Здесь не Голливуд

Он когда-то целовал другого. Любил. Нежно касался. Танос достает уже пятую сигарету за это утро. С остервенением прикуривает, затягивается глубоко, до боли в легких. Он смотрит, как Намгю, облаченный в помятый, бесформенный халат и в изношенных донельзя тапочках, плетется к окну. Рывком отдергивает выцветшие, давно не стиранные шторы. В комнату безжалостно врывается холодный, обжигающий свет, выхватывая из затхлой полумглы бледное, изможденное лицо Намгю. Бессонница, эта ночная тварь, невидимая и неумолимая, пожирала его изнутри, лишая сна, сил, самой жизни. Черные волосы, давно заброшенные и отросшие, болезненно обрамляют истощенное лицо, где вся былая красота, казалось, безвозвратно увяла, уступив место лишь тени тоски и отчаяния. — Пишешь? – хриплый голос Намгю звучит глухо и отстраненно, словно доносится из далекого, нереального мира. Танос пишет. После их роковой встречи он писал много, вкладывая в каждую строчку всю боль, всю тоску, всю душу, выплюнутую израненным сердцем. Он никогда не остановится, будет захлебываться в этом нескончаемом потоке слов, как утопающий, пытающийся найти хоть каплю спасения. Песня за песней, слово за словом. Чего еще желать? О чем еще мечтать, когда внутри все выжжено дотла? — Ты против? – тихо спрашивает Танос, не отрывая взгляда от пожелтевшей бумаги. Намгю лишь хмыкает в ответ, голос его хриплый и надломленный, как у прокуренного старика. — Хорошо, когда деньги есть. Плохо, когда их нет. А в остальном – все так же, – равнодушно произносит он, словно констатирует давно известную истину. В конце фразы Намгю медленно опускается на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Начать новую, нормальную жизнь оказалось невозможным. Каждая попытка вырваться из этого замкнутого круга оборачивалась лишь новым крахом, новым витком саморазрушения. Он до сих пор отчаянно искал хоть какую-то работу, хоть какое-то занятие, что смогло бы хоть немного зажечь тлеющий уголек в его сердце. Но пока приходилось коротать бесконечные дни в прокуренном подвале старого бара, в компании таких же потерянных и сломленных душ. — Малыш, у нас все будет хорошо, – тихо говорит Танос. Танос встает и подходит к Намгю, обнимает его со спины, прижимая к себе, как если бы хотел защитить от всех бед, от всех кошмаров, преследующих его во сне и наяву. Они созданы не для любви и счастья, а для боли, для взаимного уничтожения. — Знаю. Ты обещал мне счастье. И сигареты, – усмехается Намгю. Танос берет из пачки последнюю сигарету, подносит ее к израненным губам Намгю, зажигая спичку дрожащими руками. Тот лишь криво усмехается, горько и обреченно, принимая эту мимолетную ласку. Потом, откинувшись на чужое плечо, позволяет себе немного расслабиться, на мгновение забывая о своих проблемах и страхах. Воздух в комнате спертый, застоявшийся, пропитанный табачным дымом. Они давно перестали следить за бытом, словно и не было никакого смысла в поддержании хоть какого-то порядка. Не меняли постельное белье, давно пропитанное потом и слезами, не стирали грязные, прокуренные шторы, не мыли полы, покрытые толстым слоем пыли. Грязные, измученные, они чувствовали себя чистыми, только находясь в объятиях друг друга. — Я хавчик приготовил. Хоть что-то надо съесть, – тихо говорит Намгю. — Когда спать будешь? Танос ласково проводит рукой по голове Намгю, нежно, как по давно забытому сокровищу. Помывка ей бы точно не помешала. Да и сам Танос толком не смывал с себя въевшуюся грязь. — Не знаю. А ты когда есть будешь? — Сегодня начну. Меня на разогрев концерта пригласили. Он откидывается спиной на кровать, позволяя Намгю пристроиться ближе, устраиваясь удобнее. Худые, костлявые руки черноволосого ложатся на чужие ноги. Они исхудали до предела, стали почти прозрачными, едва помещаясь в старые, разношенные