Он хотел бы в рай

      Сердце забилось чаще. Отец всегда нагонял на неё некий трепетный страх, но сейчас от него буквально веяло волнами гнева. Зря она это затеяла… Но идти на попятную было поздно. По крайней мере, определённого эффекта она добилась.        — Сам будто трезвый сейчас, — она встала и потёрла глаза.        Окружающая обстановка стала совсем чёткой. Крылья прямого, выразительного носа раздулись, когда отец, на мгновение прикрывший веки, сделал глубокий вдох.       — Ты превзошла саму себя. Хотя, учитывая твои предыдущие достижения, это было несложно, — ледяным тоном отчеканил он.        — Я чуть с голоду не померла. А ты ходишь где-то… ещё и оскорбляешь меня.        — И поэтому ты решила залить горе вином?       — Может быть. Тебе какое дело? — огрызнулась Капитолина, и голос её сорвался, а потому она чуть прокашлялась. — Ты замечаешь только то, что я сделала не по-твоему. Тебе всё равно на меня и на мои достижения, так не лезь ко мне лишний раз…       Ожидая пощёчины, она отвернулась и прикусила изнутри щёку. Он никогда не бил её, но Капитолина из раза в раз опасалась, что это случится. И всё же отец перехватил её запястье, крепко то сжал и заставил смотреть на себя. Силы Григорий Павлович был недюжей — ком подкатил к горлу, и Капитолина попыталась выкрутиться, но он лишь встряхнул её и склонился.        — Я тебе историю расскажу. Сказку, так сказать, на ночь грядущую. Страшную, — тёмно-голубые глаза смотрели в упор, а зрачки сузились и почудились Капитолине острыми. — У моих знакомых была двоюродная сестра. Хорошая семья, все в номенклатуре. Строгих правил, так сказать, пускай и в меру. Однако хотелось свободы и взрослой жизни, вот и начался у неё бунт — запила. И запила так, что в тридцать лет померла. Боролись с этим, боролись, даже замуж выдали. Но никто не вытащил её: ни родители, ни муж.       История эта вспыхнула перед глазами так ярко, что по пояснице побежали мурашки. Разумеется, её реакция не осталась незамеченной, и лицо отца вновь как бы окаменело, превращаясь в бесстрастную маску — только взгляд оставался пронзительно-испытующем. Он всё понял, понял, почему она устроила это, и сейчас просто ждал, когда она озвучит это самостоятельно.         — Пап, да я выпила бокал и два глотка. Мы с Мишей сидели, — Капитолина всхлипнула. — Я лишь хотела, чтобы ты…        Он отпустил её руку, и она, по инерции рухнувшая обратно на диван, тут же растёрла кисть.        — Вот дятел…       — Не виноват он… Это я его попросила.        — Но всё же, что за восстание? — он, заведя руки за спину, прошёлся по комнате. — Зачем устраивать сцены? Взрослой себя ощутила? Решила, что надо мной можно смеяться?       — Пап… — она поджала губы и отвернулась. — Ты не ограничиваешь мою свободу, я просто хотела, чтобы ты обратил на меня внимание… Хоть как-то.       Вздохнув, Григорий Павлович сел рядом и, почесав высокий лоб, весь переменился. Капитолина осторожно покосилась на него: в уголке его рта залегла как бы скорбная складка. Прошла минута, две, тишина стала вязкой, но вдруг он слегка прихлопнул себе по коленям и вновь поднялся.        — Пойдём. Я принёс ужин.        Она быстро разогрела принесённую отцом еду. Форель, цыплёнок, гребешки, запечённые овощи — в общем, всё то, чем по особым случаям кормили в ресторации при ведомстве, где отец служил.        — Точно с Мишей была? — он прищурился. — Или познакомилась с кем?       Ищейка… Всегда будто чувствовал ситуацию со всех сторон и вглубь. Впрочем, как обычно. Профессиональное, что уж тут скажешь. Она подобралась и постаралась выглядеть как можно более невинно.        — Ни с кем, — она подцепила вилкой кусочек красной рыбы. — Мне было одиноко, и я решила, что с ним хоть поговорить можно.        — Ну, хорошо, — он коротко, но с одобрением кивнул. — Взрослая. Давай, наливай. А то в одиночестве всё же налила себе «пару глотков».        — А я не в одиночестве. Я в компании с великими композиторами. И просто артистами, — произнесла она мягко, стараясь разрядить обстановку.        — Это тётя Соня тебя умностям таким научила?       — Сама научилась.       Они допили купленное Мишей вино. Капитолина уточнила, что за повод потребовал его на место службы в воскресенье, и отец кратко рассказал, что у начальника день рождения, да и тот на радостях оповестил, что собирается поделиться парочкой новых звёзд для погон Григория Павловича.        — Поздравляю, — она подпёрла подбородок кулаком и другой рукой покрутила бокал за ножку.        — Пока не с чем. Он в подпитии добр.       — Ты этого, в любом случае, заслуживаешь, — ободряюще заверила она, но в ответ он лишь неопределённо махнул рукой.        — Завтра в консерваторию?       — Ага…       — Усердно занималась в Ленинграде?       — Достаточно.        Если честно, не так уж и усердно, больше всего — в заключительный день её пребывания там. Немедленно и непрошено вспомнилась причина. Капитолина попыталась отмахнуться от возникшего в уме образа Романа Александровича, но потерпела поражение. Он сам оставил номер, значит, если она пожелает, то встреча и её музыка — вновь — станут неизбежностью. Но вряд ли стоит встречаться с ним, пускай этого она желала с неукротимой иррациональностью. Лучше ограничить себя и свои сумасбродные порывы. Просто бы узнать о нём побольше, а потом, быть может, вырезать из какой-нибудь газеты его фотографию, чтобы тайком вспоминать примечательные черты и приятное времяпрепровождение — этого ей хватит. Ведь должна же быть хоть одна напечатанная фотография, раз он состоятельный продюсер? Нужно будет уподобиться Роману Александровичу и побольше просматривать прессу… В Петербурге же наверняка имеются газеты с новостями о кино.        Призадумавшись, Капитолина взвешивала «за» и «против», чтобы озвучить образовавшийся в уме вопрос, схожий с тем, что она задала тёте Соне в канун Рождества. И пускай это будет немного глупо, пускай отец уже что-то почувствовал, потому как спросил про предположительное новое знакомство, однако, она решила, что, как бы то ни было, любопытство — не порок.        — Пап, у тебя в Петербурге много приятелей?        — Зачем тебе? — он отложил приборы и побарабанил пальцами по столу.        — Да так. Я там никого, кроме Сони, особо не знаю…       — Ну, ты осведомлена, что мой коллега по Германии сейчас при мэрии работает.       — Ты про моего крёстного?       — Да-да, про него. С ним только и дружу из местных. С другими, понятное дело, знаком, но не общаемся.       Ясно. Только те, кто по долгу службы… Что ж, можно повести себя более прямолинейно.        — Много сейчас там фильмов снимают?        — Снимают что-то. Я не понимаю сути диалога.        — Да вот хотелось бы музыку для кино писать. Ты, может, каких продюсеров знаешь? Или друзья твои знают?        — Тебе ещё учиться, — он нахмурился. — Какая ещё музыка для кино?        — Это так, на будущее, — отмахнулась Капитолина. — Но все говорят, что я подаю надежды.        — А почему в Ленинграде-то?        Действительно — почему? Капитолина судорожно пыталась подобрать оправдание, при этом — не выдав волнения. К счастью, оправдание быстро придумалось.         — Да там как-то больше… ну, больше классическая подойдёт, что ли.        — Мрачно там, Капа. Опаснее для тебя, чем тут. Давай я лучше о московских киноделах порасспрашиваю?       Ну вот…        — Не к спеху. Но спасибо. Убрать посуду?       — Я сам. Иди-ка ты в ванну и спать.        