Он хотел бы в рай

      Бокалы, на дне которых, янтарно отражая приглушенный свет, плескался виски, соединились над столом. В помещении витал душистый аромат пара и листьев — они только что вышли из оборудованной совсем недавно бани. Роману Александровичу надоели ведущиеся уже два часа кряду разговоры о делах, потому он жестом ладони заставил собравшихся замолчать.        — Довольно про вопросы. Я лишь добавлю, что вы, дети мои, молодцы, — улыбнулся Роман Александрович. — Хвалю.        — Ну, какие ж мы дети, — хохотнул Стас.        — Дети-дети, — Роман пригубил напиток и откинулся на спинку резного стула. — Все вы со мной, помогаете мне, а я вам помогаю.        — Помогаешь, Ром Саныч, помогаешь, — кивнул Женя — брат Стаса, такой же рослый и белобрысый — и залпом опустошил бокал.        — Ты это, не разгоняйся. У нас ещё заплыв.       — Заплыв? — уточнил доселе немногословный Толя.       Анатолий Михайлович был ровесником Романа Александровича, правой его рукой по бизнесу и профессиональным пловцом. Фамилия его, правда, никак не соответствовала заслугам — Безрученко; за глаза его окрестили «Толиком Бульбой», притом сам Толя на полном серьёзе шутил то про Тараса, то про корабельную бульбу. Недоброжелатели нарекли его «хохлом», хотя сам Безрученко никогда не бывал на территории Малороссии.        — Заплыв, — подтвердил Роман Александрович. — Бассейн сегодня наполнили. Нужно обновить.        — О, ну это не дело, — Женя покачал головой. — Бульбе это плюнуть да растереть!        — А ты не завидуй, — усмехнулся Толик и махнул своему помощнику, «сторожившему» выход из просторного предбанника, чтобы тот подлил виски.        Помощник, Федя, не пил явно по приказу Бульбы — как-то чуть не присел за разбадяженный коньяк. Поначалу бадяжил честно, но в своё время начал наливать и себе в ущерб марже руководства винзавода: цеховики сперва покрывали его, но затем прочухали, что начинаются серьёзные проблемы, так и настучали. От решётки его спасло лишь то, что он изловчился выкрасть всю чёрную бухгалтерию и настучать в ответ. За такую изворотливость его Толик очень ценил и периодически поручал довольно важные бюрократические дела. Роман Александрович бывшим алкоголикам не доверял, потому в свой лагерь брать и не думал, хотя сейчас даже посочувствовал Феде — они-то уговаривают уже второй пузырь коллекционного Чиваса, а тот просто смотрит да подливает. Да уж, Анатолий Михайлович явно знал толк в испытании подчинённых на силу воли.        — Ну-ка свернули дебаты, — скомандовал Роман Александрович и, поправив увесистый бархатный халат, встал. — Всё равно вас всех переплыву.        — В этом мы не сомневаемся, Ром Саныч, — отметил Женя. — Помню, как вы на спор Неву переплыли, холодную совсем.        Было дело, да, ближе к середине восьмидесятых. Тогда Рома только устроился барменом в кафе «Таллин» — там и познакомился с братьями Сухановыми, которые, будучи боксёрами, успешно «вышибалили». Когда Роман Александрович узнал, что они, ко всему прочему, приходились ему земляками, тут же предложил чисто символически выпить. Чисто символически, разумеется, не получилось, ведь к ним подключились и знакомые «Сухих», такие же спортсмены, ну и слово за слово — пошли они на спор плавать, только и скрывайся от береговой охраны. Роман Александрович тогда неплохо подзаработал, но главный его выигрыш, в конце концов, заключился в том, что его авторитет среди местных увеличился вдвое. Тогда его потихоньку и стали звать не иначе, как по имени и отчеству.        — Было время, — удовлетворённо сощурился Роман Александрович. — И будет ещё. Ну, давайте ещё по одной и, так сказать, на вёсла. Победителю — золотые котлы.        Бассейн был довольно широким и длинным, с голубоватой подсветкой; окружали его стрельчатые окна в пол, за которыми совсем скоро разобьют сад — летом станет совсем красиво.        — Кто судит, Роман Александрович? — уточнил Стас.       — Тот, кто не пьёт — не плавает. Значит, судит.        Все посмотрели на телохранителя Бульбы. Федя, будучи по природе своей молчаливым, просто пожал плечами в согласии. Плыли по двое: сперва Сухановы, затем и Роман Александрович с Толиком. В первой паре, вопреки собственным прогнозам, победил даже немного поддавшийся на старте Женя, а во второй — Толик, а потому решающее плавание за золотые часы они машистым кролем гребли конкурентами. Все вошли в азарт, заулюлюкали, а затем и охнули, когда первым борта достиг Женёк. Аплодисменты загрохотали, отражаясь о стены. Стоило им вновь усесться в предбаннике — Роман Александрович взял со столешницы золотые «Лонджины», которых снял ещё до посещения парилки, и протянул Женьку.       — Надевай.       — Ну, обалденные, — присвистнул он. — Спасибо, Ром Саныч. Но я, наверное, откажусь.       — У меня рук не хватает уже на все эти часы, — отмахнулся Роман Александрович. — Надевай. Премия тебе такая.        — Дашь козырнуть перед одной мадам? — громко шепнул Стас, толкнув брата в плечо, и все рассмеялись.       — А у меня тоже есть на что поспорить, — объявил Толя. — Федь, тащи мой новый модный ствол.        Помощник кивнул и вышел. Вернулся, впрочем, через пару минут — они не успели обновить свои «кубки». Передал Анатолию сверкающий револьвер, и Роман Александрович заинтересованно приподнял бровь. Распознав его жест, Толик протянул оружие через стол. Револьвер взаправду был похож на произведение искусства: чёрно-белый, инкрустированный драгоценными камнями по периметру рукоятки. И достаточно тяжёлый.        — Каков аппарат, — Роман Александрович чуть подкинул револьвер и передал следующему желающему поглядеть. — Только нахрена тебе такой разукрашенный?        — Вчера в карты у одного барыги вымотал. Платиновые вставки. С таким и в русскую рулетку проиграть не грех. Красиво.       — Ага. Со вкусом сдохнуть, Толик, — Роман Александрович вновь вздёрнул бровь, но на сей раз с иронией. — И когда ты стал таким душкой?        — А что? Давайте сыграем — на этот же револьвер, — пробасил Женёк, с лёгкостью покрутив аппарат за рамку.        — Женя, не жадничай, — предупреждающе проговорил Роман Александрович. — Да и не стреляет он наверняка.       — Ещё как стреляет, — заявил Толя. — А давай, Жень. Попробуй.        — Угомонись, брат… — пробормотал Стас.        Напряжённо вглядевшись в заблестевшие глаза своего помощника, Роман Александрович строго нахмурился. То ли взыграла алчность, то ли переизбыток виски, а, может, всё вместе, но Женя, проигнорировав немой посыл босса, начал выкладывать патроны, оставив только один. Повисла звенящая тишина, прервавшаяся лишь зловещим отзвуком крутящегося барабана, а затем и характерным щелчком. Роман Александрович распознал бы этот «щелчок», даже если бы за окнами в моменте раздался артиллерийский залп. Женя поднёс к виску ствол, явно уверенный, что сегодня фортуна к нему благосклонна. Решительно положил палец на спусковой крючок — сухожилия предплечья напряглись.        Мгновение — и Роман Александрович цепко схватил его за запястье, а затем, вывернув то, резко заломил руку назад. Оглушительный выстрел заставил всех, кроме Романа Александровича, подскочить — он уловил это периферийным зрением. Пуля угодила прямо в стекло, и осколки шипяще осыпались на пол. В предбанник тотчас шумно задул смешанный со снегом ветер. И вновь — тишина: никто, кажется, не дышал вовсе. Роман Александрович, сжав челюсти, выдернул из точно бы окаменевшей жениной ладони револьвер и звонко отбросил его на мраморную плитку.         — Мудак же ты, Женя, — процедил он. — Ты не слышал, что в барабане щёлкнуло, а? Ты впервые, что ли, пистолет в руках держишь? Окно сам будешь менять.        Содрогнувшись, Женя аж весь уменьшился в росте и стал белее кучки снега, уже образовавшейся подле окна. Стас судорожно хлебнул виски.        — Простите, Роман Александрович, — одними губами выговорил Женя.        — Никаких больше русских рулеток. Официальный запрет. Передать всем, а то сколько ещё вас, безмозглых баранов, наберётся, — он потёр переносицу. — Начали за здравие, кончили, как говорится, за упокой. Ещё и окно нихера не бронированное… Немедля проверить каждое и сообщить мне, на сколько именно нас нахлобучили. И проучить со строгостью, соразмерной моим убыткам.        — Принял, Роман Алексаныч, — хрустнул костяшками Стас.        — Да уж, Женёк, меня чуть кондратий не хватил. Ты извини, — ободряюще хлопнул его по плечу Толя.        — Я теперь вам, Роман Александрович, жизнью обязан, — выпрямившись, сказал Женя и принялся снимать выигранные часы.       — Да оставь ты, — осадил Роман Александрович. — Рассчитаемся.        — Спасибо, босс…       — Внимательным надо быть. И фартом не обольщаться. Надежд ложных не питать. Будет тебе уроком, — назидательно изрёк он. — Ну, хорош. Пойдёмте отсюда, пока не простыли. А то кто-нибудь, учитывая сегодняшнюю нашу удачу, точно ноги протянет из-за воспаления лёгких.        