, поднимая стаканчик и вставая на ноги.       — В смысле не скажешь? — возмутился Феликс, принимая протянутую в качестве помощи руку.       — Кто она? — повторил он.       — Если согласишься выпить со мной, тогда, может быть, и расскажу, — тихо рассмеялся Минхо.       — Тебе не кажется, что это нечестно?       —Кажется. Но ты же не оставишь меня пить в одиночестве? — цепляясь за слова, продолжил Хо.       Споря и бурча, они двинулись вдоль канала, а после, выбрав уютный ресторанчик, обосновались за столиком с бутылкой хорошего вина и сырной нарезкой. Они разговаривали и пили до самого вечера, но как бы Феликс ни пытался вытащить из Минхо правду, тот только отшучивался и обещал назвать имя спустя ещё пару бокалов.       Когда пришло время прощаться, Минхо настоял на том, чтобы провести уже порядком пьяного Феликса до его отеля. Он вызвал такси и сам набрал номер Джина с телефона Ли, когда тот уснул, привалившись к его плечу, а машина уже стояла у нужного здания.       Хван ответил практически сразу, и прозвучавший в трубке чужой голос на несколько секунд заставил внутри него всё оборваться и похолодеть. Несмотря на обещание, Феликс ему не писал. Ни разу за всё время. И Джин не стал его тревожить, хотя и хотелось, давая возможность провести время так, как тому было нужно. Он никогда не пытался контролировать Феликса, если дело не касалось еды, и все его просьбы были связаны с банальным переживанием. В конечном итоге Ли был медийной личностью. Его лицо уже появлялось на телевиденье и в модных журналах, и временами случалось так, что он получал сообщения довольно мерзкого характера. Это было своеобразной нормой, но Хван всё равно беспокоился. И когда он не услышал голоса Феликса, то почти уверовал, что Ли наткнулся на кого-то. На какого-нибудь сумасшедшего этого города.       Хёнджин резко поднялся с кровати и не успокоился даже тогда, когда Минхо вроде бы представился и обрисовал ситуацию. Джин сомневался, что вообще воспринимал слова, которые тот говорил. Он спустился вниз, не переодеваясь: в мягких штанах, футболке и в белых отельных тапочках. Всклокоченный, Хван нашарил взглядом нужную машину и парня во всём чёрном, которого видел только мельком, когда такси отъезжало от оперы.       — О чём вы думали? — бросил он вместо приветствия, зацепившись взглядом за Феликса, спящего и с раскрасневшимися щеками. — Ему нельзя столько пить на людях. Джин склонился к нему, чтобы слегка встряхнуть и позвать по имени, а после требовательно протянул руку в сторону Хо.       — Дай свою куртку.       Минхо нахмурился и стиснул зубы, проглатывая колкость о том, что Феликса бы так не вынесло, если бы тот нормально питался и не выглядел, как вешалка для одежды.       — В машине жарко, — всё, что сказал Хо, стягивая с себя куртку и отдавая её Хвану.       Он сам был пьян, но твёрдо стоял на ногах и пока ещё мог контролировать то, что говорил, в отличие от Феликса, который нехотя открыл глаза и как-то уж слишком преданно протянул к Джину руки.       Но тот вместо того, чтобы обнять и помочь ему встать, сначала снял с тонких пальцев кольца, с которыми Феликс не расставался. Джин сунул их в карман своих штанов, после накинул куртку Минхо на голову Феликса, используя её в качестве большого капюшона, и только потом помог Ли выбраться из машины. И, возможно, всё это было не слишком эстетичным решением, но лучшим, которое Хван смог сейчас придумать. В первую очередь для Феликса. Лучше было провести его в отель так, чем если бы его лицо случайно попало в объектив чьей-нибудь камеры, а после разлетелось по сети.       — Подожди в холле, — коротко бросил Хёнджин, обращаясь к Минхо.       