Пожелав отцу спокойной ночи, Капитолина с удовольствием легла в ванну. Надо же, после поезда она всегда бежала в душ, а тут сперва Миша смешал все карты, а после… после она убегала от собственных размышлений посредством музыки. Она долго лежала в воде, натираясь ароматным импортным мылом, пока не постучал отец с вопросом, не уснула ли она. Быстро смыв шампунь с волос и укутавшись в махровый банный халат, она выглянула, но никого не обнаружила: видимо, отец, уставший её ждать, решил ограничиться душем, который был смежным с гостевой спальней.        Утром её разбудила уборщица Галина, милая женщина лет шестидесяти, но бодрая и, признаться, со странностями. Под эти самые «странности» в виде разговоров с самой собой Капитолина и собиралась на учёбу. Отец, как оказалось, уже отбыл на службу.        Миша, при форме, встретил её у подъезда, и на сей раз она позволила ему помочь с виолончелью. Был он молчалив, видимо, Григорий Павлович успел отвесить ему по фуражке за вчерашнее. Но, должно быть, несильно, в виду того, что, судя по всему, всё же не вычёркивал Мишу из списка потенциальных женихов для Капитолины.        Во время непродолжительной поездки она, дабы преуменьшить неловкость, говорила о погоде, о музыке, об учёбе — в общем, обо всём, чтобы хоть как-то сгладить острые углы. Миша поглядывал на неё взглядом недокормленного щенка и всё кивал, кивал, кивал… И Капитолина в очередной раз пожалела, что не могла его любить. Он добрый, из прекрасной семьи, и его ждёт большое будущее, если, конечно, он не задурит на фоне её безответности. Подобные истории случались ведь… Она так надеялась, что мозгов у него хватит для того, чтобы отбросить глупые сентименты.       Хотя сама была не лучше. Её глупые сентименты по отношению к Роману Александровичу, взрослому, женатому человеку, были даже хуже влюблённости Миши. Потому что сама зачем-то едва ли не влюбилась в него, по сути — первого встречного.       Учебный день проходил лениво, так сказать, «на распевке», что у студентов, что у преподавателей. После праздников все собирали себя в кучу особенно неспешно, то и дело отвлекаясь на болтовню. Во время перерыва Капитолина даже вышла покурить с однокашниками, и её приятельница из группы, Лиза, всё заставляла её попробовать сделать затяжку, но Капитолина отказывалась. Хватило и вчерашнего почти незаконного возлияния. Лиза, морща по-смазливому вздёрнутый носик и поправляя прямые золотые локоны, проворчала, что Капитолина чересчур скучна.        — Я не скучная, — она поёжилась от холода. — Я просто не хочу.       — Ты не тусуешься, не пьёшь, не куришь. Чем вообще ты себя развлекаешь? В куклы играешь?        Вот тебе и интеллектуальные люди, музыканты высшего сорта, потому что Консерватория, потому что «голубая кровь»! По правде, Капитолина всегда была молчалива и ни с кем особенно открыто не общалась, но теперь, после этого ехидного «в куклы играешь?», ей захотелось доказать, что она — не белая ворона. И, уж тем более, не ребёнок.        — Я играю в покер, — подняв подбородок, заявила она.        — В покер? — удивился Данила, контрабасист, а, по совместительству, бойфренд Лизы. — Вот это новости.        — Да. В покер. И очень хорошо, — придумала она.        — Хм… — Данила, перехватив зажимаемую меж жилистыми пальцами сигарету, почесал подбородок. — У меня есть друг, он настоящий гений. Может проверить твои навыки.        Удивительно, но не колебалась она ни секунды прежде, чем уверенно согласиться. В любом случае, игра в покер однозначно не сложнее занятия по сольфеджио, которое маячило впереди. А там уж с преподавателем не забалуешь — Валерий Васильевич непреклонен и неуступчив.        — Любопытно. Тогда давайте устроим игру. Предки уедут на дачу, так что зову к себе на выходных,  — своим глубоким баритоном объявил он, оглядев её, Лизу и ещё троих собравшихся, а затем, сверкнув глазами, добавил: — Капитолина будет всех оставлять с носом.  

