Честь и Желание

Боромир зашнуровывал широкие кожаные ремни на новом, только что выданном ему наряде, стараясь привыкнуть к необычному крою. Ткань, тёмно-зелёная и плотная, отличалась от привычных ему туник Гондора — здесь швы были грубее, а орнамент на воротнике обозначал узоры Рохана. Когда Боромир примерил одежду, она села как влитая — Эомер, ростом ненамного выше, подобрал для него свой запасной комплект идеально. Верхняя часть наряда была стянута у талии тонким ремешком, а по краям подола шёл золотисто-коричневый узор, намекающий на излюбленные мотивы лошадей и прерий Рохана. Старую, потёртую тунику и запылённые штаны Боромир сложил в стороне — те служили ему верой и правдой все долгие месяцы, но нуждались либо в тщательной починке, либо в самой настоящей свалке. Нельзя было не заметить, как сильно этот рохирримский наряд отличался от сдержанной элегантности, принятой в Минас-Тирите. Там, в Белом городе, в моде были светлые тона, более тонкая ткань и удлинённые рукава, а здесь — более тяжёлый, тёплый материал, призванный защищать от пронизывающих ветров степи. Привлекали внимание и металлические пряжки, которые, казалось, держали на себе целый пласт истории Рохана. Закончив со шнуровкой, Боромир огляделся. Он находился в просторном помещении, которое в Медусельде теперь именовали «временными покоями» для гостей. Когда они впервые останавливались здесь, им были предоставлены лавки для сна, но теперь те отдали раненым и более нуждающимся. На самом деле это был скорее зал, где прежде, судя по всему, хранились тюки тканей, припасы или стояли запасные лавки и табуреты для пиров. В отличие от дворцовых покоев Минас-Тирита здесь не было отдельных небольших комнат за занавесями: деревянные стены украшали причудливые вырезанные узоры, на полу лежали шкуры животных да несколько разбросанных циновок, служившие им теперь постелью. Кое-где виднелись тяжёлые балки, которые, вероятно, служили основой кровли зала. Только по углам стояли грубо сбитые деревянные ширмы — чуть прикрывающие от чужих глаз те места, где кто-нибудь мог переодеться или привести себя в порядок. За одной из таких ширм сейчас, похоже, сопел Гимли, а неподалёку складывал свой нехитрый скарб Арагорн. Леголас, пользуясь тем, что лёгкий утренний свет заливал комнату, возился с починкой своей экипировки в дальнем углу. Гэндальф куда-то ушёл, вероятно, беседовать о политических вопросах с Теоденом. «Дворец» Рохана, Медусельд, тоже мало походил на знакомые Боромиру залы Минас-Тирита с высоченными сводами из белого камня. Здесь всё было пропитано древесиной: массивные колонны, резные тронные кресла, пол, отшлифованный бесконечными шагами. Повсюду царил мягкий полусумрак, лишь в окнах и узких проёмах сквозь витражи и резные панели пробивались тёплые золотые лучи. Казалось, в этих стенах витала душа народа Рохана — простая и прямая, как сами деревянные балки, и вместе с тем величественная, словно вечный топот копыт по степи. Накануне вечером, когда отряд прибыл в Эдорас, Боромиру хватило времени, чтобы смыть с себя остатки слишком долгого пути и кровопролитных сражений. Вместо привычных каменных терм, как в Белом городе, его ждал небольшой купальный закуток во дворе Медусельда — там стояла пара деревянных бочек, над которыми поднимался пар. Ничего особенно изысканного, но после холодного марша и ночёвок на голой земле возможность откинуться в тёплую воду казалась роскошью. Когда он окунулся в бочку по шею, то чувствовал, как усталость уходит волнами, уступая место покою и почти забытым ощущениям обыденного человеческого бытия. Теперь, одетый во всё чистое и относительно новое, Боромир чувствовал себя почти другим человеком. Со времён осады Осгилиата и собственного отъезда из Минас-Тирита он привык ночевать то в походных шатрах, то на земле или на холодном камне крепостей. Настоящий крепкий сон стал для него не роскошью, а почти чем-то пугающим, словно мозг не знал, что делать с такой передышкой. Но с недавних пор он снова учился спать по-человечески и просыпался с лёгкой, едва уловимой улыбкой на губах. С самой юности, с первых дней службы, когда ещё совсем мальчишкой он впервые столкнулся с жестокостью войны, его короткие минуты отдыха были наполнены тревожными видениями. В то время как полноценный сон, когда он всё же наступал в те тяжёлые дни, был похож на глубокую бездну забвения, лишённую всяких образов и чувств. Поэтому в те редкие моменты, когда измождённое тело позволяло себе передышку — будь то во время пограничных стычек с орками, в которые он вступил