Прижимая Феликса к себе и закрывая от мира, он увёл его за собой. И то, что время было поздним, а людей вокруг было не так уж и много, отчасти спасало. Куртку Минхо Хван передал через отельного служащего, а сам остался в номере вместе с Ли – пьяным, осоловелым и, может, совсем немного виноватым. Минхо усмехнулся. Он поблагодарил мужчину, принёсшего его куртку, и тяжело вздохнул. Машину, на которой он приехал, пришлось отпустить, чтобы та не насчитала лишнего, а новую вызвать оказалось проблемой. Хо пришлось выйти из отеля.       Оглядевшись, он накинул на себя куртку. Стоять на своих двоих ему не хотелось, поэтому Ли выбрал бордюр недалеко от входа в отель и, вытащив из кармана мобильный, снова попытался вызвать такси, надеясь на то, что ему не придётся идти пешком до места, где остановился он и его семья.       Хо просидел у отеля около двадцати минут. За это время пальцы замёрзли и заметно покраснели. Ночь, которая вроде бы казалась относительно тёплой, в отсутствие движения такой уже не являлась, а после сорвался снег. Редкий, он кружил в свете уличных фонарей и спокойно опускался на тротуары, увитые гирляндами заборы и случайных прохожих. Снегу было всё равно, к кому прикасаться и на чьих руках превратиться в крохотные капли воды. Он путался в можжевеловых композициях у отеля и в волосах Минхо тоже, а после прекратился. Точнее так показалось. А когда Хо поднял голову, то наткнулся взглядом на знакомое лицо. Напротив него стоял тот самый парень с рождественской ярмарки. Парень, чью куртку он угробил. Парень, чьи губы оставили следы на его шее. Сегодня Хан вновь был в своём длинном шарфе и с меховыми наушниками. Он стоял неподвижно и держал над головой Хо чёрный зонт.       — Следишь за мной или тебя из отеля выперли? — поинтересовался Джисон. И он хотел бы, чтобы его слова прозвучали холодно и насмешливо, но вышло скорее устало и блёкло.       Хо ответил не сразу. Он нахмурился и приложил руку к своей щеке, и если раньше та горела от выпитого, то сейчас от прохлады. Минхо вдруг показалось, что он сошёл с ума, потому что ещё несколько минут назад он был совершенно в другом месте и в его голове кружились другие мысли, не связанные с ночным наваждением.       — Не могу вызвать машину, — ответил Минхо и для чего-то даже показал экран своего мобильного, где снова программа обещала подыскать для него машину в ближайшее время. Это ему повторяли трижды, но каждый раз что-то происходило, и отсчёт начинался снова.       Он поднялся на ноги и спрятал замёрзшие руки в карманы своей куртки, а после шмыгнул носом. Минхо собирался сказать, что привёз друга, и спросить, что тут делает Хан, но вместо этого, сделав шаг вперёд, он склонился, утыкаясь лбом в чужое плечо.       — Мне кажется, я влюбился в тебя.       Хан изогнул губы в какой-то отстранённой усмешке. Он стоял, не шевелясь, позволял прикасаться к себе и всё ещё держал зонт над их головами. И случись вся эта история несколько лет назад, возможно, он бы в неё даже поверил. Сейчас Джисон не верил уже никому. Себе тоже.       — Это не любовь, — выдохнул он. — Ты меня совсем не знаешь. Не знаешь, кто я и чем живу. Ты даже не знаешь, настоящее ли имя я тебе назвал. Так что если ты во что-то и влюбился, то только в вино, в образ и в хороший секс. Этого у тебя будет ещё много.       Хан упёрся ладонью в грудь Минхо и отстранил его от себя. Он вгляделся в его глаза, подёрнутые тоскливой пеленой, и коротко улыбнулся. Это была мягкая прощальная улыбка. Джисон никому не хотел причинять боли: ни этому парню, который так увлекательно рассказывал о своих кошках, ни себе самому. Во всяком случае, не хотел этого делать сейчас.       — Не ищи меня, ладно? — попросил он. — И возьми зонт. Возвращать не нужно. Оставь взамен кроля.       Джисон приподнялся на носочках, прижался к холодной щеке Хо губами и отступил на шаг.       — Моё такси скоро приедет. Садись в машину и уезжай.       