***

      Отпроситься у отца было на удивление нетрудно: по большей части из-за того, что она наплела, мол, Данила — молодой человек её подруги Лизы, у него день рождения и отклонять приглашение нетактично. Чтобы не приходить в гости с пустыми руками Капитолина обычно покупала конфеты, но сейчас взяла целый торт для убедительности. Правда, Миша строил из себя саму подозрительность, когда по просьбе Григория Павловича отвозил её до дома Данилы, находящегося на Проспекте мира неподалёку от ВДНХ.       — Я подожду здесь, — объявил он, когда они вышли из автомобиля.        — Миш, ты можешь ехать по своим делам. Я попрошу телефон и позвоню тебе за полчаса…       — Нет.        — Почему ты такой мнительный? — вопросила она, и в полумраке двора, пускай и посеребренного снегом, его лицо показалось ей суровым. — Ничего со мной не случится. Я всех там знаю!        — Я не мнительный. Я осторожный. А вот ты темнишь.       Она была готова поспорить, что он не просто выполняет распоряжение Григория Павловича. Он ревнует и всё время будет глядеть в окна, гадая, за которым из них находится квартира Данилы. Впрочем, это исключительно его дело.        — И ничего я не темню, — она поджала губы. — Ладно. Делай, что хочешь.        В прихожей её встретила Лиза и повела вдоль коридора, кратко объясняя, где что находится. Квартира родителей Данилы была куда меньше их с отцом, но Капитолину поразило, сколько она умещает в себя людей. Было человек пятнадцать, пять из которых она знала по Консерватории. Они дошли до гостиной, где действительно стоял круглый стол, а на нём — карты и даже фишки. Магнитофон активно и ритмично пел последними зарубежными хитами.       — О, а вот и наша капитанская дочка явилась, — Данила, держащий в руках бутылку пива, поднялся с дивана и подошёл к ней. — Даже с тортом, надо же! Это по какому поводу такая закуска к пиву?        Смутившись, Капитолина вручила ему торт, и тут Данила, приобняв её за плечи, подтолкнул в гостиную.        — Ребят, — гаркнул он, и все разговоры стихли. — Кто не знает, это — Капитолина, одногруппница Лизы. Капитолина, это — ребята. Ну, сами по ходу дела познакомитесь.        Она уселась на притащенный с кухни стул, который примостили у дивана, потому что сидеть на разложенных по полу подушках, как смешливо выразился Данила, ей «не по статусу». Было неуютно, однако, в конце концов, она, опомнившись, согласилась взять бутылку пива, дабы не выделяться из коллектива. Иначе зачем ей было сюда тащиться, да ещё и привирать отцу?       По итогу, она буквально выжимала из себя слова, когда к ней кто-то обращался, но получалось с переменным успехом. Через двадцать минут, теребящая неприятно покрывшуюся конденсатом бутылку, из которой не было отпито ни глотка, Капитолина уже готова была потихоньку начать откланиваться, сославшись на внезапный приступ мигрени. Но тут встрепенулась — распахнулась балконная дверь, и вместе с прохладой да невесомым запахом сигаретного дыма в гостиную явился невысокий молодой человек очень интеллигентной наружности. Волосы его были чуть удлинёнными, лицо вытянутым, нос по-гречески прямым, и весь образ его буквально требовал завершения в виде очков. Облачён он был в светло-коричневый классический костюм, что несколько выбивалось из общей колеи: почти все здесь были одеты в джинсы и модные свободные кофты. Из девчонок Капитолина была единственной, кто нацепил платье… Заприметив новое лицо, этот молодой человек подошёл к ней и протянул руку.       — Валя.        — Капитолина, — она пожала его прохладную ладонь.        — Приятно. Откуда знаете Данилу? — он присел на подлокотник дивана.        — Учимся вместе.       — Вон оно что. Он про вас не рассказывал, хотя часто упоминает учёбу и однокашников.       — В таком случае, может, и рассказывал.        — Нет. Я бы запомнил имя.       — Да я как-то… — она осеклась. — Не особый любитель громких собраний, если честно. Зачастую как раз в стороне.        — Я тоже, — он пожал худощавыми плечами, угадывающимися под тканью пиджака. — Но тем лучше. Тише будешь — дальше уедешь.       Прозвучало впрямь неоднозначно. Чудной персонаж, ещё и на «вы» обращается, хотя вряд ли он сильно старше. Странно, что он находится здесь. Впрочем, ему, должно быть, тоже показалось странным её нахождение в этой квартире.        — А вы откуда его знаете?        — Как-то сидели в участке. Почти сутки, — как ни в чём не бывало откликнулся Валя. — Там и познакомились.       — В участке? — ошарашено переспросила Капитолина. — Но почему? Никогда бы не подумала… По вам не скажешь, что вы — нарушитель общественного порядка…       — Вижу, вы познакомились, — раздался голос Данилы, вошедшего в гостиную с новой порцией пива. — Готовы к покеру?        Он протянул одну бутылку Вале, но тот в отрицании мотнул головой.       — Ах да, гении не пьют перед первой игрой.       — Вот поэтому и загремел, — чуть склонившись, шепнул Валя. — Я сорвал целый куш в казино, это не понравилось местным, решили меня проучить. А Данила просто по пьяни буянил.       Тем не менее, Капитолина изумилась ещё больше: этот человек, похожий, скорее, на поэта-символиста, — тот самый игрок?! Валя уже приосанился и, сцепив пальцы на коленях, пригласил всех желающих к столу, а после попросил сделать музыку потише. Некоторые возмутились и вышли на балкон курить.        Пускай, дабы с разбегу не рухнуть в грязь лицом, она и приобрела пару пособий о покере и за несколько дней даже успела их более-менее изучить, но всё равно нервничала. Капитолина коротко огляделась в поисках поверхностей, которые могли бы отразить её или чужие карты, но таковые не обнаружились. За столом собралось пятеро, двое из которых были явно навеселе, и их эмоции, как только они получили карты, сразу стали ясными. Данила лишь дёрнул чёрной бровью. Лицо Вали стало абсолютно непроницаемым и статичным, словно фотография на паспорт. Один незнакомый парень исполнял роль крупье. Первый раунд играли на пиво.        Комбинация у неё, в самом деле, собиралась неплохая, но никто не пасовал по мере открытия общих карт. Начались торги… И тут Капитолина повышала вслед за Валей и Данилой. Но Данила, в итоге, пасовал после двух других игроков.       Немигающий взор Вали долго скользил по лицу Капитолины. И вдруг он улыбнулся.       — Повышаю.        Точно — у него одна из лучших комбинаций, уж очень уверенным он сделался под конец. Она, испугавшись, пасовала. Вскрылись. У Вали оказалась одна из самых слабых комбинаций — две пары. У неё — флеш… Данила обречённо поплёлся было за ящиком пива, но Валя его осадил.        Играли ещё почти час — уже на деньги. Капитолина никак не могла раскусить Валю и дважды, когда карта шла, повышала до последнего, но его комбинации оказывались сильнее. А когда карта, по её мнению, совсем не пошла — она пасовала одной из первых, и Валя выиграл с двойками… После этого он поднялся из-за стола и, направившись к балкону, жестом поманил Капитолину.        Выйдя на остекленный балкон, она чуть поёжилась. Валя прислонился спиной к стене и поглядел вдаль, но вид открывался лишь на соседние дома. Капитолина всё ожидала, что он скажет что-то, хотя бы закурит и приличия ради предложит ей, однако, он сохранял задумчивое безмолвие. Тусклый свет фонаря желтоватой полоской очертил его профиль. За окнами плавным вальсом кружились крупные хлопья снега. В гостиной вновь загудела громкая музыка. Она начала замерзать.        — Вы никогда по-настоящему не играли в покер, не так ли? — вдруг раздался его тихий, чуть приназаленный голос.        — Нет. До этого дня — никогда.        — У вас есть потенциал. Вы внимательны и умеете контролировать мимику. Но у вас пока отсутствует твёрдая уверенность в себе, — его почти бесцветные глаза блёкло сверкнули. — Я могу научить вас.        