Честь и Желание

Последующие полтора дня после отъезда мужчин пролетели на удивление быстро: Эовин и Эодред с головой погрузились в хлопоты, связанные с подготовкой Медусельда к пиршеству и поминальной церемонии для павших воинов. Они ежедневно возились с украшениями и подъёмом тяжёлых столов, приёмом продуктов от селян, и распоряжались, где поставить бочки с напитками. Но, когда самые насущные дела оказывались сделаны, время начинало тянуться мучительно медленно, словно густая патока. Все понимали, что гости и воины могут вернуться не так скоро, как хотелось бы. Эовин замечала, что сестра выглядела особенно замкнутой. Стоило ей попытаться завести разговор про Боромира или хотя бы про то, что происходило в сердцах обеих сестёр, как Эодред тут же находила предлог сбежать — то нужно было приказать слугам принести ещё дров, то поднять какие-то свитки из библиотеки Теодена. В конце концов, Эовин оставила попытки пробить эту стену. И вот, на третий вечер, когда очередные «срочные дела» были наконец выполнены, она застала сестру сидящей в дальнем уголке. Та неловко прижимала деревянную лошадку правой рукой к столу — она всё ещё плохо слушалась после ранения — и осторожно вырезала в фигурке полости тонким ножом. Эовин, уже раздевшись до нижней сорочки, перебирала рукой свою косу, готовясь ко сну. Она бросила внимательный взгляд на Эодред, которая дышала тяжело, сосредоточенно углубляясь в работу над поделкой. Кромка ножа чуть поскрипывала, когда та методично расширяла отверстие внутри фигурки.       — Твои волосы, смотри, тоже заметно отросли, — сказала Эовин, слегка улыбнувшись, когда заметила, что пряди сестры уже достают до подбородка. Ещё не та пышная коса, которая была у неё когда-то, но, по крайней мере, лучше, чем короткие «мальчишеские» клочья, что оставались после прежней стрижки. Теперь отросшую чёлку Эодред часто фиксировала ленточкой или косынкой, а выбившиеся пряди то и дело спадали на глаза. Эодред на мгновение отложила нож и окинула взглядом собственное отражение в потускневшем металле подноса — лишь тень улыбки скользнула по её лицу.       — Да, выросли немного, — согласилась она, тяжело вздохнув. — Ты опять хочешь начать меня мучить вопросами, да? Может, поговорим о твоих собственных чувствах к наследнику Исильдура для разнообразия?       — Эодред! — воскликнула Эовин, поправляя косу, и покраснела слегка.       — Ты знаешь, что у него уже есть возлюбленная, — небрежно бросила Эодред, будто это не имело большого значения.       — Да и она уезжает со своим народом в далёкие земли… — Эовин начала было говорить, но осеклась, понимая, что выдала свою осведомлённость о судьбе Арагорна. Склонив взгляд, она вздохнула: — Я видела кулон на его шее, подарок женщины. Конечно, поинтересовалась… Отложив фигурку, Эодред повернулась к сестре:       — Эовин… ты же понимаешь… — она говорила тихо, медленно подбирая слова, и видно было, что Эовин начинает хмуриться от такого начала. — Пусть не физически, но в его сердце всегда будет Арвен. Эовин вспыхнула, словно от пощёчины. Услышав во весь голос это чужое имя, её сердце сжалось. Когда она не думала об этом вслух, то могло казаться, будто никакой Арвен не существует — просто призрачный образ из далёких эльфийских земель. Но теперь реальность придавила её внезапной тяжестью. Она резко поднялась с лавки, неловко опустив косу. Хотелось кричать, выражать злость, обиду, но вместо этого она только стиснула кулаки. На какое-то мгновение сестры молчали, смотря друг на друга. Наконец Эовин горько усмехнулась:       — Как же ты любишь лезть в чужое сердце, а сама прячешься за делами! Раньше мы всем делились, а теперь стоит мне спросить про Боромира — и ты тут же находишь повод сбежать! Мне не нужно твое осуждение!       — Я не осуждаю тебя, — проговорила Эодред тихо, отложив нож и аккуратно сдвинув резную лошадку в сторону. — Просто хочу предостеречь — больно, когда твои надежды разбиваются. А мне… — она запнулась, поднимая глаза на сестру. — Мне тоже больно, Эовин.       — Да не нужно мне твоё предостережение! — выдохнула Эовин, чуть вскидывая подбородок. — Ты сама ни на один вопрос о гондорце не ответила. А… — Она запнулась, не находя сразу правильных слов, — А я всегда была с тобой честна, как больно бы мне не было! Эодред коротко вздохнула, медленно вставая со своего места и на лавку где некогда сидела сестра:       — Хорошо. Пусть будет, как раньше. — Она слегка похлопала по месту рядом, подавая знак Эовин улечься. — Ты справедливо указала, что мне нужна искренность. Давай поговорим, как мы делали это в детстве. Ложись, грейся рядом. Я отвечу на любой твой вопрос — ничего не скрою. Эовин сменила гнев на некоторое недоверчивое любопытство. Переминаясь с ноги на ногу, она всё-таки последовала совету и прилегла на лавку, в то время как Эодред легла рядом. Лавка, увы, была всё та же, что и десять лет назад, когда они с сестрой были меньше ростом и легко помещались вдвоём. Теперь их ноги свисали с краёв, и чтобы не упасть, сестрам приходилось тесно прижиматься друг к другу.       — Мы, похоже, подросли, — усмехнулась Эовин, пытаясь найти удобное положение.       — Определённо, — с лёгкой улыбкой отозвалась Эодред и, чуть отодвинув косу сестры, чтобы не придавить её, пробормотала: — Ну, задавай свой вопрос. В тёплом сумраке горели лишь пара лучин, и этот полумрак, словно пелена, напоминал сестрам о прежних годах, когда они были девчонками и делили одну простую лежанку на двоих. Но сейчас, для Эовин, всё обстояло куда сложнее: за спиной остались тяжёлые месяцы борьбы и тревог, а на горизонте маячили неясные перспективы и вопросы — о будущем, о судьбе королевства, о своих чувствах, да и о чувствах Боромира к Эодред. Она всмотрелась в лицо сестры, пытаясь найти там прежнюю беззаботную улыбку — ту самую, которая раньше озаряла её взгляд, когда они планировали очередную тайную вылазку или шушукались о весёлых деревенских праздниках. Но Эодред словно надела невидимую броню: губы упрямо сжаты, брови напряжённо сведены. Она ждала вопроса, который Эовин решилась задать, — и была готова ответить честно, хоть и без особого восторга. «О чём же спросить её сначала?» — промелькнуло в голове у Эовин. Она машинально провела пальцами по волосам, прикидывая, с чего начать. Хотелось узнать сразу всё: и чем закончились разговоры с Боромиром, и что сестра теперь собирается делать, и какие страхи ею овладевают. Но нельзя было рисковать и задавать слишком резкий вопрос, чтобы не спугнуть вновь обретённую откровенность. Затянувшаяся пауза напрягала, как натянутая тетива лука. Эовин ощутила, что если ещё немного потянет время, сестра может закрыться вновь. В конце концов она вздохнула, сжимая край тонкого одеяльца в руке.       — Хорошо… — начала она, внимательно следя за реакцией Эодред. — Скажи… когда именно всё изменилось? Я имею в виду тебя и…       — Я поняла, — прервала её Эодред, и по выражению её лица стало понятно, что даже короткая мысль о гондорце причиняет ей внутреннее смятение. Она тяжело выдохнула и опустила взгляд, словно мысленно возвращаясь к началу всей этой истории. На миг её пальцы разжались, отпустив руку Эовин, а потом вновь сжали покрепче.       — Не знаю, как точно ответить, — проговорила она негромко, стараясь подбирать слова, будто боясь сказать что-то лишнее. — Поначалу мы просто вздорили из-за пустяков, словно оба проверяли, кто из нас упрямее. Он ведь тоже гордый и несговорчивый, как и я. А потом… Она запнулась, и Эовин чуть склонилась вперёд, боясь упустить ни единого слова.       — …потом столкнулись с болью. На Амон Хен, потом в трактире… — Эодред осеклась, поджав губы, и Эовин по движению её бровей поняла, что сестра не желает вдаваться в подробности. Поэтому просто кивнула, давая понять, что не станет задавать уточняющие вопросы, хоть ей самой было очень любопытно, когда это они с Боромиром оказались в трактире.       — Забавно, — продолжила Эодред после короткой паузы, когда решилась всё же говорить, — он видел во мне Фарамира, когда я притворялась юнцом. Я была вынуждена вести себя покладисто, будто совсем не я.       — Покладисто? — тихо переспросила Эовин и невольно усмехнулась, представив сестру послушной и тихой. Это казалось ещё более невозможным, чем любые фантастические слухи о перевертышах. — Сейчас уже, наверное, не видит, да?       — Маловероятно, — Эодред по-детски надула губы, на миг действительно становясь похожей на ту отчаянную девчонку, что жила в ней когда-то. — Зато я сама видела в нём Теодреда… И вижу… Понимаешь? Эовин кивнула, почувствовав, как внутри сжимается сердце. Она прекрасно понимала, о чём говорит сестра. Боромир и Теодред и впрямь были похожи: оба упрямые, оба с особой воинской статью и внутренним чувством долга.       — Они оба отважны и честны, — негромко подтвердила Эовин.       — Вот именно, — проговорила Эодред и провела ладонью по волосам. — Может, меня к нему и тянуло из-за этого сходства. Он… он словно напоминал мне брата. Она умолкла, и Эовин бережно сжала её руку.       — Ответила я на твой вопрос? — неожиданно спросила Эодред, вскинув взгляд.       — Отчасти, — Эовин кивнула и чуть улыбнулась, давая понять, что всё услышанное для неё ценно. И всё же вопросов оставалось куда больше.       — А на пути в Эдорас… — продолжила она неуверенно, — ты сказала, что он признался? Я ведь видела, как он смотрел на тебя на следующее утро. Это было…       — Э-э, нет, так не пойдёт — внезапно прервала Эодред, поднимая указательный палец. — Мы же договорились говорить, как в детстве: один вопрос — один ответ, после чего очередь собеседника.       — Ах, ну конечно — Эовин закатила глаза, понимая, что сестра очень ловко увильнула. — Ладно. Спрашивай.       — Ты говорила с Арагорном о своих чувствах? — прямо спросила Эодред, будто для неё не существовало никакого смущения в подобных темах. Она произнесла это с такой прямотой, что Эовин даже дёрнулась — недавно-то сама упоминала эльфийскую возлюбленную наследника Исильдура.       — Не… нет, — растерянно вымолвила Эовин, потупив взгляд. Её щеки мгновенно зарделись, и она почувствовала, как тепло приливает к лицу. — Думаешь, он догадывается?       — Более чем уверена, — пожала плечами Эодред. — Он ведь не глуп, и…       — Моя очередь, — быстро перебила Эовин, вскинув подбородок с притворно-сердитым видом, будто не хотела выслушивать дальше своё возможное будущее разочарование. Эодред шумно выдохнула, закатив глаза, но согласно кивнула.       — «Признание.» Расскажи, — потребовала Эовин, стараясь звучать твёрже, чем чувствовала себя на самом деле. Эодред несколько секунд помедлила, словно примеривалась к словам, потом пожала плечами:       — Ну… — она сделала паузу и заглянула в глаза сестре. — Он подсел ко мне на привале. У Майдис была течка, и мы специально располагались подальше от остального табуна, чтобы не провоцировать жеребцов. Ну, слово за слово… Он вдруг сказал, что ему нравится говорить с «достойной девой».       — «Достойной девой»? — переспросила Эовин с лёгкой иронией, понимая, что сестре это определение звучит чересчур высокопарно.       — Да, посмешище же, — фыркнула Эодред, отмахнувшись. — Потом добавил, что я ему… снюсь. И что это не просто сны, а будто там всё настоящее, что у него ко мне «настоящие чувства». Эовин чуть привстала на локте, распаляясь интересом:       — И что было дальше?       — Что дальше? — Эодред устало потерла лоб. — Дальше все стали разбивать лагерь, и разговор оборвался. Люди раскидывали шатры, кому-то понадобилась моя помощь с повязками, да и к тому же не хотелось на глазах у других… — Она запнулась, задумчиво глядя в сторону.       — То есть он сказал, что ты ему не просто снишься, а… — Эовин осеклась, не желая повторять слова «настоящие чувства» вслух, ибо боялась, что для сестры это может быть больной темой. — И вы разошлись, словно ничего не случилось?       — Практически, — кивнула Эодред, прикусив губу. — Я была настолько ошарашена, да и боялась продолжения разговора, если честно. Мы с ним и без того всё время говорили, будто ходим по тонкому льду. Я подкалываю, он поучает. Эовин молча переваривала эту историю, ощущая, как горькое сожаление наполняет грудь: ведь, по сути, сестра могла бы впустить в свою жизнь светлое чувство, но вместо этого обкладывалась упрямством. И правда — те двое словно всегда натыкались друг на друга в моменты боли и сомнений, успев при этом разжечь в себе пламя непонятного влечения.       — Но ведь он тебе не безразличен? — мягко спросила Эовин, коснулась локтя сестры, уловив, как та напряглась от прикосновения.       — Не безразличен, — наконец выдохнула Эодред, глядя на свою правую ладонь, где всё ещё была корка, проходящая поперек ладони. Та самая рана, что они перевязывали вместе, и от которой останется шрам — немой свидетель их странной, запутанной истории, — Но я не знаю, что делать дальше. Если бы всё было проще… — она опустила голос, словно боялась признаться, что ей хочется верить в возможность этого чувства. Они обе смолкли, каждая погрузившись в свои мысли. Ослепительно честный договор «один вопрос — один ответ» сделал своё дело: каждая получила по крупице чужой правды — но не меньше вопросов, чем раньше. В коридоре донёсся скрип шагов, но никто не решился войти в покои, где они лежали на тесной лавке, прижавшись друг к другу, как в детстве. Эовин, глядя в потолок, вдруг произнесла с неожиданной задумчивостью, как часто бывает у младших, вспоминающих своё детское обожание своих старших родственников:       — А раньше я мечтала быть тобой… А сейчас, после их отъезда я вдруг поняла что похоже мы обе хотим поменяться местами… Тихие слова легли на пол в напряжённой паузе, а Эодред, почувствовав едва уловимую дрожь в голосе сестры, сдвинула брови. Казалось, она опасалась, куда заведёт этот разговор.       — Зачем тебе меняться со мной местами? — мягко переспросила Эодред, не поворачивая головы.       — Ты свободная, смелая… дерзкая. Никто тебе не указ, даже дядя, — Эовин передёрнула плечами, словно пытаясь отогнать неуютное чувство. — Тебе всегда находили тех учителей, которых ты хотела. Например, когда понадобился мастер владения мечом — тебя не отдали к старшему оруженосцу, который обучал остальных дев при дворе, а прислали Кадира… и он был не отсюда, чтобы тебя учить. Эодред тихо фыркнула, в её глазах скользнула тень насмешки, но радости в этом не было.       — Ну да… — отозвалась она, чуть повернув голову на бок, чтобы взглянуть на сестру. — Ты до сих пор не поняла почему? Он с востока, как и почти все мои учителя. Люди с востока и юга терпимее относятся к таким, как я, и к ремеслу моей матери. Гондор, увы, нет, хотя они тоже «южане…» — она ненадолго умолкла, и в голосе промелькнуло разочарование. — Это меня до сих пор огорчает. А что до уроков… Отец, наверное, чувствовал вину, поэтому и потакал мне в этом… пока мог. Ничего тут завидного, по правде, нет. Она замолчала, всматриваясь в лицо сестры, и спросила чуть мягче:       — Чем же тебя так пугает твоя судьба, сестрёнка? Эовин на миг сжала губы, словно внутри билась между различными чувствами — обидой, смятением, ревностью к сестре, свободной и своенравной. Затем она резко поднялась на локте, взглянув в лицо Эодред сверху вниз:       — А чем тебя она так прельщает? — её голос едва заметно задрожал, и она говорила, будто бросая упрёк. — Тем, что обо мне нет пересудов? Велико ли благо. А что, если однажды, словно породистой кобыле, подберут для тебя лорда в шикарных одеждах? «Хорошая партия» — и всё, вот тебе моя судьба! Слова вспыхнули слишком громко, и Эовин сразу же почувствовала, что перегнула. Перед глазами вспыхнуло воспоминание, как дядя когда-то осторожно говорил о сватовстве с Гондором, где фигурировало имя Боромира. Зная нынешние обстоятельства, подобная реплика звучала почти как оскорбление — но, кажется, она это осознала лишь после того, как прозвучали слова вслух. Эовин нервно сглотнула, сжимая в кулаке складку своей рубашки. Ей захотелось отвести взгляд, но она упрямо смотрела на Эодред, пытаясь разглядеть в её лице злость, обиду… что угодно. Однако сестра лишь медленно приподняла бровь, словно немым вопросом спрашивая: «Ты и вправду хотела именно так это выразить?» Поняв, что причинила боль, Эовин закрыла глаза и выдохнула:       — Прости… — вырвалось у неё тише. — Я не то хотела сказать. Просто… я ведь… — она осеклась, снова понизила голос. — Ты спрашиваешь про мои чувства к Арагорну? А в нём я вижу свободу. Эодред молчала, позволяя сестре самой высказаться — видно было, что для Эовин это тяжело.       — Я вижу человека, который сам решает свою судьбу. Он идёт туда, куда считает нужным, и делает то, что велит ему сердце, а не то, что от него ждут. Он не привязан к трону, но готов взять власть, если это будет правильно. — Эовин сжала пальцы на одеяле, опущенном на их тела. — И самое главное, он не боится быть собой. На мгновение наступила тишина, но она уже не была колкой, как прежде. Взгляд Эовин был полон неприкрытой тоски и надежды одновременно, а Эодред тихонько вздохнула.       — Понимаю, — произнесла она наконец, чувствуя, как внутри всё сжимается от сочувствия. — Но что, если чувства не взаимны? В глазах Эовин промелькнуло отчаяние — она мгновенно спрятала его за привычным упрямством.       — Проще же не думать об этом, верно? — выдала она осторожный, чуть надтреснутый смешок, ища самоиронию там, где веяло болью.       — Увы, — согласилась Эодред, отворачиваясь и устремляя рассеянный взгляд на трепещущий язычок огонька лучины. Теперь тишина легла мягкой волной, куда более спокойной, нежели минуту назад. Обе понимали, что их слова не способны изменить реальность — ни чувства к Арагорну, ни положение Боромира в Гондоре. Но в этот миг они хотя бы чувствовали в друг друге поддержку, пусть и не в силах были дать верных решений. Эовин слегка пошевелилась, устраиваясь поудобнее на узкой лавке, и уложила голову на плечо сестры. Эодред безмолвно обняла её одной рукой, а другой медленно и осторожно перебирала светлые пряди. Вскоре дыхание Эовин стало ровнее и глубже — уставшая после долгого дня, она начала погружаться в дрему под успокаивающие прикосновения сестры. В это время Эодред, не меняя позы, уставилась в резные узоры на потолочной балке и прокручивала в уме разговор, что только что состоялся между ними. На первый взгляд они с Эовин такие разные — но в сущности, обе мечутся в непонятном им самом ходе событий, каждая по-своему пытается отстоять право решать, как и чем жить.