Это было бы правильным решением. Хан был прав, и Минхо это понимал как никто другой. Он сам часто отталкивал девчонок, которые признавались ему в любви. Он считал любовь глупостью, всего лишь набором химических элементов, кружащих голову. Обузой, портящей жизнь. Он называл себя дураком и мысленно отвешивал пощёчину. Потому что любовь с первого взгляда — миф. Миф, в который Хо хотел поверить. В который он верил. Теперь да.       — Проведи со мной ещё одну ночь, — попросил Минхо. Это было грязно и, возможно, непростительно с его стороны, но Хо отчаянно цеплялся за любую возможность побыть ещё немного с парнем, чье имя он, скорее всего, действительно не знал. — А утром... если ничего не изменится, я уйду. В этот раз навсегда.       Минхо замолчал, а Хан не торопился ответить. Этот парень... он казался ему наивным, откровенным и слишком чистым. Во всяком случае, по сравнению с ним самим. А ещё, наверное, тот был очень смелым, раз вот так просто решил заявить о своих чувствах. Смелым и конкретно сейчас, пожалуй, беззащитным перед ним, потому что даже если его так называемая любовь была всего лишь увлечённостью, она всё равно имела определённую власть над разумом и могла причинить боль. Хан мог причинить ему боль. По крайней мере, сейчас, когда Хо был им увлечён. Не сказать, что Джисона это слишком заботило, но вечер был по-своему хорошим, и близилось Рождество, и он не хотел, чтобы ещё у кого-то с этим праздником были связаны такие же паршивые воспоминания, какие имелись у него самого. К тому же у Хана не было никаких планов на этот вечер, а одиночество он по-прежнему не любил.       — Какая ночь тебя интересует? — спросил он. — Хочешь ещё раз заняться со мной сексом, просто поговорить или провести время как-то иначе? Выбирай. Я соглашусь на любой вариант.       Хан давал выбор, а Минхо казалось, что перед ним сейчас заряженный револьвер. Что одно неосторожное и необдуманное решение станет пулей во вращающемся барабане.       — Я, — начал было Хо, но запнулся.       Он ненадолго прикрыл глаза и вздрогнул, ощущая, как прохлада и мокрый снег целуют его лицо. Хо так и не забрал зонт, поэтому его волосы и шарф медленно намокали.       — Я, — повторил он и, вновь сделав шаг вперёд, прячась под зонтом, склонился к лицу Хана, но не коснулся его губ. — Я хочу уснуть с тобой в одной постели. Хочу обнимать тебя и гладить. Хочу слышать, как ты зовёшь меня по имени. Для этого нам необязательно заниматься сексом.       — Хорошо, — как и обещал, Хан согласился на предложенный вариант, хотя понимал, что обычным сном в обнимку дело вряд ли ограничится, потому что это было бы слишком пресно и просто. — Только в этот раз кровать будет твоей, — продолжил он, покосившись на отельные окна, подсвеченные ярким желтоватым светом.       Конечно, он мог бы вновь привести Минхо в свой номер, но не хотел этого делать. Он не слишком-то верил в его слова о разлуке поутру и не желал, чтобы после тот тёрся здесь в ожидании новой встречи так же, как и не желал вновь куда-то переезжать. Второй переезд за два дня из-за одного и того же человека – было слишком даже для него.       — Хорошо, — согласился Хо до того, как вспомнить, что его отельный номер находился недалеко от родительского, и что в случае чего ему придётся придумать правдоподобное объяснение тому, что в его постели делает парень. — Ты говорил о такси, — улыбнувшись, Минхо позволил себе забрать из рук Хана зонт.       Сжав его прохладную ладонь, Ли засунул её вместе со своею рукой в тёплый карман своей куртки. А после было ожидание машины и тишина. Они с Ханом не говорили, но Хо крепко держал его за руку, переплетя пальцы. Он держал Хана, опасаясь, что тот передумает и захочет уйти. Это страх был реальным даже в машине, и Минхо отпустило, только когда они переступили порог его отельного номера. Он был не таким роскошным, как тот, в котором они провели предыдущую ночь, но тоже уютным. В небольшой гостиной стоял диван и столик, а ещё телевизор. На спинке дивана лежал плед, а у ножек виднелся пакет с детскими игрушками и одеждой. Это была та небольшая часть, которую Хо взял с собой, когда возился с сестрой, пока его родители отдыхали, проводя время друг с другом.       — Чувствуй себя как дома, — произнёс Хо, войдя в гостиную и бросив на диван шарф. — Если голоден, я могу заказать что-нибудь. Думаю, кухня здесь круглосуточная.       — Должна быть, — согласился Джисон.       Он оставил обувь у двери и неспешно двинулся по комнате, рассеянно прикасаясь к тем предметам, которые чем-то привлекали его внимание. Это были случайные вещи, вроде пледа на спинке, футболки, оставленной на подлокотнике кресла, флакона духов на журнальном столе. Он скользнул взглядом по пакету с игрушками и остановился напротив рождественской ели в мелких мерцающих огнях. Такие сейчас были в каждом номере презентабельных отелей с давней историей. Ну, или почти в каждом. Хан ненадолго задержался на своём искажённом отражении в стеклянном шаре, а после протянул руку, чтобы коснуться пальцами полупрозрачных горлиц, припорошенных блёстками.       — Бульон закажи, — наконец произнёс он, не оборачиваясь, — или хотя бы стакан молока, иначе всё утро будешь мучиться от похмелья.       Запах вина, исходящий от Минхо, Джисон уловил ещё в машине, но для себя решил, что тот не настолько пьян, чтобы не понимать, что делает и с кем говорит.       — Бульон? — переспросил Хо.       Он собирался убрать пакет, взять в руки телефон и набрать номер служащего отеля, чтобы заказать что-то из еды и, быть может, вина. Такого, как вчера. Такого, которое понравилось бы Хану.       — Хорошо, — не сдержав улыбки, произнёс Ли, но вместо телефона он направился к своему ночному гостю.       Минхо сделал то, что хотел сделать ещё утром. Осторожно он обнял Хана со спины и уткнулся носом в его шею, вдыхая аромат кожи и тканей.       — Ты вкусно пахнешь, — невпопад произнёс он и потёрся кончиком носа о шею того, кому не так давно признался в любви, стоя на улице. — Что ещё кроме бульона должно быть в эту ночь на столе? Чего бы тебе хотелось?       — Пусть будет то, чем ты решишься меня угостить, — ответил Джисон.       Он не был слишком голоден, и ему было непринципиально, что есть, а ещё он не особо хотел афишировать свои предпочтения. К тому же даже для себя Хан ещё не определился, в качестве кого находился в этом номере.       Он закрыл глаза и подался немного назад, спиной прижимаясь к груди Минхо. Его ладони легки поверх постепенно согревающихся рук. Джисон попытался расслабиться и дать этому парню то, чего он от него хотел. Им двигало только это желание и ничего больше. Во всяком случае, он упорно пытался убедить себя в том, что все его действия были всего лишь благодарностью за хороший секс и общество, и игнорировал давно забытый трепет, зарождающийся в груди. Это было тёплое чувство, очень сладкое. Чувство, которое делало уязвимым и могло предать в любой момент. Чувство, которое нужно было убить раньше, чем оно наберёт силу.       — И морс. Хочу клюквенный морс.       Хватка Хо стала немного крепче. Он чувствовал холод, но слова о морсе словно сделали Хана теплее. Они приоткрыли слишком плотный занавес чужой души. Минхо ещё не мог ничего разглядеть, но Джисон был здесь, в его объятиях. Он не был плодом его воображения. Не был сном или рождественским чудом. Хан был настоящим.       — Тогда я закажу что-нибудь на своё усмотрение и морс. Клюквенный морс.       Минхо улыбнулся. Ему не хотелось отходить и отпускать Хана, но это всё-таки пришлось сделать. Ли заказал в номер морских гребешков и фрукты, которые вчера Хан ел с удовольствием, а ещё бутылочку вина, десерт и клюквенный морс. О бульоне он решил позаботиться с утра, если это утро вообще когда-нибудь наступит. Когда звонок был сделан, Хо вернулся к Хану. Тот переместился на диван, и Минхо лёг рядом. Он сделал это, укладывая голову на колени своего ночного гостя, и перехватил его руку, чтобы прижаться к ней щекой.       — Как думаешь... я дурак? — спросил Хо, всё ещё улыбаясь и глядя прямо в глаза Хана. Красивые глаза с очень тёмной радужкой.       — Да, — ответил Джисон и, откинув голову назад, попытался устроиться удобнее. — Полнейший.       Объяснять почему Хан не стал, подразумевая, что всё и без того понятно. Он не шевелил рукой, не гладил Хо и не перебирал его волосы, считая всё это излишней нежностью, а ещё не был таким говорливым, как вчера. Джисон не хотел ничем делиться и не хотел ничего узнавать. Он не хотел открываться и привязываться тоже. Хан знал, что наступит утро и всё это закончится, а после забудется. Даже если и не полностью, это не имело значения. Как бы там ни было, после праздников он собирался вернуться домой, к работе и своей привычной жизни. К той, где не было рождественских ёлок, яблок в карамели и этого странного парня, который, кажется, абсолютно запутался в себе.       — Вместо того чтобы заняться поиском впечатлений и провести шикарную ночь в каком-нибудь заведении этого города, выбираешь лежать здесь и задавать подобные вопросы.       Хо ответил не сразу. Ладонь Хана, к которой он всё ещё прижимался, он не собирался отпускать. Ли смотрел на Джисона, и его тёплое дыхание обжигало чужую ладонь. Его губы касались внутренней стороны пальцев в какой-то очень преданной, изощренной ласке.       — Что если я скажу, что так мне нравится куда больше, чем бесцельно шататься по городу и смотреть на праздничные огни?       Шумно выдохнув, Минхо переплёл свои пальцы с чужими — аккуратными, с твёрдыми подушечками.       — Тебе нравится гитара? — вдруг спросил он.       Минхо понимал, что лезет не в своё дело, но вчера ему нравилось больше. Вчера они говорили обо всём и ни о чём. Тогда Хан был мягче и податливее, и его кожа пахла вином и специями. Она пахла солоноватым потом и им самим.       — Твои пальцы... они куда честнее тебя.       — Смелое заявление, — хмыкнул Джисон, бесцельно разглядывая потолок. — С чего ты решил, что я тебе в чём-то солгал?       Он, конечно, помнил, что сам не так давно поставил под сомнение правдивость собственных слов и даже имени, однако сомневался, что это могло как-то повлиять на человека, который всё равно решился притащить его в собственный номер.       — Это арфа, — с каменным лицом сказал он, переводя взгляд на Минхо. — Таскаю её за собой, ставлю на ступенях театров и играю для голубей.       Это заявление заставило Минхо замереть. Он не скрывал своего удивления и того, как оно переросло в веселье. Хо тихо рассмеялся. Время было позднее, и шуметь он не хотел, но удержаться всё-таки не смог.       — Думаю, — нарочно прикусив подушечку указательного пальца, произнёс Минхо, — это очень красиво. Голуби — отличные слушатели и настоящие счастливчики. Я бы послушал. Но ты ведь не скажешь мне, у какого театра будешь играть в следующий раз?       — Конечно, нет, — ответил Хан. Он отнял руку от лица Минхо и всё-таки запустил пальцы в слегка влажные волосы. — Я играю только для птиц. Они, конечно, не оставляют денег, но и не улетают, когда смолкает очередная мелодия.       Джисон так сказал, и в каком-то смысле это было даже правдой. В свободные дни он любил брать гитару и уходить куда-то туда, где было тихо, живописно и безлюдно. Тогда он играл, подставляя лицо тёплому ветру, и, возможно, птицы его действительно слушали. Впрочем, это было достаточно давно. В последние годы его привычки изменились, и он всё реже покидал пределы своего дома или даже спальни, если не был обременён работой.       — Тогда можно я стану твоей птицей? —улыбка сошла с лица Хо, и он прикрыл глаза, отдаваясь этой мимолётной ласке. — Знаешь, обычно я не люблю, когда ко мне прикасаются. Когда кто-то кроме моего друга зовёт меня Хо. И я не рассказываю о кошках первым встречным и точно не приглашаю в отельный номер тех, с кем проводил ночь. Но ты....       