уже в шестнадцать лет, или осада, где он прислонившись к полуразрушенной стене пытался придти в себя — его измученное сознание словно мстило ему, выплёскивая наружу самые яркие и болезненные воспоминания: отголоски битв, крики раненых, лица погибших товарищей. Со временем он нашел баланс в своем сознании, с опытом крепла не только его физическая сила, но и умение сохранять рассудок ясным даже в самые тёмные моменты. Он так же припадал к твердой поверхности в момент изнурительного боя, чтобы на минуту прикрыть глаза, но теперь «сны» приносили уже не только мрачные воспоминания, но и яркие образы родного дома, пройденных дорог и встреченных людей. Но всё изменилось в тот судьбоносный день, когда она впервые коснулась его измученной души на заре их марша к Хельмовой Пади. И видимо стала с того момента ярчайшим его событием. С того момента даже в самых коротких мгновениях дремоты он видел её лицо, словно маяк, освещающий тьму его снов. И это были не все изменения, после второй ночи, последовавшей за их великой победой, истощённый разум будто наконец обрёл покой и силы для того, чтобы погружаться в более глубокие, наполненные смыслом сновидения. И тогда в его снах начали появляться яркие картины — величественные башни родного дома, залитые солнцем улицы Гондора и, конечно же, образ самой Эодред, который становился всё отчётливее с каждой ночью. А после признания, сделанного им на второй день их пути в Эдорас, он стал яснее различать грань между сном и явью — реальная Эодред была живее и ярче любых видений, и ему больше не требовалось искать утешения в грезах. И хотя она не дала ему определённого ответа, оставив его в томительном ожидании, само это новое, непривычное чувство согревало его израненную душу подобно весеннему солнцу, наполняя его сны и сердце прекрасными образами. Он не мог отогнать улыбку, вспоминая, как давно не ощущал такой лёгкости наутро. Боромир, поправляя ремни и разглядывая в полутени свои старые сапоги, чувствовал, что ему непривычно, но приятно шагать по деревянным полам, а не по холодному камню. И пусть он скучал по белоснежным башням родного города, здесь, в Рохане, всё дышало особой жизнью, громкой и настоящей. Пахло дымом костров, свежеструганным деревом, конской шерстью и травами из степей, что укутывали подножие холмов вокруг Эдораса. Этот запах уже не казался ему чужим — он впитывал его, как новую часть себя. Перекидывая через плечо походный плащ, Боромир опустил взгляд на стены с резьбой, где были изображены сцены из прошлого Рохана. Быть может, сегодня ему предстоит узнать чуть больше о тех, чью историю он пока воспринимал лишь как союзник. Но прежде всего — он просто рад был вновь ощущать, что находится среди людей, на пороге спокойного времени, когда можно позволить себе нормальный сон и чистую одежду. И, как ни странно, в самой глубине души он благодарил судьбу, что вместо мрачного, сковывающего сознание забытья, теперь его гнал вперёд тёплый свет тихих грёз — о минувшем, о будущем и, не в последнюю очередь, об Эодред, чей образ то и дело всплывал в этих новых, более светлых снах.       — Собрался? — спросил Арагорн. Боромир обернулся на негромкий голос и увидел Арагорна, уже полностью готового к выходу. Его друг едва заметно улыбнулся, наблюдая, как Боромир поправляет тугие завязки новой рубахи. Ткань слегка топорщилась у ворота — непривычное ощущение после мягких, тонких тканей, к которым он привык в Гондоре.       — Да, — коротко ответил Боромир, слегка подёргивая полы рубахи, стараясь, чтобы она сидела ровнее. Он провёл ладонью по вышитому вороту: нитки царапали кожу, но выглядело это всё же было внушительно — серьёзные люди рохиррим не скупились на узоры. Затем, нахмурившись, он потянулся к поясу и неловко закрепил на нём свой меч справа под левую руку — правое плечо, хоть и заживало, всё ещё было слишком слабым для привычного обращения с оружием. Сил хватало, разве что вырезать деревянные фигурки, да и то с трудом. Теперь, протягивая левую руку к эфесу, он ощущал благодарность за то что кто-то из рохиррим отыскал его в груде щебня и оставил в оружейной, где позже обнаружил его и Боромир. Арагорн, наблюдая за эту сцену, вмиг уловил перемену в настроении друга. Но комментировать не стал — лишь кивнул, будто говоря: «Понимаю». Из-за ширмы неожиданно показался Гимли. Его шаги отозвались нехитрыми, но тяжёлыми ударами сапог по деревянному полу. Топор за спиной был аккуратно залоснен, а борода расчёсанной выглядела чуть короче — видимо, утром он решил привести себя в порядок.       — Глянь-ка, — проворчал он полушутливо, окинув Боромира с головы до ног, — а я вижу, даже лоск навёл. Погляди-ка, Арагорн, кто-то тут решил походить на настоящего принца.       — Уж точно не на принца, — отмахнулся Боромир, слегка склонив голову в сторону Арагорна. — Но не буду спорить, чистая одежда — редкая роскошь в последние недели. Гимли хмыкнул и скрестил руки на груди:       — Мне тоже кое-что хотели выдать, но я отказался. Ещё не хватало, чтобы меня наряжали в эти длинные рубахи, словно в мешок из-под овса. При этих словах Арагорн не сдержал улыбки, представив, как гном ощетинился бы в просторной роханской тунике, которая из-за его роста вряд ли могла быть ему впору — даже самая короткая смотрелась бы на нём как длинное одеяние. Но тут же лицо Боромира, которое тоже озаряла улыбка все же посерьёзнело:       — Пора в путь, не стоит заставлять короля ждать. Они все трое, перекинув через плечо плащи, двинулись в общий коридор, где уже слышался шум шагов и приглушённые разговоры. К ним неслышно присоединился Леголас — как всегда, его лёгкая, почти летящая походка не выдавала момента появления эльфа рядом. Впереди лежал путь в Изенгард: Гэндальф настаивал, что сейчас, когда армия Сарумана разбита, самое время поставить точку в этом противостоянии. Король Теоден с племянником, Арагорн, Гимли, Леголас и сам Боромир должны были отправиться вместе с магом. Спускаясь по широкой лестнице в центральный зал Медусельда, они увидели, как солнечный свет, проникающий сквозь высокие окна, заливал просторное помещение мягким утренним сиянием. Этот обширный деревянный зал, построенный в традициях рохиррим, поражал своей простотой и величием одновременно. Массивные деревянные балки поддерживали высокий потолок, украшенный искусной резьбой с изображениями коней и всадников. Вдоль стен тянулись длинные скамьи, а в центре располагался очаг, над которым висели железные светильники. В этом помещении, служившем одновременно и тронным залом, и местом для пиршеств, и повседневной трапезной, сейчас кипела жизнь. У дальней стены возвышался резной трон Теодена, окруженный древними знаменами Рохана. Резные колонны, украшенные традиционными узорами, отбрасывали длинные тени на натертый до блеска деревянный пол, а в воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба. Боромир, уверенно шагая, заметил, как вокруг снуёт испуганная, но притихшая детвора, оставшаяся без семей после битвы при Хельмовой Пади. Тут же находились раненые солдаты, ожидающие помощи целителей, а сёстры Эодред и Эовин хлопотали, готовясь одновременно и к поминальной процессии, и к будущему пиру. Эодред ласково провела левой рукой по белокурым волосам мальчика, который стоял, робко прижимая к груди кусок хлеба, будто не веря, что сможет спокойно поесть. Уловив её движение, малыш поднял на неё растерянный взгляд.       — Eta! — негромко сказала она, поощряя его приступить к трапезе. Мальчик продолжал смотреть на неё, пока не встретил ободряющую улыбку и наконец нерешительно откусил хлеб. Ладонь Эодред медленно заживала, что вызывало смешанные чувства. Хотя отек сошел и кровотечение прекратилось, образовавшаяся плотная корка, затвердевшая от постоянного контакта с воздухом и движений, сковывала каждое движение. При любой попытке согнуть пальцы корка натягивалась, грозя треснуть и возобновить кровотечение, поэтому приходилось держать ладонь почти неподвижно. И можно было сказать, что такая не работоспособность рабочей руки была главной причиной того что она не шла с братством в Изенгард, но это было бы ложью. После разговора с Боромиром и его внезапного признания в ней проснулся самый сильный её инстинкт — бежать. Подобно загнанному жеребцу, беспокойно перебирающему копытами в предчувствии опасности, она пыталась занять себя любой работой, лишь бы не думать о случившемся. Её руки не знали покоя — то разливали похлёбку для раненых, то перевязывали раны, то расчёсывали спутанные волосы испуганных детей. Каждое новое дело становилось спасительным якорем, не позволяющим мыслям вернуться к тому разговору в саду. А мысли словно оцепенели; она даже почти забыла о том, что он взялся сделать амулет — деревянную лошадку для почтения памяти Теодреда. Впрочем, как забыла? Помнила, конечно, только от мысли о неизбежном разговоре, когда он придёт вручать ей поделку, становилось тревожно. Краем глаза она заметила, как входящие в зал мужчины — Леголас, Арагорн, Гимли и Боромир — коротко кивнули им в знак приветствия, но тут же направились к Эомеру и Гэндальфу, которые уже были готовы к дороге и ждали у трона Теодена. Эовин, казалось, совершенно поглощена созерцанием входящих войнов — её рука, державшая тяжелый кувшин, дрогнула, и молоко широким потоком хлынуло через край кружки, растекаясь белой пенящейся лужицей по деревянной поверхности стола.       — Аккуратнее, — всполошилась Эодред, подскакивая к сестре, но Эовин сама уже заметила свою оплошность и смущённо улыбнулась. Отставив кувшин, она принялась вытирать пролитое молоко. Эодред, сдвинув брови, поспешила помочь ей, но при этом невольно подумала, как часто в последнее время сестра витает в облаках. Взгляд Эовин слишком часто останавливался на Арагорне, в котором она видела истинного короля и воина — и если раньше это была просто увлечённость, то теперь стало очевидным восхищением или может даже чем то больше. В последнее время сёстры всё чаще переходили на рохиррим, хотя обычно предпочитали вестрон. Эовин особенно, словно находя убежище в родном языке. Они говорили очень тихо, так что даже стоящие поблизости не могли разобрать их слов.       — Beheald, hú hīe standað, — прошептала Эовин, прижимая кувшин к груди и едва заметно кивнув в сторону мужчин. — Swilc mægð, swilc ēadelborennes…       — Mm, ēadelborennes, — отозвалась Эодред почти неслышно, не прекращая вытирать стол. — Hwīlum bringð þæt ēadelborennes yfele.       — Hwæt segst þu?— Эовин с искренним удивлением взглянула на сестру, понизив голос ещё больше.       — Nānwiht,— поспешно ответила Эодред, поджав губы. — þæt sind þohtas ānfeald.       — Ac þu woldest hwæt … — начала Эовин, но осеклась, заметив, что взгляд сестры скользнул не к Арагорну.       — Nē, ic…— Эодред замолчала, подбирая слова. Потом с наигранным усердием потёрла стол, стирая последние капли молока. — Uton hrædlīcor gefōn on clænsung.       — HrædlīcoR, HrædlīcoR… — вдруг поправила её Эовин, подчёркнуто выделяя твёрдую «р». — Ты слишком мягко произносишь, — пояснила Эовин, наполовину усмехаясь, наполовину вздыхая. Эодред в детстве росла на юго-восточных землях Рохана, ближе к Гондору, где говорили мягче, и даже после всех лет, проведённых при дворе Теодена, в её речи всё ещё скользили интонации вестрона. Впрочем, по большей части это никому не мешало, лишь порой становилось объектом добродушных насмешек.       — Да, «HrædlīcoR…», верно, — эхом откликнулась Эодред, пробуя придать звуку жёсткость, характерную для речевых оборотов Рохана. Ей это удавалось с переменным успехом. Эовин тихонько посмеивалась, видя, как сестра тщетно пытается придать своему «поторопимся» характерный для рохирримской речи твёрдый отрывистый звук. Однако Эодред слишком углубилась в свои мысли и чуть ли не на автомате тёрла тряпкой вымытую уже доску стола. Из-за этой рассеянности она совсем не заметила, как к ним подошёл Боромир. Статный, в свежем роханском наряде, он теперь сливался с обстановкой куда сильнее, чем раньше, и на миг девушке показалось, что перед ней вовсе не Боромир, а кто-то из её братьев: либо Эомер, либо… Теодред. От этой внезапной ассоциации у неё сжалось сердце. Не успела Эодред сориентироваться, как на столе перед ней появилась деревянная фигурка — изящная лошадь, тонко вырезанная из ровного куска светлого дерева. У лошади была изогнутая шея, а передние копыта приподняты, словно она гарцевала на месте. Гриву и хвост Боромир старательно прорезал тонким лезвием, придавая им объём и лёгкость. Казалось, вот-вот вдохнёшь, и фигурка вздохнёт вместе с тобой, настолько живой вышел образ. Его голос, негромкий и сдержанный, застал Эодред врасплох:       — Извините, что прерываю, но я хотел отдать тебе её перед дорогой, — негромко произнёс он, глядя прямо на Эодред. Эодред медленно перевела взгляд с фигурки на Боромира. На мгновение у неё потеплело в груди и одновременно стало холодно: в памяти всплыло, как она сперва сама хотела вырезать подобное в Хельмовой Пади, чтобы почтить брата — память о Теодреде и его свободолюбивом духе. Но её собственная рука, измученная болью и неумением, не смогла справиться с работой.       — Ты… это… уже закончил? — пробормотала она, убирая тряпку и почти машинально прикасаясь к деревянной лошади подушечками пальцев. От тонко резных узоров вдоль гривы у неё внутри что-то сжалось. Он кивнул и, заметив её изумлённо-радостное выражение, добавил:       — Но если хочешь, могу доработать. Только скажи, где.       — Нет-нет, — поспешно ответила Эодред, невольно снова проводя пальцами по искусно прорезанной гриве фигурки. — Всё хорошо. Теперь… моя часть.       — Твоя часть — то есть… придать огню? — уточнил Боромир, вспомнив, что она упоминала о церемонии. Скользнув взглядом по своим ладоням, Эодред подняла глаза на него:       — Не совсем. Сначала нужно как следует подготовить амулет. Она взяла фигурку и приподняла её так, чтобы рассмотреть при свете. Гладкая поверхность словно светилась в полутьме зала.       — Сперва нужно сделать его полым внутри — вырезать небольшие углубления. А в них мы закладываем травы… Она провела пальцем по спинке деревянной лошадки, показывая, где именно придётся подрезать или пробить небольшую полость:       — …лаванду, чабрец, иногда кэрил, — она чуть улыбнулась, упомянув редкую степную травку — Снаружи обмазывают тонким слоем растительного масла и хвоей, чтобы дерево горело быстрее и давало яркие искры. Когда пламя добирается до трав, оно загорается ещё сильнее, раскалывая фигурку на угольки и выпуская ароматный дым. Это символизирует, что душа уносится вместе с ветром, вся боль и печаль исчезают, а память витающая в дыме достигает того, кто покоится за гранью мира. Она умолкла, задержав взгляд на лошади. При воспоминании об обряде, что должна провести для Теодреда, глаза едва заметно потускнели.       — Должно быть очень красивый обряд, — тихо ответил Боромир. — И очень печальный повод.       — Такова жизнь, — тихо ответила Эодред и прижала фигурку к груди. — Но всё равно спасибо, Боромир. Ты вложил в неё душу. В его глазах отразилась тёплая грусть, смешанная с пониманием. Он не стал спрашивать, когда и как она проведёт церемонию — знал, что это слишком личное. Эодред же чувствовала, как что-то давно оцепеневшее внутри вдруг слабо дрогнуло: она будет снова горько плакать, когда сожжёт этот символ Теодреда, но в то же время примет это как часть собственного пути.       — Ладно, — Боромир неловко кашлянул, словно чувствуя неловкость от того, что они оказались в гуще людского шума, а между ними звучали столь личные слова. — Мне нужно идти — мы отправимся в дорогу к полудню.       — Иди, — тихо сказала Эодред, беззвучно поблагодарив его взглядом. Боромир коротко взглянул на девушек, развернулся и двинулся прочь. Ему предстояло покинуть Эдорас и отправиться дальше с товарищами, а воспоминание о её тихом «спасибо» он унёс с собой — как самое дорогое из трофеев последних дней. Когда он скрылся из виду, Эовин, до того «занятая» перелистыванием списков припасов, постаралась сделать вид, что ничего особенного не заметила. Но хитрая улыбка скользнула по её лицу. Эодред же прижала амулет к груди и почти незаметно вздохнула. Пусть тело брата и было предано земле ещё до их отъезда в Хельмову Падь, она всё равно хотела провести этот древний обряд. Эодред не знала, был ли Теодред осведомлён о таких церемониях — они никогда не говорили об этом. Но почему-то ей казалось, что брат мог знать об этой традиции — он всегда был близок к народу и, возможно, сам когда-то видел подобные ритуалы в деревнях. Теперь ей предстояло выдолбить внутреннюю часть фигурки, подобрать правильные травы и объяснить всё остальное народным умельцам, которые помогут на самом костре. И всё это — держа в душе противоречивые чувства к человеку, что подарил ей такой прощальный дар для брата. Эовин, прислонившись к краю стола, наблюдала за тем, как сестра убирает деревянную лошадку в складки своего платья. На лице самой Эовин играла лёгкая, чуть насмешливая улыбка, и Эодред наконец не удержалась:       — Что ты улыбаешься?       — Да так, — протянула Эовин, перекатывая кувшин из руки в руку. — Интересно получается: Гондор всегда берёт своё.       — Что ты имеешь в виду? — Эодред нахмурилась, чувствуя, как в груди поднимается тихое напряжение. Эовин поджала губы, будто обдумывая, как лучше сформулировать мысль.       — Денетор хотел союз с Роханом, — наконец произнесла она. — Кажется, он его получит. Эодред поморщилась, отворачиваясь и делая вид, что внимательно рассматривает рисунок на своей юбке.       — Он хотел союз с благородной «Белой Леди» Рохана, а не… бастардом, — слова сорвались с её губ горько и почти шёпотом.       — Ах вот к чему была твоя ремарка про «благородство», — догадалась Эовин, прислоняясь теперь боком к столу и глядя на сестру исподлобья. Эодред не ответила сразу. Она сглотнула ком в горле и медленно выдохнула, пытаясь успокоить дрожь, что поднялась где-то внутри. Наконец обернулась к Эовин — в её взгляде читалась усталость, но и решимость не прятать правду:       — Даже если Боромир этого хочет, ему будет больно.       — Эодред? — Эовин нахмурилась, уже жалея, что завела разговор. Сестра выглядела такой одинокой в этот миг.       — Там, на равнине, он так красиво говорил — мол, Гондор осуждает, а его сердце нет. — Эодред судорожно сжала тряпку в руках, словно вымещая на ней свою тревогу. — А по итогу… ну представь: приеду я в Гондор, а дальше — он будет нести этот позор, как отец сейчас несёт. А то и хуже… Гондор с их чопорностью может «четвертовать» собственного капитана, забыв про все его заслуги.       — Он сильный, — негромко возразила Эовин, делая шаг ближе и осторожно дотрагиваясь до плеча сестры.       — А люди жестоки, — резко ответила Эодред, отвернувшись к окну и приподняв край занавеси. Оттуда сквозь деревянные ставни лился свет, освещая её пепельные волосы. — Он видит красивую картинку своих грёз и не желает видеть правды — ровно как и ты, когда смотришь на наследника Исильдура… Эовин вздрогнула, словно от пощёчины. Кувшин в её руках оттягивал руку, и она осторожно поставила его на стол, боясь расплескать остатки молока. Её голос зазвучал тише и мягче:       — Я… Я просто верю, что бывает и другая сторона людской природы.       — Ты верь, — быстро ответила Эодред, крепче прижимая к груди резную фигурку лошади. — Я ведь и сама хочу верить. Но иногда обстоятельства сильнее любой мечты. На миг в зале повисла напряжённая тишина. Эовин, смутившись собственной прямолинейностью, коротко коснулась кисти сестры, ободряюще сжав её пальцы:       — Прости, я не хотела…       — Не нужно, — Эодред печально улыбнулась, покачав головой и отводя взгляд. — Тебе проще грезить. Ты — Белая Леди. Тебе никто не припомнит полукровные корни и стыд от каких-то там «восточных земель». А он… он, может, и сказал мне правду о том, что Гондор не смотрит на такие вещи так, как раньше. Но люди… — она на мгновение запнулась, закрывая глаза, — люди жадны до чужих тайн и пороков. Эовин растерянно моргнула, не зная, как успокоить сестру. Отдалённый шум шагов за дверью подсказал, что мужчины, кажется, собираются в дорогу, и у них совсем не осталось времени, чтобы выяснять отношения.       — Ты любишь его? — спросила наконец Эовин почти шёпотом, вглядываясь в застывший профиль сестры. Эодред только вздохнула, опустив глаза к месту где была спрятана деревянная лошадь. Взгляд её был полон печали, но в уголках губ скользнула тень нежности — к тому, кто сумел так аккуратно вырезать эту фигурку, к тому, чьи грёзы о доме переплетались с её собственной болью и надеждой.       — Давай, — Эодред тихо прервала неловкую паузу, снова берясь за тряпку. Её голос заметно окреп, произнося слова четко и уверенно: — Поторопимся с уборкой. Скоро все соберутся, и им понадобятся и столы, и зал. — Она выпрямилась, расправляя плечи, и с особым старанием произнесла на безупречном рохирримском: — HrædlīcoR… Она вновь опустила голову над работой, а Эовин, тяжело вздохнув, принялась ей помогать. На душе у обеих было беспокойно и тревожно, но сейчас они могли лишь продолжать своё нелёгкое дело и ждать — ждать, когда решится судьба их, королевства, да и двух мужчин, которым они осмелились отдать часть своих сердец. Снаружи, во дворе Медусельда, слышался топот копыт и приглушённые голоса: мужчины собирались в путь. Слуги и стражники провожали их, некоторые из детей выбежали поглазеть на торжественную процессию, кто-то принёс цветы и связал их в небольшие букеты, чтобы вручить воинам на память.       — Может, всё же выйдешь попрощаться? — негромко спросила Эовин, вернувшись и приблизившись к сестре. Она осторожно коснулась её плеча. — Уезжают ведь…       — Идут дальше, — поправила Эодред, приглушённо стукнув тряпкой по столу. — «Уезжают» звучит так, будто они не вернутся. Эовин слегка нахмурилась и опустила взгляд. Она знала: сестра изо всех сил не желала признаваться самой себе, что этот отъезд, пусть даже путь до Изенгарда и обратно занял бы всего пять дней, мог затянуться надолго — ведь никто не знал, как встретит их Саруман и чем обернется эта встреча. Но пытаться заставить её «пойти к ним» прямо сейчас было бы тщетно: Эодред, упрямая и гордая, обычно сама выбирала, как показать или скрыть свои чувства. За деревянными стенами стало слышно, как люди Теодена поют ожидающим воинам напутственную песнь — певучие строки на рохирримском языке о долинах, о дружбе, о славе тех, кто отправляется спасать Средиземье от новой напасти. Эодред подняла голову, прислушиваясь к знакомым словам. На миг её губы дрогнули, будто хотела подпеть, но тут же замолкла.       — Сестрёнка, — осторожно начала Эовин, — зачем себя мучить? Пойдём хотя бы проведать их с почётом. Это ведь не только… — она запнулась, подбирая нужный оборот, — не только про тебя и Боромира. Это общий ритуал — пожелать удачи соратникам. Да и Эомер, и дядя… Эодред убрала со лба выбившуюся прядь и распрямила плечи, словно надевала на себя невидимую броню. Она сама понимала, что должна попрощаться хотя бы с Теоденом и Эомером. В глубине души ей хотелось — хоть на миг увидеть того, с кем связывали её противоречивые и пугающие чувства: то ли жгучая тоска, то ли робкая надежда. Однако упрямый ком в груди не давал ей сдвинуться с места.       — Ты ведь не можешь сбежать от собственных мыслей, — мягко добавила Эовин, чувствуя, как сестра внутренне разрывается между «хочу» и «не буду». Эодред, рассерженно бросив тряпку на стол, посмотрела на неё. Однако вместо резкого ответа из уст сорвался лишь тихий, отрывистый вздох.       — Пойдём, — наконец коротко сказала она, нащупав в складках платья спрятанную фигурку лошади. — Только не притворяйся, что ты это делаешь не потому что сама хочешь попрощаться. И отец с братом тут не на первом месте… Эовин слегка покраснела, промолчав в ответ, и пошла вслед за сестрой. Когда они вышли во двор, утреннее солнце уже заливало деревянные стены Медусельда мягким светом, а над степью стлался прозрачный туман. У подножия крыльца стояли воины: Арагорн, Леголас, Гимли и Гэндальф в своей уже привычной белой мантии. Боромир стоял чуть поодаль, опершись на свой меч, точнее, на его эфес, и вглядывался в лица стоящих кругом, будто ища кого-то взглядом. Он увидел Эодред одной из первых. Во взгляде мелькнуло то же смятение, что не отпускало её последние дни: смесь гордости и неловкости, благодарности и страха, о котором она умалчивала. Возможно, он тоже не знал, как к ней подойти и что сказать. Король Теоден же стоял на возвышении возглавляя эту небольшую процессию; рядом был Эомер, готовый выступать к Изенгарду с небольшой королевской дружиной. Эомер подошёл к сестрам. Он обнял их поочерёдно, шёпотом говоря что-то ободряющее:       — Берегите себя, — попросил он, задерживая руку на плече Эовин, — Я скоро вернусь, что бы там ни было.       — И ты тоже береги себя, — ответила ему Эовин, крепче прижимаясь к брату. Эодред, опустив глаза, коротко обняла Эомера, стараясь не выдать своих переживаний. Брат понимал, что у неё на душе неспокойно, но не стал задавать лишних вопросов — лишь сжал её руку и улыбнулся через силу.       — Отец, — тихо произнесла Эодред, оборачиваясь к Теодену, что стоял чуть в стороне, беседуя с советниками. При её словах король повернулся и улыбнулся дочери мягко, хотя в морщинах у глаз читалась явная усталость.       — Дети мои, — он шагнул вперёд и заключил Эодред в крепкие отеческие объятия, вкладывая в них всю свою любовь и поддержку, словно пытаясь наверстать упущенное время и загладить тяжесть прошедших дней, а затем с нежностью провёл рукой по шелковистым волосам Эовин, будто благословляя. — Берегите Медусельд, присматривайте за людьми и друг за другом. Если что-то случится — не медлите, шлите гонца немедленно, и мы найдём способ вернуться, чего бы это ни стоило… Эовин промолчала в ответ, лишь коротко кивнув дяде. Она была сейчас непривычно молчалива, словно все слова застыли где-то глубоко внутри. Эодред хотела придержать сестру, опасаясь, что та может совершить что-то необдуманное, особенно на глазах у отца. Но Теоден, заметив её беспокойство, едва заметно кивнул дочери, давая понять, что разрешает Эовин действовать по велению сердца. Эовин стояла, не отрывая глаз от Арагорна, и в её позе чувствовалось какое-то трепетное ожидание. Тот, неспешно поправляя сбрую своего коня, словно почувствовав её взгляд, обернулся и встретился с ней глазами. В её взгляде читалась нежность и восхищение, смешанные с едва уловимой тоской; она на миг прикусила губу, будто собираясь сказать что-то важное, но затем передумала и лишь мягко улыбнулась в ответ на его почти покровительственный, но добрый кивок. Набравшись смелости, она сделала решительный шаг вперёд и протянула ему маленький, искусно расшитый мешочек с целебными травами:       — На случай раны, — прошептала она чуть дрожащим голосом, опустив глаза и пытаясь скрыть волнение. Арагорн принял этот скромный дар так, словно это было величайшее сокровище Средиземья, и сдержанно, но искренне поблагодарил. Их руки на мгновение встретились в этом простом жесте, и от этого мимолётного прикосновения по спине Эовин пробежал тёплый трепет, который она не смогла скрыть. Эодред осторожно стояла поодаль, давая сестре возможность разделить этот краткий, но значимый миг наедине с Арагорном. Однако её собственное сердце предательски забилось чаще, когда пронзительный взгляд Боромира скользнул по ней, полный невысказанных слов и сдержанных эмоций. Он сделал неуверенный полшага в её сторону, словно желая что-то сказать, но затем передумал и остановился, ограничившись лишь коротким, почтительным поклоном.       — Удачи вам в дороге, — чуть тише обычного сказала Эовин, обведя взглядом всех, кто стоял напротив, в том числе и наследника Исильдура. — Рохиррим всегда рядом, если понадобится наша сила. Арагорн поблагодарил её мягким взглядом. Леголас и Гимли тоже кивнули в знак признательности. Гэндальф, облокотившись на посох, казался сосредоточенным и решительным — ему не терпелось поскорее выехать.       — Благодарю, леди Эовин, — тихо ответил Боромир и шагнул вперёд, переводя взгляд с Эовин на Эодред. — Спасибо, что дали нам приют и восстановили наши силы. Мы воздадим Рохану должное. Эодред выдавила приветливую улыбку, стараясь выглядеть как можно более сдержанной. Она заметила, как Гэндальф многозначительно приподнял бровь, но промолчал. В глубине души у Эодред колотилось сердце: она никак не могла заставить себя подойти ближе и прошептать хоть что-нибудь на прощание. Но вдруг ощутила за спиной лёгкий толчок — Эовин, которая уже подошла ближе к сестре и незаметно толкнув её локтем, молча подбадривая. Эодред сделала шаг вперёд:       — Боромир, — негромко произнесла она, встречаясь с ним взглядом. Ветер трепал её темные отросшие волосы. — Пусть дороги Изенгарда будут милостивы к тебе, как был милостив Рохан. А там, где огонь и пепел ещё не угас, пусть зажжётся новая надежда. Слова, возможно, звучали несколько формально, но голос подрагивал, выдавая её волнение. Боромир на миг смутился, но тут же кивнул с теплою, понимающей улыбкой, скользнув глазами к фигурке, которую она прижимала к груди сквозь ткань платья. Он знал, что сказать больше, чем уже сказал, теперь бессмысленно — им обоим нужна была передышка от чувств и обстоятельств.       — Спасибо, Эодред, — ответил он, слегка наклонив голову, и на этом они обменялись самыми необходимыми церемониальными жестами. Когда прощания были окончены, Теоден и Эомер уселись на коней. У Эомера был суровый вид воина, что готов вновь вступить в бой. Теоден, приподняв руку, крикнул что-то на рохирримском, и зал торжествующе отозвался новым витком песен. Вскоре все медленно двинулись к воротам Эдораса. Боромир, заняв позицию чуть сбоку, обернулся, будто ищущий глазами Эодред. Она стояла рядом с Эовин, у самых ступеней. Полы её платья трепетал ветер, а в складках на груди пряталась маленькая деревянная лошадка — символ о грядущем обряде и о том, что эта фигурка — последний, наверное, подарок от человека, пробудившего в ней всю болезненную палитру чувств, Эодред попыталась улыбнуться. Их взгляды пересеклись на краткий миг: он пытался скрыть тоску за твёрдой решимостью в глазах, она же, не выдержав, отвела взгляд, сжав плечи в упрямом жесте.       — Поехали, — коротко сказал Арагорн, и дружина тронулась. Мелодичный лязг доспехов, стук копыт, шелест плащей — всё перемешалось в едином аккорде прощального шествия. Эовин невольно потянулась вперёд, наблюдая, как Арагорн скрывается за поворотом, и кончик её косы вздрогнул в руке, когда она прижала её к груди. Сердце било тревожную дробь, в которой звучало одновременно и надежда, и смятение. Эодред, чувствуя, что сестра на взводе, положила ей руку на плечо. Но сама она не находила слов и для собственного утешения: на душе осталось томительное чувство, что их пути могут больше не пересечься, и всё же она старалась убеждать себя, что это лишь очередной этап битвы за будущее. Громкий крик стражника возвещал о том, что королевский отряд окончательно скрылся за воротами. Ветер, пронёсшийся над двором, чуть взметнул волосы обеим девушкам. Эовин обхватила себя руками, будто ей стало вдруг холодно. Эодред же достала из складок плаща деревянную лошадку, сжала её в ладони и прикрыла глаза, молча шепча про себя слова, которые не смогла сказать вслух.       — Вернёмся в Медусельд, — наконец предложила Эовин после долгой паузы, и её голос звучал немного приглушённо. — Нужно завершить дела… подготовить поминальную процессию… Эодред кивнула, стараясь прогнать горькое ощущение пустоты. Им предстоит ещё много забот: разобраться с беженцами, помогать людям, поддерживать друг друга и ждать. Только ждать… И в этот миг обе сёстры поняли, насколько дороги им те, кто только что ускакал за пределы Эдораса.