штаны. — Шмотки нужны. Нельзя же в этом идти, – тихо говорит Намгю, глядя на свою изношенную одежду. — Мне бабла кинут. За выступление заплатят, – отвечает Танос, стараясь подбодрить его. Танос возвращает сигарету себе, делая глубокую, обжигающую затяжку. Дым разъедает легкие, словно выжигая все остатки надежды. Затяжка, еще одна, и… все. Последняя пачка закончилась. Он бросает пустую пачку на пол, рядом с горой окурков. — Накинут только завтра. А я поеду только через неделю. Тут близко. Я тебе билет возьму, попрошу. Хоть людьми станем, – бормочет, словно уговаривая себя. — А мы ими не были? Да их и не было раньше. Лишь бесформенные существа, погрязшие в болоте собственных мыслей и страхов, лишь тонким слоем лежавшие на поверхности, пока не столкнулись с неведомой силой, что обещала их же и уничтожить. — Прекрати. Это не дешевая драма. Хватит ныть, – грубо обрывает его Танос, не вынося его жалобного тона. Субон впивается пальцами в чужой живот, сжимая до боли, словно пытаясь выдавить что-то изнутри. Он не выносил чувствовать. Это значило унижаться, делить себя на тысячи осколков, меняться под давлением внешнего мира. Осознавать то, что он не хотел видеть. С Намгю нужно было по-другому. Он ведь не такой, как все. Жить одним лишь собой, словно в последний день, больше не получалось. Давление росло, как в тисках, сдавливая его со всех сторон. — Ты убиваешь меня, – Намгю в привычном жесте откидывает голову назад, зарываясь лицом в чужие волосы. Слегка неудобно, рукав халата сползает вниз, обнажая участки тела под ним, открывая Таносу запретный плод. Кожа Намгю бледная и исхудавшая, словно пергамент. — Без меня ты был ничем, – злобно шепчет Танос, впиваясь взглядом в его измученное лицо. Быть кем-то - для них обоих стало чем-то новым, неизведанным. Люди вокруг, погрязшие в своих заботах, не осознают, что место и звание получают не они сами, а другие их назначают. Все вокруг разные. Найти себя в этом мире невозможно, только потерять. — Не думай так. Это ты бегал за мной. Ты искал себя. Я лишь встал на ступень выше. Намгю убирает руку из волос. Его губы медленно скользят по шее, заставляя кожу покрываться мурашками. Отчаянно хочется закурить. —Абсурд. Ты сам себе не веришь, Намгю. Хавчик стынет. —Вера строится на доверии. Каждый мой выбор был хуже другого. Как я могу верить себе? Да. С тех пор, как Намгю выбрал Субона, всё внутри него изменилось и было разрушено. — Красивый, блядина, красивый до дрожи в коленях, – шепчет Танос, его голос дрожит, словно от озноба. Он аккуратно, почти благоговейно проводит мочалкой по чужой спине, ощущая под пальцами каждый изгиб, каждую косточку. Решение принять совместный, генеральный душ было слишком спонтанным, слишком поспешным, словно внезапно нахлынувшая волна. Репер только что закончил записывать очередную песню, выплеснув всю душу в микрофон, а Намгю просто сгорел, как спичка, дотла. — Знаю, – хрипло отзывается Намгю, не открывая глаз. Его тело обмякло в руках Таноса, словно марионетка, лишенная нитей. Целует жадно, смакует каждый миллиметр бледной кожи, пробует на вкус, кусает нежно, доводя до легкой дрожи. Прижимается всем телом к чужому телу, словно пытаясь найти опору в этом зыбком мире. Танос худощав до изможденности. Он сильно похудел за последние месяцы, но улыбка, словно издевательская маска, расползалась на его лице все шире, выдавая безумие, затаившееся в глубине его души. Фиолетовая краска почти смылась с волос, обнажая корни, но шрамы, как клеймо, остались на теле навечно, напоминая о прошлом. Намгю тоже видит в нем болезненное, но неотвратимое притяжение, но признаться себе в этом, а тем более произнести вслух – непосильная задача. Существовать в этой реальности, когда внутри все словно выжжено, – невыносимо тяжело. — Субон, я так устал. Мне просто