Минхо перевернулся, утыкаясь носом в чужой живот.       — Ты другой. Я не знаю, в чём причина. Не знаю, кто ты на самом деле, и кто сделал тебе настолько больно, что ты готов впускать в свою жизнь других только ради мимолётного секса. Всего на одну ночь, без утра и номера телефона. Я видел, как ты сжался там, у окна, и жалею, что не нашёл в себе смелости подойти ближе и обнять. Даже если тебе это было и не нужно. Даже если бы ты оттолкнул меня тогда, это был бы правильный поступок. Тот, а не просьба провести со мной ещё одну ночь, словно на что-то другое ты не годишься.       Хан замер, глядя на Хо, и в какой-то момент его брови болезненно заломились, но это быстро прошло. Его лицо разгладилось, с губ сорвался короткий вздох, и пальцы вновь задвигались, перебирая пряди.       — Не надо меня жалеть, — произнёс Джисон. — У меня достаточно хорошая жизнь. Во всяком случае, лучше, чем у многих. Возможно, однажды ты тоже это поймёшь. И то, что я делаю, включая эти мимолётные связи, мой осознанный выбор. Я не так часто привожу кого-либо к себе, как тебе могло показаться, и в любой момент могу прекратить это делать. Мне не больно, Хо. Больше нет.       Это было правдой. Старые раны больше не болели. Они давно затянулись, зарубцевались и сделали Хана таким, каким он был сейчас: одиночкой, пускающим в свою жизнь посторонних только ради приятной ночи. Джисон всегда бросал первым, сбегал, если ощущал, что начинает привязываться, и больше не ждал, когда бросят его.       — Я не жалею тебя, Ханни...       Минхо лгал. Глубоко в душе он жалел Хана. Жалел о том, что встретил этого парня на рождественской ярмарке. Жалел, что пошёл на поводу у собственных желаний и провёл с ним ночь.       Хо влюбился в человека, о котором ничего не знал, и которому, скорее всего, не был нужен. Но эти чувства внутри него горели, и Минхо понимал, что если так продолжится, они его уничтожат. Превратят в пепел и пустят по ветру. Но пока этого не случилось, он хотел, чтобы этот день превратился в день сурка. Тогда они оба остались бы в этом номере навсегда.       — Но я боюсь, что эта ночь закончится, и ты уйдёшь, просто потому что когда-то кто-то сделал тебя таким, какой ты есть сейчас. Одиноким, — тише добавил Хо, ладонью забираясь под одежду Хана, чтобы после губами коснуться его живота.       — Если не сменишь тему, я уйду ещё до рассвета, — предупредил Джисон.       Каждым своим словом Минхо давил на старые шрамы. Он был чертовски прав. Во всём. Признавать этого Хан не хотел. Ещё больше он не желал вновь окунаться в эту историю, делиться ею, анализировать случившееся и продолжать эту беседу. Это бы означало открыться, поделиться собственным прошлым, впустить в душу. Последнего Хан особенно опасался. Он больше никому не показывал свои слабости или большую их часть и не хотел вновь быть оставленным кем-то, с кем ему вроде бы было хорошо.       — Быть одиноким лучше, чем брошенным, — сказал Джисон, хмурясь от ощущения горячих губ на коже. — Возможно, сейчас тебе кажется, что отношения со мной – единственное, что тебе нужно, но ты не можешь мне обещать, что через год или даже через месяц это не изменится. И давай на этом остановимся. Наверное, мне вообще не следовало приходить.       Движение губ остановилось. Хо вздрогнул, поняв, что подобрался слишком близко к той правде, которая его не касалась. К правде, принадлежащей Хану. Тот действительно мог подняться и уйти, и Минхо, будто опасаясь этого, вжался в его живот сильнее, обнимая Хана за талию одной рукой.       — Я буду молчать, — пообещал он. — Только не уходи.       Наверное, если бы его увидел кто-то из знакомых, то назвал бы Хо жалким, непохожим на себя. Ли, которого они знали, не вёл себя так даже с Феликсом. С единственным человеком, кто был с ним так близок.       — Не уходи, — повторил Минхо, противореча своему же обещанию о том, что больше не произнесёт ни слова.       И Хан хотел напомнить ему, что утром они всё равно попрощаются, но, зацепившись за сведённые к переносице брови, не стал этого делать. Не стал хотя бы потому, что в Хо он увидел отражение себя былого. Не совсем точную, но всё-таки копию. Было время, когда Джисон точно так же лежал на коленях человека, который был ему дорог, цеплялся за него руками, жался в попытке продлить мгновение и просил не уходить. Тогда ему было только двадцать два. Тогда он ещё не окреп, нуждался в опоре и своеобразной защите. Тогда Хан нуждался в поддержке, в одобрении и в ком-то, для кого мог бы писать свою музыку. Он готов был отдать всего себя и от многого отказаться, но не был услышан.       — Хо, — начал он, но после в дверь постучали, и Джисон сомкнул губы. Впрочем, возможно, это было даже к лучшему.       Минхо пришлось подняться, а Хан успел перекочевать на пол поближе к рождественской ели и бутафорным подарочным коробкам. Было время, когда он любил всю эту мишуру, мерцающие огни, яблоки в яркой глазури и шоколадные торты. Тогда он был полностью открыт этому миру. Тогда его радовали простые вещи. Вещи, которые и сейчас изредка заставляли улыбаться. Впрочем, Джисон быстро вспоминал, где он и кто, и его лицо вновь замыкалось.       — Как думаешь, если я заберу одну, кто-то заметит? — спросил он, вновь прикасаясь к стеклянной горлице.       — Ты можешь забрать, а если спросят, я скажу что разбил её, — тихо ответил Минхо.       Взяв со стола тарелку с фруктами и стакан клюквенного морса, Хо опустился рядом с Ханом на пол. Он мог бы позвать его за стол или на диван, но решил, что ему не хочется лишний раз тревожить своего гостя. А ещё Минхо показалось, что только что он увидел Хана другим — более юным и ярким. Увидел свет, который тот прятал, и к которому он, Хо, мечтал однажды прикоснуться.       — Твой морс, — протянув Хану стакан, Ли перевёл взгляд на горлицу.       Он видел, что Хан медлил, будто решая, стоит ли брать, и поэтому потянулся к горлице сам. Минхо отвязал её, а после вложил в ладонь Джисона.       — Теперь у тебя есть птица. Назови её Хо и иногда вспоминай обо мне после того, как наступит утро.       Хан посмотрел на него сначала с недоверием, а после его взгляд переменился и стал источать какую-то плохо скрытую благодарность. Не за птицу, нет, а за то, что Хо его отпустил, или, по крайней мере, перестал давить. Джисону было важно иметь право выбора и возможность решать самому. Помедлив, он сжал ладонь и улыбнулся вполне искренне, а после потянулся к вороту своего тонкого свитера. Повозившись, он стянул с шеи кожаный шнурок, на котором болтался видавший виды медиатор. Он был старым, исцарапанным, но Хан ценил его. Это был медиатор с его первого выступления на большой сцене, который впоследствии стал чем-то вроде счастливого талисмана.       — Ты не ошибся, — сказал Джисон, протягивая самодельную подвеску Хо. — Это была гитара. Возьми. Когда-то эта вещь принесла мне удачу.       — Гитара, — повторил Минхо.       Его пальцы дрогнули, и он забрал из рук Хана подвеску.       — Спасибо, — поблагодарил он, а после вернул шнурок, но не для того чтобы сказать, что он ему не нужен.       Минхо сделал это, чтобы повернуться к Джисону спиной и попросить его помочь ему надеть это импровизированное украшение.       — Ты ведь поможешь мне?       — Да, — отозвался Джисон.       Он отложил в сторону свою честно выторгованную горлицу, сделал глоток кисловатого морса и только после надел шнурок на шею Минхо. Хан застегнул маленький карабин и умолчал о том, что если Хо вздумается продать эту вещь, то он сможет выручить за неё пусть не слишком большое, но всё-таки состояние.       — Только не выбрасывай. Если надоест или решишь обо мне забыть, просто подари этот медиатор ещё кому-то, — попросил он и, приблизившись, поцеловал Минхо в шею.       