Нужно ли ей это, даже несмотря на то, что, как обозначил профи, у неё и имеется потенциал? Одобрит ли отец подобные уроки? Он и за «дурака» пару раз её журил. Хотя… стоит признать, она способна оставить его в неведении. А вот перспектива выиграть контрамарки в царскую ложу Большого театра, как это сделал Роман Александрович — в Мариинский, весьма прельщала. Капитолина мотнула головой: это что, азарт? Тогда точно — была не была!       — Если вас это не затруднит, то я буду вам благодарна, Валя.       — Меня — нет. Сейчас мало достойных конкурентов. Хочу воспитать себе такого, — он усмехнулся и полез в карман, достал оттуда деньги и отсчитал ровно столько, сколько она проиграла. — Возьмите.       — Нет-нет, — запротестовала Капитолина. — Это же ваш выигрыш.       — Мой. И пускай вы меня несколько удивили — ваши условия всё-таки были неравными в сравнении с другими игроками. Я настаиваю.        — Раз вы настаиваете… Но я искренне считаю, это не совсем честно. Я играла по своей воле и проиграла.       — Урок номер один: в покере «честность» — понятие условное, — он вновь кратко вгляделся в окно. — Давайте вернёмся в квартиру.        Свой домашний номер она не дала, но взяла Валин, мимолётно подумав о том, что и впрямь пора заводить телефонную книжку. Обещала позвонить завтра в два. На этом и распрощались.        И, выйдя на улицу, она вспомнила, что вот-вот наступит пятнадцатое число, а значит, День рождения Романа Александровича. Стоит ли позвонить ему завтрашним вечером? Капитолина сомневалась. Листок с его телефонным номером на всякий случай лежал в прикроватной тумбочке, пускай Капитолина и запомнила каждую цифру…

***

      Снег огибал веранду. Сигарета тлела меж его пальцами. Он перевернул шампур. Морозный воздух, смешанный с дымом от мангала, ударил в ноздри, и Роман Александрович, чуть отойдя, затянулся. Он не любил сигареты, но сигариллы закончились: придётся заказывать.       Людей вокруг него собралось не так много, но однозначно больше, чем ему сейчас хотелось. Ира уже несколько дней дулась. Сил практически не было. А ведь ещё всю ночь и весь завтрашний день надо исполнять роль, мать вашу, виновника торжества!       Они с Толиком занесли шашлык. Все расселись за столом в зале — свет огромной хрустальной люстры бликовал в наполненных фужерах и бокалах. Поздравления с праздником не начались, ведь ещё не пробила полночь, но тосты уже поднимались за его родных и близких, за новый дом, и Роман Александрович сдержанно улыбался, потягивая скотч. Пришли музыканты, заняли место недалеко от большого мраморного камина, у стоящего в углу рояля, и принялись настраивать инструменты. Гости смеялись, разговаривали, а Роман Александрович отстранённо наблюдал за тем, как пальцы виолончелистки перебирали струны. И, наконец, полилась музыка. Он мельком поморщился и перестал глядеть на виолончелистку: не было у неё того изящества, которое пропитывало каждое движение Капитолины Григорьевны. Он не то чтобы знаток, но отчего-то ужасно захотелось, чтобы здесь звучала именно её игра. Чтобы она чудом оказалась в этом времени и пространстве. Она вообще всем видом своим и звучанием походила на гармоничный ансамбль, на идеальную рифму, на безукоризненный танец.        На его плечо легла ладонь, а вместе с ней — ушли эти размышления. Повеяло цветочными духами — это Ира склонилась к нему.        — Рома, если ты будешь продолжать строить из себя униженного и оскорблённого по поводу и без, то тогда иди, поспи и возвращайся после полуночи, — с натянутой улыбкой прошептала она.       Он поглядел в голубые глаза, затем встал, разомкнул её пальцы, сжимающие хрустальную ножку фужера, отставил тот на стол и протянул ладонь, приглашая на танец. Она хмыкнула, но приглашение приняла. Вслед за ними закружились и другие гости, кроме Жени и его дамы — она вообще была бледна, не пила и особо не ела. Что ж, Жене следовало бы скорее сыграть свадьбу, ведь предложение он уже полгода как сделал…       — Что у тебя случилось, Ром? — Ира чуть покрепче сжала его пальцы.       — Ничего. Всё прекрасно. Правда.       — Ты сам не свой. Это же твой праздник… почему на тебе лица нет?        — Ириш, — он крепче обнял её, переступая ногами в такт музыке. — Веселись, пожалуйста. Обо мне не переживай.        Мелодия прекратила. Ира погладила его по щеке и мельком поцеловала в губы. Вернулась за стол, начала переговариваться с женой человека, которого Роман Александрович не то чтобы горел желанием видеть, но взыграла дипломатия: у них намечается очень прибыльное дело. Он вздохнул, поправил лацканы пиджака и, залпом осушив стакан скотча, вышел на улицу. Прикурил. В голове вновь возник странный диссонанс, мысли путались, и он цеплялся за что-то конкретное, но не мог выцепить ничего, кроме облика Капитолины Григорьевны с виолончелью, и ужасающей думы о том, что он не любит Ирину так, как любил доселе, ведь, когда они танцевали, он не мог избавиться от ощущения холодка, притом — взаимного. Что-то было не так. Что-то было не то…       Придя в тепло, он чуть опьянел. Стало повеселее: праздник набирал обороты с каждой минутой. Он отлучился, чтобы проведать Катюшу: в малой гостиной под присмотром гувернанток играли дети. Дочка несвоевременно вспомнила про пони — а ведь он, заведомо переговорив со специалистами, уже подыскал подходящий вариант. Только вот деньги отвезёт в понедельник… И как раз возьмёт с собой Катюшу.        — Будет тебе пони, — он поцеловал её в щёку. — Потерпи два дня.        — Правда? — глазки её округлись.       — Правда. Я же обещал.        — Спасибо, — она крепко обняла его. — Я тебе подарок утлом подарю, да? А то спать скоро…       Кивнув, он улыбнулся и покинул гостиную. Вернулся в зал: на смену классической музыке пришла современная, и вслед за певцом уже изрядно подвыпившие гости начали петь. Роман Александрович сел на свой стул и, наблюдая за всем этим, тоже порой подпевал себе под нос. Ира танцевала, и он не смог сдержать очередную улыбку. Как же они безумствовали в своё время… Воспоминания пронеслись перед ним, и сердце на миг сжалось. Опять это липкое, вязкое чувство, что жена больше его не хочет, а самое паршивое — что он её тоже. Неужели всё развалится? И будут они жить, как соседи?        Тем не менее, когда празднование завершилось, — около четырёх утра, — часть гостей уехала, часть легла по гостевым, Ира пришла в их спальню. Роман Александрович только вышел из душа, веки слипались, но она распахнула шелковый халатик, под которым ничего не оказалось. Сон как водой смыло. После её возвращения из Парижа они не спали в одной кровати. Но тут…       О, сейчас он хотел её. Конечно. И она, оказывается, хотела его не меньше. То ли это был алкоголь, то ли пресловутая страсть, а, может, всё вкупе, но она уже давно не была столь жадной. Он, сжимающий её бёдра, пока она была сверху, прикрыл глаза, но тут стоны её смешались, доносясь лишь неясными отзвуками до его сознания. Стало стыдно, но на мгновение он задумался совершенно не о том. Точнее, не о той. И закончил…       — С Днём рождения, дорогой, — промурлыкала Ира, скатившись с него на подушку.        Отдышавшись, он не посмел взглянуть в её глаза. Что за наваждение, право слово? Он видел и знал множество красивых женщин, но никогда ни одна из них не возникала в его уме в подобном контексте, пока он был с женой. А Капитолина Григорьевна… чем же она так его зацепила? Он не хотел раздумывать об этом, не имел никакого права. И чтобы избежать этого — поскорее попытался уснуть.        Собрались все ближе к обеду, и празднование продолжилось. Вечером вынесли огромный торт, и он, смеясь, вместе с Катюшей задул свечи. И даже совершенно по-детски загадал желание.        Ближе к девяти вечера Роман Александрович провожал потихоньку разъезжающихся гостей. И вдруг зазвонил мобильник. Он, велевший не беспокоить его до понедельника, нахмурился, но трубку поднял.        — Слушаю.        — Роман Александрович? — раздался знакомый голосок на том конце провода.        