хочется, чтобы все это закончилось, – тихо говорит Намгю, его голос полон отчаяния. — Мы все устаём, Намгю. Устаём бороться, устаём жить. Иногда мне тоже хочется упасть в пропасть, и пропасть там навсегда, чтобы больше ничего не чувствовать, – отвечает Танос, его голос звучит эхом в тесном пространстве душевой кабины. — Мы и так пропащие. Просто еще не упали. Держимся на краю, цепляясь за обрывки надежды, – философски замечает Намгю, его взгляд устремлен в никуда. Он замолкает, обессиленный. В тесном пространстве душевой кабины некуда деться от тепла и влажности, некуда присесть. Ноги, как чужие, отказываются держать, подкашиваясь. Где силы? Он больше не знает. Кажется, что вся его жизненная энергия вытекла сквозь трещины в его измученном теле. — Я преследовал тебя, Намгю, так долго, так настойчиво. Не зря же? Неужели все было напрасно? – с тревогой спрашивает Танос, его голос звучит неуверенно. — Не делай меня виноватым в своей зависимости, не перекладывай на меня свою ношу, - Намгю фыркает, но уголки губ слегка поднимаются в подобии улыбки, смягчая его резкость. Любовь? Или просто очередная петля на шее, затягивающаяся все туже с каждым днем? — Запрещено быть таким хорошим, таким чистым, таким неправильным. Плохим до невозможности. Какой ты? Нет слов, чтобы описать. Знай я все слова мира, я бы все равно не смог подобрать правильные. Такой неправильный ты, что правильным рядом с тобой быть просто невозможно, – искренне признается Танос, его слова вырываются из самого сердца. Субон часто общается с ним через музыку, изливая душу в песнях. Несмотря на километры исписанных текстов, он все еще не умеет говорить о своих чувствах. Песни, музыка – это он сам, вся его суть, обнаженная и беззащитная. Намгю – его часть, неотъемлемая и жизненно важная. Они связаны незримыми нитями, сплетенными из боли и надежды. — Романтик, – с иронией произносит Намгю, но в его голосе звучит тепло. Целует настойчиво, смакует каждый миг, пробует на вкус, кусает до крови, доводя до головокружения. Улыбается. — Я так хочу видеть твою улыбку чаще. Намгю, smile, пожалуйста. Хоть раз улыбнись по-настоящему, – умоляет Танос, его голос наполнен мольбой. Намгю хочет спать. Он не спал две ночи, лишь коротко дремал днем, урывками. Веки отяжелели, и мир вокруг расплывается, словно в тумане. Уснул. Месяц. Целый месяц Намгю не знал покоя, изнывал от мучительной бессонницы, цепляясь за ускользающие мгновения дремоты. И вот, двенадцатый час его беспробудного забытья, а Таноса уже душит необъяснимая, иррациональная тревога. Дыхание Намгю, ровное, едва различимое в тишине комнаты, успокоило лишь на краткий миг, но не рассеяло клубящуюся в его душе тьму. Намгю спит. Сны – странная, непостижимая штука. Танос видел во сне многое, погружаясь в пучины подсознания, исследуя темные уголки своей души. С самого начала, как их жизни переплелись, как они начали быть вместе, кошмары, словно ненасытные хищники, поселились в его сознании. Зеленая военная форма, бессмысленные и жестокие смертельные игры, предчувствие собственной смерти – ее он принял легко, словно неизбежность. Но вереница тягостных видений не закончилась, преследуя его в каждом сне. Апофеоз ужаса – неминуемая смерть всех, кого он знал и любил. И Намгю. В одной из своих песен он пел о взрыве Земли, о катастрофе, которая произойдет, если люди узнают правду и не смогут с ней жить. Может, Намгю знает больше, чем говорит? Обладает ли он знанием о других вселенных, о параллельных реальностях, где Намгю, возможно, также неумолимо и неотвратимо тянется к Субону, как мотылек к пламени? А Субон – сможет ли он существовать без Намгю, без этого наркотического притяжения, которое опустошает и наполняет его одновременно? Во сне, казалось, да. В кошмарных, ускользающих видениях он видел себя одного, сильного и