Он заставил Хо неосознанно дернуться и покрыться предательскими мурашками. Шея была чувствительным местом Минхо. Возможно, даже слишком, потому что кончики его ушей снова покраснели.       — Не выброшу, — пообещал он, пряча медиатор под свою футболку.       Ли не стал разглагольствовать о том, что эта вещь память об их встрече, и что он не может так поступить. Хан был прав, говоря о том, что всё может измениться через месяц или год. Мир переменчив и люди тоже.       Обернувшись, Хо протянул руку и коснулся щеки Хана. Мягко кончиками пальцев он провёл вдоль неё, останавливаясь на его губах.       — Можно... я поцелую тебя? — спросил он.       Хан приоткрыл губы, но с ответом вновь медлил, несмотря на то, что вопрос был до крайности простым и в какой-то степени даже странным с учётом того, что он вроде бы согласился на ещё одну ночь с вином, сексом и сном в одной постели. С другой стороны, то, что он всё-таки прозвучал, было по-своему важно, и Джисон никак не мог понять, действительно ли Хо настолько печётся о его чувствах или это всего лишь игра с целью подкупить его, расположить к себе. Впрочем, Хан знал, что у него ещё будет время над этим подумать. Много времени наедине с собой, мыслями и гитарой.       — Можно, — ответил он и, сложив руки на коленях, замер в ожидании.       Такая покорность и, быть может, доверие вызвали у Минхо улыбку. Мягкую и искреннюю улыбку. Так не улыбаются, когда не любят. Хо подобрался немного ближе. Он медлил, глядя на Хана. На его красивое лицо и мягкие щёки. Он смотрел в его глаза, большие и сейчас не кажущиеся такими тёмными. В них Минхо видел блики рождественских огней и, быть может, капельку тепла, адресованного ему самому.       — Мне нравится эта родинка, — шепнул Хо, склоняясь, чтобы прижаться губами к родинке на щеке Хана.       Сначала он хотел поцеловать его в губы, но эта родинка нравилась ему. Она и нос, к которому после он прикоснулся кончиком своего собственного. Минхо ластился, наслаждаясь чужой близостью, впитывая тепло. А Хан хмурился и пытался сформулировать подходящую фразу. Ему было, что сказать. Например, что эта родинка не более, чем изъян, который он никак не находил времени убрать. Или что он всё больше склоняется к мысли о том, что Минхо всё-таки нет восемнадцати, а если и есть, то исполнилось совершенно недавно. Или что его образ плохого парня в кожаной куртке и рваных джинсах всё меньше сочетался с тем, что тот сейчас делал. На языке вертелись и более едкие фразы, которые могли бы оттолкнуть Минхо, но в какой-то момент Хан решил, что не хочет портить этот вечер. Если он действительно был последним, в этом даже не было смысла. Они вполне могли хорошо провести время, а после забрать мелкие подарки, которыми обменялись несколько минут назад, попрощаться и разойтись уже насовсем, оставшись друг для друга приятным воспоминанием. Это было бы даже неплохо. Неплохо для них обоих. Джисон смолчал. Он поцеловал Минхо в кончик носа, а после немного отстранился. Хан прижал подушечки пальцев к своим щекам, улыбнулся и, глядя в глаза Хо, склонил голову сначала в одну сторону, после в другую.       Он дурачился и выглядел действительно юно. Он влюблял Минхо в себя с каждой секундой всё сильнее, даже не подозревая об этом, а может, это можно было прочесть во взгляде Хо. Тот смотрел на Хана и улыбался совершенно глупо. Минхо не пытался никак остановить его, потому что ему нравилось то, что он видел, и то, каким сейчас с ним был Хан. Тот самый, что минуту назад хмурился и казался совсем незаинтересованным в этой ночи.       В какой-то момент Ли снова подался вперёд чтобы поцеловать Хана. Он прижался губами к его губам и замер, не пытаясь углубить этот поцелуй или как-то опорочить его.       — Улыбнись для меня ещё раз, — попросил Минхо, позволяя Хану ощутить каждое движение своих губ и каждое произнесённое слово.