Всё внутри сделало кульбит. Он, махнув Стасу, чтобы тот оставался за главного, отошёл от крыльца и коротко кашлянул.       — Капитолина Григорьевна, здравствуйте.       — Я надеюсь, не поздно?        — Нет-нет. Всё в порядке.       — Я просто хотела поздравить вас с Днём рождения, — она тоже прочистила горло: видать, волновалась. — Будьте счастливы, здоровы, успешны. В общем, всего вам, всех благ, ярких воспоминаний, путешествий, любви…        Осекшись, она умолкла, и тишину прерывало лишь шуршание связи. Тем временем губы его сами собой растягивались в полуулыбке, и он никак не мог это контролировать.        — Спасибо вам, Капитолина Григорьевна. Вы не представляете, как я рад вас слышать. Как вы поживаете?        — Замечательно.       — Как ваша виолончель?       — У неё тоже всё чудесно, — раздался её тихий смех. — Ежедневно выгуливаю её в Консерваторию.        Значит, всё же московская Консерватория. Он вдруг решил, что ему просто необходимо разузнать, как часто она проживает в Петербурге, однако, Капитолина продолжила разговор:       — Вы как? Отмечаете?        — Со вчерашнего дня. Уже устал праздновать, если честно.        — Ну, тогда лучше отдохнуть, — улыбка звучала в её тоне.       — Успею. Откуда звоните, кстати?        — Из телефонной будки.       А по домашнему, значит, не звонит. Всё любопытнее и любопытнее…       — Почему не возьмёте себе мобильный?        — Не знаю… Не хочу пока.       — Это практично, — со значением отметил он. — Вы могли бы звонить кому угодно и когда удобно.        — Знаю. Но просто… — она вновь замолчала. — Дорогое это удовольствие.       — Вы производите определённое впечатление.       — Какое же?       — Скажем так: небедного человека.       — Радует, — в интонациях её звучала полуулыбка. — Но я и безработный человек.       Да уж, действительно любопытно, кто она такая? Дочь коммерсанта? Какое это имеет значение… Только вот скользнувшая липкая дума о том, что она — пассия какого-то влиятельного — неважно, в какой сфере — человека, заставила ненароком сжать челюсти и нахмуриться. Он быстро одёрнул себя.       — Какая всё же вы таинственная, Капитолина Григорьевна, — с доброй насмешкой протянул он. — Но хоть позванивайте мне из этих ваших телефонных будок, что уж там.       — Я боюсь вас отвлекать, Роман Александрович.        — Если будете отвлекать — я просто не смогу взять трубку. Логично?        — Логично, — согласилась она.        — Когда собираетесь в Петербург?        — В начале марта, наверное… Пока не могу сказать.       — Что ж, сообщите, когда всё прояснится, — он сделал паузу, но Капитолина не спешила что-либо говорить, а потому продолжил: — Я всё вспоминал вашу игру. Знаете, после вашего выступления иная музыка звучит как-то пресно.        — Не смущайте меня.        — Ну, я не против немного вас смутить, — выдал он, и тотчас перед ним возникло её слегка разрумянившееся лицо.       — Роман Александрович…        Он практически осязал соприкосновение собственных пальцев с нежной, немножко горящей из-за того самого смущения кожей. Впрочем, иллюзия рассеялась, когда его окликнули: гости, окружённые огнями фар заведённых авто, ожидали его, чтобы попрощаться.        — Капитолина, мне нужно идти. Я буду ждать вашего звонка. Не стесняйтесь, пожалуйста.        — Да… хорошо, — голос её дрогнул. — Ещё раз поздравляю. Пусть все ваши мечты сбудутся. До свидания, Роман Александрович.       — Да будет так, — усмехнулся он. — До скорого свидания, Капитолина Григорьевна…         Звонок прекратился. Он глубоко вдохнул и зашагал к парковке. Ему показалось, что на покрытой тьмой улице в моменте выглянуло солнце, и ветер подул точно бы горячий. После разговора с ней стало так сладко, словно он целиком съел торт.        «Или поцеловал Капитолину Григорьевну», — мелькнула шальная мысль.        Он остановился подле вышедшей из дома жены и взял её за руку. Стало прохладно.