Они как раз засобирались, когда распахнулась дверь, и в проёме замерла Ирина — жена Романа Александровича. Её обрамлённое прямыми золотистыми волосами лицо на миг вытянулось от изумления, но затем всё посуровело, а взор голубых глаз быстро и холодно оценил обстановку. И все сбивчивым хором забормотали: «здрасьте, Ирина Вячеславовна».        — Что это тут происходит? — пониженным тоном вопросила она.        За её спиной мялся приставленный к ней шофёр и, по совместительству, телохранитель.        — Ирина… — Роман Александрович подошёл к ней в тщетной попытке скрыть собою «следы преступления», которые она и без того уже разглядела. — Ты почему так рано?        Жена должна была вернуться утром, и Роман Александрович хотел забрать её с аэродрома, чтобы они вместе доехали до центра и позавтракали. Какого чёрта она здесь? И какого чёрта её шофёр не цинканул, что благоверная решила прилететь пораньше — да ещё заявиться сюда?        — Да вот, Коля сообщил, что бассейн наполнили. Не терпелось оценить.       — С Николаем мы потом переговорим, — Роман Александрович обвёл его грозным взглядом.        — Я не знал, Роман Александрович, — проблеял этот верзила.       Тем временем все собравшиеся принялись, неловко извиняясь, сбегать из предбанника.        — Я его попросила ничего не сообщать. Хотела сделать сюрприз, а тут, погляжу, сюрприз приготовил мне ты, — она подбоченилась.        — Испарись отсюда, — приказал он Коле, который сию же секунду с нескрываемым облегчением смылся и захлопнул дверь.        — Не ох*ел ли ты, Ромочка? — елейно протянула Ира и сощурилась так, что сквозь длинные ресницы Рома смог разглядеть лишь её суженные в гневе зрачки. — Бухаете тут, окно разбито, на руке твоего амбала часы, которые я тебе подарила, пистолет валяется. Нафига вы стреляли?        А вот с часами он действительно облажался. Решив не вдаваться в подробности, а особенно — посвящать жену в причины выстрела, Роман Александрович прикинул, что лучшая защита — это нападение.       — Подарила. Да. За мои деньги.        — Ах, теперь мы и деньги разделяем, — она всплеснула руками.        — Нет, не разделяем. А часы ты мне уже десятый раз за пятилетку даришь. И все отчего-то стремятся подарить именно часы. Я вам что, грёбанный Шива?        — Ну вот бы и передарил какие-нибудь другие!       — Я волен распоряжаться моим имуществом, как мне заблагорассудится.        От неё буквально завеяло яростью. Грудь её резко вздымалась под малинового цвета шёлковой блузкой, а пальцы сжались до побеления.        — Хорошо. Тогда я забираю Катю, и больше мы не увидимся.        — Это с какого перепуга Катя — твоё имущество?        — А с такого, что я её рожала!       — Не забывай, что я тоже не третий лишний, — Роман Александрович шагнул к ней. — Куда подашься, м? Пойдёшь работать?       — Найду, чем заняться. Без тебя прекрасно справимся, поверь мне.        — Уверена, что моя помощь не потребуется? Совсем? — он оказался вплотную к жене. — Хорошенько подумай прежде, чем разбрасываться столь громкими заявлениями, милая.        Вздохнув, Ирина обошла его и опустилась на резную деревянную скамью, плеснула себе виски и залпом выпила. Поморщилась, вздрогнула от веющего сквозь разбитое окно сквозняка и устало промолвила:       — И когда ты стал такой гнидой?        Поглядев вниз и вбок, Рома вдохнул и выдохнул, успокаиваясь. Не надо ссориться с ней… Не любил Роман Александрович признавать неправоту, но и Ира не во всём права. Ведь он делает всё в первую очередь для близких, чтобы они жили легко в эти отнюдь нелёгкие времена. Он честен с близкими. А не позвонить ему и, до кучи, подговаривать Колю было верхом нечестности с её стороны…       — Не истери, Ир, — он сел рядом с ней и накрыл её ладонь своей. — Лучше расскажи, как там Париж поживает.       — Всё ещё поживает, — Ира повернулась к нему. — Но твоими молитвами и тот рухнет.        — Прекрати. Да и неинтересны мне все эти лягушатники.        — Ну да. Пока что, — понурившись, она, отняв руку, вновь отвернула голову.       — Уже скоро всё наладится. Стану совсем хорошим человеком.       — Рома… — Ира поджала пухлые губы. — Пора бы им уже быть.        — Потерпи, — он погладил её плечико сквозь блузку. — Всё будет, я тебе обещаю.        — Я замучилась, Рома. Мы докатились. Докатились и до того, что ты о фиктивном разводе заикнулся. Может, разведёмся по-настоящему?        — Не говори чепухи. Как же Катя? И я…       — Что — ты? Любишь меня? — фыркнула она, по всей видимости, вновь разозлившись. — Да не верю я тебе. Ты деньги свои любишь и авантюры.       — А ты деньги, значит, не любишь? Сама поощряла мои методы, а тут вдруг стала такой святошей.        — Думаешь, я не знаю, чем вы тут занимались? Пистолет, простреленное окно. Кто-то чуть не застрелился, верно? — рыкнула она и, поёжившись, спокойным голосом продолжила: — Я ж не дура… Да и ребёнка напугали выстрелом… Мы только в дом входим — и тут…       Вот это нехорошо. Захотелось бегом отправиться к дочке и, если потребуется, успокоить. Но завести сейчас диалог о Кате равносильно подписанию себе смертного приговора — при наличие-то лежащих на столешнице патронов и валяющегося в опасной близости от жены револьвера. Поэтому Рома обогнул эту тему.         — Но я не дал ему это сделать. Будет должен.       — Будет должен? Козёл ты отпетый, — она вскочила со скамьи и хотела было развернуться.        — Стоять, — он перехватил её запястье. — Ириша. Не надо сцен. Живи и радуйся. И помни: если не мы — то кто-то нас. Пойми это и больше не вмешивайся. Я разберусь.        — Понимаю. Ладно, Ром. Я пойду спать, — она вывернулась и направилась к двери. — Перелёт был весьма паршивым.       — Я обязательно на это пожалуюсь.        — На природу? Природой ты вряд ли сумеешь управлять, — остановившись, она не оборачивалась. — Хотя кто тебя знает, Ром… Рано или поздно и стихию оседлаешь. Всё ж всегда происходит, как ты хочешь.       Он хотел было заявить, что зря она его с Господом равняет, но осёкся. Он решительно перестал её понимать. То она одна, то другая, и эта турбулентность его выматывала. Будто появился какой-то элемент, из-за которого весь их брак пошёл под откос. И дело, скорее всего, не в маячившем на горизонте фиктивном разводе во благо их капитала и, что первостепенно, её с дочерью безопасности. Роман Александрович предчувствовал нечто иное, какое-то давление извне, и пытался гнать эти догадки, уверяя себя, что накручивает. Но Ира сильно изменилась, и сердцем он больше не ощущал былого тепла. И это раздражало. Ещё больше раздражала шальная мысль, что он сам мог взрастить в ней этот холод. Однако он же делал всё, исполнял все хотелки, а Ирина любила роскошь, желала, чтоб всё было «по-европейски»… Нет, он явно не при делах, по крайней мере, полностью. Тут сокрыто что-то ещё, подозрительная подоплёка.        — Помни об этом, — отмахнувшись от размышлений, сардонически откликнулся он.         — Ты не устаёшь напоминать…       Дверь глухо закрылась. Роман Александрович выждал несколько минут и направился к дочери; столкнулся на широкой лестнице с Ириной, видно, направлявшейся в одну из гостевых спален. Впрочем, она ничего не сказала.       Тихо зайдя в комнату, он увидел няню, заправляющую подушку в наволочку, и саму Катюшу — она рассматривала одну из игрушек, что он недавно купил для неё, намереваясь сделать подарок совсем скоро — когда они планировали торжественно заехать в этот дом. Как раз в день его рождения… Очевидно, праздник подпорчен.        — Папа! — заметив отца, Катя вскочила и, вихрем светло-каштановых волос примчавшись к нему, подпрыгнула.       Подхватив её на руки, Рома прижал к себе дочурку и поцеловал в висок. Няня, кивнув, вышла из комнаты.        — Такие игрушки класивые! Спасибо! — воскликнула она и, потянувшись, чмокнула его в щёку.       — Пожалуйста, моя радость. Но только «крррасивые», ладно? А то ты уже большая девочка — говори правильно всегда, а не через раз.        — Крррасивые! — повторила она и заулыбалась. — Ну, как дела? Мама сказала, вы пускали салют в бассейне. Никто не обжёгся?        Катюша с тревогой оглядела отца, но, не заметив повреждений, сделалась спокойной. Он усмехнулся. Да уж, никто не обжёгся, но кое-кто однозначно запомнил этот «салют» надолго.        — Всё в порядке. Дела мои прекрасно. А твои?        — Тоже, — она сладко мелькнула ямочками на щёчках. — Здорово там, в Палиже.       — В Париже? Да, представляю. Отдохнула?        — Да! Не хочу в школу…        — Надо, моя хорошая, — он подошёл к кровати и опустил Катю на покрывало. — Учение — свет, а неучение — тьма.        — Ты говорррил, — старательно произнесла она. — Ты умный.        — Ты тоже, — он погладил её по макушке. — Ну, что ещё расскажешь?        Она начала лепетать о прогулках, но больше — внезапно — о лошадях, что несколько удивило Романа Александровича. Раньше дочка любила слонов, постоянно их рисовала, а тут —надо же! — кони.       — И там вооот такая карета, — она раскинула руки, как бы обозначая размер и чуть не угодила одной по носу наклонившегося к ней отца. — Даже больше. И лошади белые!        — Покатались в карете?       — Да, покатались, — она прикусила нижнюю губу и с почти театральной мечтательностью поглядела в потолок. — Пап, я тут подумала. У тебя скоро день рождения. Ты подалишь мне пони?       Он засмеялся. Какова лиса, а! А ей всего лишь девятый год!        — Ты хочешь пони?        — Хочу.       — И я должен подарить его тебе на мой день рождения?        — Угу-м. Должен!        — А ты мне что подаришь?        — Обниму тебя и поцелую!        — Хитрюга ты, Катюш! — он непременно обнял дочку, и она со всей силы обвила его маленькими ручками.        — Я тебе нарисую пони! И лошадь! Две лошади! Клянусь! — деловито заверила она.       — Объятий и поцелуя было бы достаточно, моё счастье. Но буду рад и твоим рисункам. Ты искупалась?       — Да.        — Зубы чистила? — в ответ на это дочка энергично закивала. — Честно врёшь?        — Я не вру! — и она показала белые ровные зубки, один только всё ещё рос.       — Умничка моя. Теперь ложись спать.        Уложив дочурку и пожелав ей спокойной ночи, Роман Александрович направился в спальню. Благо, кровать была подготовлена на случай, если бы посиделки затянулись. Что ж, засиделись они конкретно…        Уже в полудрёме он пытался откинуть хаотично засновавшие сонные образы, однако, один из них засветился под веками яркой искрой — и весьма неожиданный. Почему-то ему привиделась Капитолина Григорьевна в ореоле ослепительных лучей льдистого солнца. Она играла на виолончели, и он, фантомно уловивший чудесные отзвуки, провалился в сон. 

***

      На перроне стоял помощник отца, который, завидев Капитолину в окне, помахал ей. Она натянуто улыбнулась. По проходу застучали шаги, а она ещё оставалась в своём купе. Разумеется, через минуту раздался стук. Встав с полки, она отодвинула дверь, и в купе заглянул высокий молодой человек — тот самый помощник.        — Привет, Капа, — заулыбался он, немного покраснев.        — Не называй меня так, Миш, — буркнула она. — Где Григорий Павлович?        Безусловно, она мало надеялась, что отец встретит её, но, как сулит поговорка, надежда умирает последней…       — Занят, к сожалению.       — В воскресенье? — сардонически уточнила она.       — Дай я помогу тебе, — Миша протянул руку.        Она передала ему саквояж, и он было потянулся за виолончелью, но Капитолина сама подхватила её и, расправив плечи, решительно прошла вперёд. Ступив на перрон, она, перехватывая футляр, поглядела на свою ладонь и, вдохнув колючий воздух, крепко сжала пальцы. После — заторопилась к выходу.        — Как поездка? — поравнявшись с ней на перроне и попутно пригладив светлые короткостриженные волосы, участливо спросил Миша.        — Нормально.       — Почему ты такая необщительная?        — Потому что, — покосившись на него с недовольством, она прибавила шаг.        — Лина, я ж просто поболтать… — успокаивающе произнёс он. — Ну всё. Молчу.        Он действительно замолк, приняв совершенно серьёзный вид. Миша был высоким, атлетически сложенным, а черты лица его — верными, пропитанными чем-то нордическим, особенно, ввиду ярко-серого взгляда глаз. И он вот уже больше двух лет, с тех пор, как отец попросил его подвозить Капитолину в консерваторию, в неё влюблён… Конечно, он не оповещал её об этом напрямую, но вся его воинская серьёзность испарялась, стоило ему оказаться с Капитолиной тет-а-тет. В свою очередь Миша ей нравился, но вот только никак это не перерастало в любовь. Должно быть, потому, что она зареклась иметь дело с подчинёнными отца, хотя Григорий Павлович не раз намекал, что Миша — отличный вариант. Она лишь отмахивалась, что ей ещё рано влюбляться по-настоящему. Было дело, Капитолина испытывала сильную увлечённость — ко всему прочему, взаимную — одним своим одноклассником, но позднее выяснилось, что он ввязался в неправильную компанию… С тех пор как водой смыло, и в голове возник диссонанс: она не хотела иметь ничего романтического ни с людьми государственными, ни с людьми из криминальной среды. О политике и криминале Капитолина знала, пожалуй, меньше, чем следовало бы, но и без того однозначно больше, чем ей хотелось; оттого-то просто предпочитала отгораживаться от данных тем.        Что ж… Для неё, выходит, оставались только деятели науки или искусства. Хотя и научники нынче влезают во всяко разное. Настоящее искусство, как говорится, вне времени и пространства. Когда-нибудь, возможно, она и полюбит какого-нибудь музыканта, художника или… киношника.        