независимого. Но, проанализировав увиденное, проснувшись в холодном поту, Танос пришёл к горькому, неумолимому выводу: нет. Тяжёлые стены, пронизывающие, осуждающие взгляды, вечное одиночество… Намгю смотрит иначе, всегда, даже когда молчит. В его глазах – отражение его собственной души, израненной и уязвимой. Сейчас он спит. Что происходит в его снах? Что терзает его сознание? И как долго ещё продлится этот сон, этот хрупкий, обманчивый, опасный покой, за которым может скрываться бездна отчаяния? Намгю хрупкий, словно тонкий лед, готовый проломиться под тяжестью печали. Он боится разбудить его, боясь увидеть в его глазах ту боль, которую не сможет залечить. — Меня будто машина переехала, причем не один раз, – глухо пробормотал Намгю. Его лицо, опухшее и помятое после затянувшегося, непробудного сна, сохраняло какое-то отстраненное, почти неживое выражение. Он сидел, сгорбившись, на покосившемся балконе, словно пытаясь спрятаться от неминуемого восхода солнца. В его дрожащей руке, как символ ускользающей реальности, тлела сигарета, источая едкий дым, который смешивался с утренней прохладой. — Ты проспал почти весь день. Я уже начал серьезно волноваться, – голос Таноса, звучавший приглушенно и ровно, пытался пробиться сквозь пелену его отрешенности. В его тоне сквозила неприкрытая тревога, смешанная с едва уловимым укором. — Думал воспользоваться моим беспомощным состоянием, пока я отключался в царстве Морфея? Решил трахнуть меня во сне, пока я был беззащитен? – он криво усмехнулся, пытаясь изобразить что-то похожее на шутку, но его попытка тут же обернулась надрывным, мучительным кашлем, сотрясающим его худое тело. Он словно пытался выплюнуть горькую правду, застрявшую у него в горле. — Никогда бы не опустился до такого. Я просто сидел рядом, думал о тебе. О твоих снах, о твоих кошмарах, от которых ты стонал во сне. Ты вообще выспался хоть немного? Или сон не принес тебе облегчения? – в голосе Таноса прозвучало искреннее сочувствие, беспокойство за его душевное состояние. — Наверное, я просто хочу спать вечно, – Намгю затянулся сигаретой с каким-то отчаянным наслаждением, выпуская тонкую струйку дыма в серую мглу. – Просто взял и выключился, провалился в бездну, пропустил целый день. В голове абсолютно пусто. Ни мыслей, ни воспоминаний. Может, так даже лучше. Может, неведение – это благо. Танос молча развернулся и ушел, оставив его наедине со своими мыслями. Ему вдруг стало невыносимо находиться рядом с Намгю, чувствуя его боль, его усталость от жизни. Давление улицы, ее шум, ее суета, в обычные дни почти не замечаемые, сейчас вдруг обрушились на него всей своей тяжестью, причиняя почти физическую боль. Все вокруг – крики чаек, гудки машин, обрывки разговоров – беспокоило, раздражало, словно напоминало о той реальности, от которой они оба так отчаянно пытались убежать. Может, Субон спит. Наверное, так оно и есть. Сейчас все чересчур хорошо, чтобы это ощущалось реальностью, чтобы не казалось хрупким сном, готовым развеяться в любой момент. Нет, должно быть, это реальность. Жестокая, бескомпромиссная реальность, которая, однако, сейчас благосклонна. Но разве так бывает? Разве справедливо, когда чаша весов вдруг резко перевешивается в сторону безоблачного счастья? Интуиция подсказывает – это лишь затишье перед бурей, тонкая пленка льда, скрывающая бездонную пропасть. Для поддержания хрупкого равновесия во вселенной, для соблюдения незыблемых законов мироздания, не хватает разве что падения метеорита, апокалиптического знамения, которое вернет все на свои места, напомнит о неизбежности страдания. Ведь не бывает слишком много хорошего, особенно в жизни. Жизни, сотканной из боли, потерь и мимолетных проблесков надежды. Намгю… Он красив. Даже не просто красив – ослепительно красив, особенно сейчас, когда