Эта мысль заставила её, содрогнувшись, на миг замереть. Зря это она начала размышлять, ой, зря. Ничего общего, кроме, разумеется, теоретической встречи в угоду музыке, между ними возникнуть не может по одной простой причине: кольцо на пальце.        Когда Миша, загрузив саквояж в багажник, помог ей пристроить инструмент в салоне, Капитолина вновь оглядела свою кисть. Ничего — лишь гладкая светлая кожа с полупрозрачно просвечивающими венами. Внутри — кровь, перекачиваемая сердцем. Обычный орган для поддержания жизни, но почему же он так волновался? Почему отдавался пульсацией в горле, заставляя голос слегка срываться?        Порой и голос Миши срывался. Наверное, его сердце бьётся так же сильно, когда он видит её. Капитолина, устроившись на обитое кожей сиденье, пожалела о своей резкости. И даже устыдилась, когда Миша, едва застегнув ремень безопасности, поднял зеркало заднего вида. Чтобы не встречаться взглядами… Тотчас же включил магнитолу.        — Ты извини, Миш. Я просто не выспалась. Ужасно сплю в поездах…        — Не извиняйся, — он немедля опустил зеркало, заглушил музыку и опять широко заулыбался. — Можешь поспать, пока мы едем.       — Да что тут ехать…        Они выехали на Садовое кольцо, и Миша, дёрнув рычаг коробки передач, прибавил скорости. Капитолина, смягчившись, вкратце рассказала про минувшую поездку, конечно, не вникая в известные подробности.       — В Мариинку? Одна?        — Ну да. София Андреевна подарила билет.        — Не страшно было? — он нахмурил светлые брови.        — А кого мне бояться?        — Разбойников, — выдал он, и она, не сдержавшись, громко усмехнулась.        — Миш, не преувеличивай. Кому я нужна-то?       — Я… беспокоюсь. Сейчас все как с ума посходили. А ты ещё и обратно шла в ночи… Обещай, что больше не будешь ходить в одиночестве, — довольно строго заключил он.        Понапрасну она об этом заикнулась. Надо было соврать, что тётя Соня её провожала и встречала.        — Не беспокойся. Я уже достаточно взрослая девочка.       Он промолчал и мельком посмотрел на неё тем странным взглядом с какой-то особенно выразительной тоской, которая порой проскальзывала и неизменно вгоняла её в неприятное смятение. И отчего же она не в состоянии напрямую сказать, что у них ничего не сложится? Жалеет его? Остерегается будущей неловкости, которая может возникнуть при их совместных поездах? Будто нынче неловкости нет…       По правде, Капитолина уже пыталась намекнуть отцу на то, что шофёр ей, в общем-то, и без надобности. От дома ей только в метро прыгнуть: заскочить на Баррикадной и спустя две станции с одной пересадкой выйти на Охотном Ряду — оттуда до Консерватории пешком минут пять… Но отец зачем-то настаивал. Капитолине, в целом, осточертели их недопонимания: он и в Петербург отпускал её со скрипом. Она постоянно пыталась смягчить углы, мол, едет же в лучших вагонах, а тётя Соня всегда ждёт её по приезде: от вокзала они добираются вместе. Вероятно, он недолюбливал тётю Соню — сестру мамы. Маму, по всей видимости, он тоже недолюбливал и пресекал любые разговоры о ней. Однако Капитолина жаждала вытянуть хоть одну крупицу информации… всё без толку. Любил ли Григорий Павлович саму Капитолину — это большой вопрос.       Стало так обидно, ведь отца Капитолина любила, пускай любовь эта была надломлена и напоминала вечное скитание по бесконечной пустыне от одного оазиса к другому. Ей так не хватало его объятий, хотя бы ласкового слова. Его защиты — не протокольной, а отеческой.        И вот, он её не встретил. Снова. В очередной раз она будет куковать в одиночестве, часами стирая подушечки пальцев о струны. Порой он расщедривался на похвалу. И она подсела на отцовскую похвалу, как на иглу, всё время пытаясь доказать даже не себе, а ему, что вот она — самая лучшая, самая талантливая, самая… любимая… дочь. Незнакомый, по сути, Роман Александрович, кажется, за пару часов сделал ей — и её музыке — комплиментов больше, чем родной отец за всю жизнь. И звучали они искренне. Защемило в груди. А затем Капитолина разозлилась.       В голове родился ужасный, отвратительный и вероятностью в девяносто процентов обречённый на провал план. Но Капитолина до смерти захотела попробовать вывести отца хоть на одну эмоцию, вывести звучание его голоса из диапазона двух несчастных нот. Нужно действовать быстро: они уже съезжали в сторону Кудринской площади, которую некоторые по сей день, следуя привычке, называли площадью Восстания.        — Миш… А давай в магазин заедем?        — Зачем тебе?        — Я тут подумала… Может, вина выпить. Ну, в честь моего возвращения.        Он сперва весь загорелся, но затем вдруг засомневался.       — Григорий Павлович… — он крепче сжал руль.        — Ты же знаешь, что, если он занят делом — раньше девяти вечера его ждать бессмысленно. Ну, Миш…       Он снова весь подобрался, резво свернул в переулок и припарковался у небольшого гастронома. Отстегнул ремень и через плечо взглянул на неё.         — Какое?        — Красное. Послаще.        — Жди, — на его щеках вновь расцвёл лёгкий румянец.        Вздохнув, Капитолина прислонилась лбом к прохладному стеклу и принялась отстранённо разглядывать башни и шпили Сталинской высотки, нависшей над крышами невысоких домов и кажущейся позолоченной на фоне свинцового низкого неба. Пойдёт снег?        Вернулся Миша скоро, с двумя пакетами наперевес, которые ловко закинул на переднее пассажирское. В одном были фрукты, а в другом — аж две бутылки импортного вина. Капитолина, рассмотрев это, дёрнула бровями. Пить она не хотела — налила бы бокал, дабы покрутить им перед отцом. Вот засада… она должна быть конкретней в высказываниях. Тем временем Миша же не может на что-то расчитывать? Или может?        — Миш, ты переусердствовал… — решилась обозначить Капитолина и полезла в кошелёк.       Деньги он не принял, с энтузиазмом заруливая к высотке. Выскочил из салона, начал выгружать багаж, а Капитолина сидела, будто кол проглотила. Когда же она поумнеет и начнёт мыслить стратегически? Бедный, бедный Миша…        Чуть ли не вприпрыжку вспорхнув по гранитным ступеням к стилобату, всё норовясь забрать у неё пакет с фруктами, хотя ему некуда было таковой девать, — разве что, в зубы, — он повернул направо, завернул за угол, поторопился дальше вперёд, огибая каменные выступы величественного здания. Надо же, на перроне бежала именно она, а тут..! Они минули заснеженный сквер перед главным входом; Миша придержал дверь; едва не скользя на начищенном мраморе, пересекли атриум, блистающий люстрами, зеркалами и лаком резного дуба, вызвали лифт, и Миша радостно, с каким-то предвкушением занялся насвистыванием незамысловатой мелодии. Какой же бес её дёрнул так заморочиться? Капитолина уже грешным делом захотела, чтобы лифт застрял, дабы Миша переключил своё внимание с фантазий на диалог с диспетчером…       Лифт ожидаемо не застрял. Они успешно достигли девятого этажа. Капитолина отперла дверь и вошла в прихожую, прислонив футляр с виолончелью к галошнице. Миша тоже ступил через порог, но не успел он поставить саквояж, как Капитолина развернулась.       — Спасибо, Миша. До завтра.       — До завтра? — переспросил он и в неуверенности кашлянул.        — Да. Начало занятий у меня в двенадцать, так что сможешь выспаться… И я сумею.        Почесав лоб, он переступил с ноги на ногу.       — Я решил было, что мы выпьем немного… Отметим и Рождество, и твой приезд… Ты же это имела ввиду?        — Рановато для вина…       — Ты хотела выспаться до завтрашних занятий. И мне советовала.       — Ты за рулём, — и она скептически поджала губы для усиления эффекта.       Как бы его выдворить? Впрочем, Миша приосанился и со значением объявил:       — У меня так-то выходной. Да и живу неподалёку. А автомобиль принадлежит Григорию Павловичу, так что вряд ли кто остановит. Не посмеют.        — Посмеют, если, вслед за выхлопом, будет стелиться аромат вина. Миш, это плохая идея… — Капитолина дёрнула плечами. — Ты, пожалуйста, забирай всё, что купил, и ступай.        — Лина… — выдохнул он настойчиво, но, вместе с тем, разочарованно. — Ты же хотела вино.        — Оставь тогда только одну, — как в бы подтверждение своих слов она извлекла бутылку из пакета, но затем вернула на место.       — Ты будешь пить в одиночестве?        — Или не оставляй. Я передумала.        — Передумала?        Снова эти жалобно-разочарованные интонации! Она терпеть не могла разочарования, терпеть не могла, чтобы в ней разочаровывались и терпеть не могла разочаровываться — этого в её жизни было достаточно. А ещё она боялась одиночества. И, всего скорее, только лишь по причине этих околоэгоистичных побуждений, Капитолина позволила Мише пройти в квартиру…        Отцовская квартира была просторнее многих в этой «Сталинке» по причине особо привилегированного положения семьи. Пройдя анфиладой, Капитолина и Миша оказались в светлой и, по обыкновению, чистой гостиной, окнами выходящей прямиком на Садовое кольцо, которое загудело проносящимися автомобилями, стоило Капитолине, отодвинув тюль, приоткрыть форточку. В помещение, сладковато пахнущее паркетом и мебелью красного дерева, дунул свежий воздух. Вот, уехала на неделю, и квартира уже пахнет просто квартирой… Капитолина всегда расставляла цветы.        