выспался, когда исчезла тень усталости, обычно омрачавшая его взгляд. Однако, что-то неуловимо изменилось в его лице. Какая-то легкая, почти невинная глупость проступила в чертах, словно отголосок блаженного неведения о грядущих испытаниях. Он неуклюже стукает по еле работающему чайнику, словно уговаривая его поторопиться, наивно веря, что сможет ускорить неизбежное. Он ждет, когда закипит вода, не подозревая, что кипят другие, гораздо более опасные процессы. Вселенная, эта безжалостная и равнодушная сущность, рано или поздно накажет этих гадов. Никого не оставит безнаказанным. Закон кармы неумолим, возмездие неизбежно. Но это будет в будущем, в той зыбкой и неопределенной точке, где сходятся все дороги. Танос верит, что понятия времени не существует, что прошлое, настоящее и будущее сплетены в единый клубок. И, возможно, он прав. Возможно, расплата уже где-то близко, притаилась за углом, ждет своего часа. Разнеженный, тающий от каждого прикосновения, словно воск на огне, плавящийся под пристальным, прожигающим взглядом. Намгю отдавался во власть ощущений, безвольно подчиняясь каждому движению Таноса. Танос мог лишь наблюдать за этой трансформацией, за тем, как его хрупкий мир рушится под напором страсти. Они давно не касались друг друга так, как сейчас, так отчаянно, так безрассудно. Их отношения, зародившиеся в пламени похоти, начались с грубого, животного секса. Возможно, поначалу это и было единственным желанием, единственной целью, но со временем оно отошло на второй план, уступив место более сложным, более запутанным чувствам. Превратилось во что-то большее, во что-то мучительное и прекрасное одновременно, в настоящий интим, который, возможно, должен был быть таким с самого начала, но путь к которому был усыпан осколками боли и отчаяния. Он прикасался грубо, властно, с какой-то животной жадностью. Одной рукой двигался вверх-вниз привычными, отточенными движениями, доводя до исступления, другой – сжимал его бедро, отмечая дрожащее напряжение мышц, предвестник неминуемой бури. Синяки будут смотреться на бледной коже Намгю как нечто естественное, как продолжение его самого, как напоминание о том, кому он принадлежит. — Без движений, Намгю, - Танос произнес это, словно вынося приговор, встречая гневный, вызывающий взгляд, полный ненависти и желания. От такой игры, от такой власти им обоим становилось тяжело, муторно, словно они затягивали петлю на собственных шеях. - Такой плохой мальчик. Что ты наделал? В голове помехи, словно короткое замыкание, звон в ушах нарастал, оглушая, когда Намгю с силой сжимал его волосы, впиваясь в них пальцами, словно от этого зависела его жизнь. Блядина. Ему нравилось. Это унижение, эта боль, эта потеря контроля – все это вызывало болезненное, но непреодолимое возбуждение. — Субон, - прохрипел Намгю, его голос дрожал от напряжения. Пальцы на ногах казались ледяными, контрастируя с пылающим жаром внизу живота. Танос провел своими по его ноге, словно пытаясь согреть, продолжая размеренные движения другой рукой, ощущая, как с каждым толчком все крепче становится его власть над Намгю. — Лишить бы тебя глаз, вырвать язык и сделать беспомощным, чтобы ты мог только чувствовать и ничего не говорить, – прошептал Танос. Он настолько ненавидел привычку Таноса болтать в постели, рушить своей болтовней созданную им атмосферу, что каждый раз метался в агонии от любого слова, нарушающего тишину, разрушающего хрупкую грань между удовольствием и мучением. Ему казалось, Субон умеет замедлять время, растягивая его до бесконечности, подвешивая в мучительном ожидании. Иначе как объяснить, почему обычная мастурбация длится, словно вечность, превращаясь в пытку, у которой нет ни начала, ни конца? Субон глушит чужой стон и смотрит. Долго и оценивающе. Это то, что, кажется, никогда не закончится.