Зайдя на кухню, она помыла и разложила на тарелке купленные фрукты. В холодильнике предсказуемо ничего, кроме подвядших овощей да кефира относительной свежести, не оказалось. Отец дома особо не ел… Благо, она сама позавтракала в поезде. Захлопнув дверцу, Капитолина достала из серванта два бокала, штопор, и тут её взгляд зацепился за лежащую в закромах колоду карт.         — Ты в покер умеешь играть? — вернувшись в гостиную, полюбопытствовала она.        — Умею, — без колебаний ответил Миша.        — Научишь? — она, положив тарелку на середину стола, выставила бокалы и отдала ему штопор, а также колоду.        С глухим хлопком выдернув пробку, Миша наклонил бутылку над хрустальными стенками, и багровая жидкость, впитав холодный отблеск московского полудня, причудилась пурпурной. Капитолина читала о винах, но никогда не умела пить — чего стоит тот недавний случай, когда она чуть было не захлебнулась шампанским в Мариинском театре перед Романом Александровичем… Тем не менее, она, чуть ли не позируя, скорее, перед самой собой, подхватила ножку и покрутила; принюхалась, а затем сделала глоток. Да уж, не то вино, почти два бокала которого она ещё вчера неспешно выпила, сидя напротив Романа Александровича.        — Я не то чтобы отличный игрок…       — Неважно.        Кивнув, Миша принялся тасовать карты, а Капитолина мельком задумалась о музыке, но решила, что включить проигрыватель — значит, создать некий тон, которого она как раз избегала. Хмурясь так, что на переносице порой образовывалась складка, Миша говорил и показывал карточные комбинации. Наверное, и сам не всё помнил… Но, в конечном итоге, суть она уловила.        После, перекинувшись в «дурака», Капитолина начала намекать, что пора бы Мише уже отчаливать.        — Давай ещё по бокалу?       — Нет. Мне нужно репетировать.        — Может, ты хочешь есть? Я могу добежать до кафетерия.        — Не стоит.        Очевидно уяснив, что «свидание» их окончено, Миша, погрустнев, направился к прихожей. Капитолина поблагодарила его, однако, обнять не позволила, по-дружески прихлопнув по плечу. Вручила вторую — непочатую — бутылку, и, наконец, Миша ушёл. Закрыв дверь, Капитолина опёрлась о неё спиной и, сомкнув веки, глубоко вздохнула. Из дверных проёмов на паркет анфилады легли полоски золотистого свечения — вопреки её ожиданиям, выглянуло солнце.        Наведя порядок на столе в гостиной, Капитолина принялась музицировать. Забыв о голоде, о времени, она прерывалась лишь на то, чтобы перелистнуть ноты.        Когда солнце уже село — Капитолина отложила виолончель и, вернувшись в действительность, на негнущихся ногах проковыляла на кухню. Всё тело затекло. Она плеснула вина в бокал и вновь уселась в гостиной. Радиола посверкивала в тёплом полумраке, и она, поведя плечами да глотнув вина, решила что-нибудь поставить. От классики жужжало не только в ушах, но и в мозгах; тяжёлого, вроде Наутилусов, не хотелось, так что она достала альбом «Стиляги из Москвы» группы Браво. Игла зашуршала по винилу, а после помещение заполнилось переливами блюзовой мелодии.        «Дай мне этот день, дай мне эту ночь,       Дай мне хоть один шанс,       И ты поймёшь:       Я то, что надо», — бархатисто мурчал Сюткин.       Капитолина растянулась на диване и запрокинула голову, уставившись в высоту потолка. Ужасно захотелось есть. И спать.       Стрелки массивных напольных часов стремились к шести вечера. В целом, она вполне может спуститься и купить что-то… Но музыка и слова принялись перемешиваться в её голове, а веки — стремительно тяжелеть.       «Ты не уснёшь,       Пока я рядом»…       Сон был сладким. Ей снился заснеженный Петербург, причудившийся совсем светлым и сказочным. Бокал, стенки которого хрустально поймали отблеск солнечного луча — он разноцветным калейдоскопом прильнул к белоснежной скатерти. И почувствовался знакомый жар возле плеча. И кто-то что-то сказал… что-то ласково-тёплое…        — Напилась? — эхом прогрохотало на весь ресторанный зал.        Капитолина резко села на диване и заморгала. Очутилась она в гостиной, которая чуть закружилась перед глазами. Игла глухо скрипела по пластинке. Над Капитолиной всей внушительной величиной роста возвышался отец.