***

Сон Эовин был неглубоким, тревожным. Поначалу ей виделись образы детства, когда они с сестрой играли в горах, чуть не сверзаясь со скал, и Теодред вечно ругался за их отчаянные выходки. Потом картины смазались, и вдруг послышался отдалённый, как бы сквозь толщу воды, женский голос: приглушённый, злой, почти отчаявшийся. Эовин дёрнула пальцами, думая, что это сон, но голос не исчезал.       — …Нет… Как же так!.. Нет… Она с трудом разлепила веки и поняла, что всё слышит наяву. В комнате царил полумрак — в углу, под огоньком лучины, слабо мерцал свет. Лавка, на которой они лежали, теперь пустовала с одной стороны: Эодред сидела на краю, у стола за которым работала вечером, отвернувшись и прижимая что-то к груди. Порывом весеннего ветра из приоткрытого окошка её волосы чуть трепетали.       — Эодред… — позвала Эовин тихо. Сестра вздрогнула, но так и не обернулась.       — Спи, — сиплым, глухим голосом ответила она, и в нём явственно слышалась сдерживаемая боль. То ли она уже плакала, то ли едва удерживала слёзы. Однако Эовин не могла просто отвернуться и уснуть снова. Она села, поёжилась от прохлады — весенние ночи оставались холодными — и увидела, что Эодред сжимает в руках резную деревянную лошадку. Только теперь в фигуре явно не хватало одной детали — передняя нога была отломана.       — Ты что-то делаешь? — спросила Эовин вполголоса, замечая, как сестра нервно теребит обломок.       — Пыталась дорезать полость для трав, — выдавила Эодред, тяжело вздохнув. — Не спалось… А дерево оказалось слишком тонким. Слишком… изящным. Она повернула к сестре лицо, на котором отразился едва сдерживаемый гнев:       — Чёртовы мои руки. Раньше могли стрелять из лука, а теперь… — она стиснула лоб рукой. — Знаешь, что самое обидное? — голос её дрогнул, и она низко опустила голову, чтобы скрыть глаза. — Мне кажется, и даже в этом я подвела Теодреда. Даже честь ему отдать не могу по-человечески. В наступившей тишине было практически слышно лишь, как она сжимает обломок лошади. Эовин осторожно встала, подошла и присела рядом, почувствовав, как сестра вздрогнула от близости.       — Эй, — мягко произнесла Эовин, касаясь её плеча, — смотри, давай смажем воском. И закрепим так, чтобы не было заметно. Будет как новая… Эодред вскинула голову, в её взгляде вспыхнула горечь:       — Как новая… Конечно, мы потом предадим её огню. Воск растает, нога отвалится первой, а я не хочу, чтобы у моего брата не было ноги! — она с силой вжала сломанный кусочек в ладонь, чувствуя, как растрескавшееся дерево царапает кожу. — Ты понимаешь? Это должен быть символ его свободы и стойкости. А что теперь? Обломок какой-то.       — Но… — Эовин несколько секунд растерянно хлопала глазами. Она не знала толком, как устроен обряд, и почему это так важно. — Может быть… вернуть её Боромиру? Он приедет и сделает новую?       — Он… — Эодред прикусила губу, затем криво усмехнулась. — Конечно. Приедет. Да… Словно этим словом она сама загнала себя в ловушку. Ей видимо не хотелось признаваться, что начала сомневаться: а вернётся ли Боромир в Эдорас вообще? Их пути могли разойтись навсегда. А вдруг…       — Я не знаю, приедет ли он, — подытожила она тихо, сжимая фигурку так, что костяшки пальцев побелели. — И, честно говоря, не хочу надеяться. Наверное, надо как-то починить самой, да и всё. Придать огню так, чтобы он целым ушёл к Теодреду… Вздохнув, она почувствовала, как Эовин обняла её за плечи, неловко, но тепло. Сестра осторожно взяла отломанную ногу лошади и осмотрела, пробуя приставить её к месту.       — Может, мы закрепим её каким-нибудь железным стерженьком, чтобы она держалась даже в огне? — предложила Эовин, сама не до конца понимая, возможно ли подобное.       — Стержень — это металл… — пробормотала Эодред устало, — он не сгорит. Там потом останется кусок металла в куче тлеющих углей. Разве это правильно? На короткое время обе смолкли. Эодред смотрела на сломанную фигурку, словно та была последней надеждой, не выдержавшей банальной реальности. Эовин искала в голове хоть какую-то идею, не зная в точности, что правильно.       — Извини, — тихо сказала Эодред наконец, вытирая тыльной стороной руки влажный уголок глаза. — Ты только проснулась, а я тут крушу всё вокруг, в том числе и твой сон.       — Не извиняйся. Мы что-нибудь придумаем, — покачала головой Эовин и сжала руку сестры, чувствуя, как та отзывается дрожью. — Да и не так уж оно безнадёжно. Соскоблим лишний воск, сделаем аккуратное крепление, глина, клей… всё равно ведь всё сгорит, но если будет держаться хотя бы до середины обряда…       — Может быть, — пробормотала Эодред уже менее сердито. Ей явно было проще, когда рядом кто-то спокоен и старается помочь. Секунду они сидели молча, и тогда Эовин тихо продолжила:       — Ты так злишься, потому что боишься, что всё пойдёт наперекосяк? Или потому что сомневаешься, что он вернётся? Эодред бросила на неё тяжёлый взгляд, но потом всё же дрогнула:       — И то, и другое, — призналась она, с силой сжимая отломанную деталь. — Слишком много всего сразу. А я отвыкла надеяться, понимаешь? Эовин лишь кивнула, не желая давить. В конце концов, пускай сестра сама решает, как ей хранить свои надежды и страхи. Быть может, этот обряд, несмотря на досадную поломку, всё ещё сможет стать символом прощания с прошлым и примирения с возможным будущим. Приняв эту мысль, Эодред чуть откинула голову назад, с хрустом потянув шею, и прикрыла глаза. Снизу тянуло ночным холодом от пола, по щеке скользнул непослушный локон.       — Знаешь, — негромко сказала Эовин, утирая слезинки с ресниц Эодред, — мы ещё найдём выход. Сейчас — отдохнём до утра, а при свете дня что-нибудь придумаем. Договорились? Эодред кивнула сдавленно, и голос её прозвучал более ровно:       — Ладно. Я всё равно сегодня больше ничего не сделаю. Они вдвоём встали, чтобы закрыть окно и хоть немного затеплить комнату, а сломанную фигурку припрятали на столе под тканью — обернув мягким лоскутом, чтобы не повредить ещё сильнее. Лучина мерцала тускло, обещая скорое окончание ночного бдения. Эовин, чувствуя комок тревоги в горле, обняла сестру покрепче, пытаясь поделиться своим теплом, и Эодред, хоть и продолжала сжимать зубы, позволила ей прижаться. Постояв так немного, они вернулись к лавке, и они молча опустились на неё, снова прижимаясь друг к другу, чтобы согреться в прохладном полумраке комнаты. Окно было закрыто, но весенний ветер словно всё равно находил щели, пробираясь внутрь холодными сквозняками. Эовин осторожно потянула Эодред за плечо, укладывая её так, чтобы она не забивалась в угол, и, прижавшись щекой к её волосам, прикрыла глаза, прислушиваясь к неровному дыханию сестры. С минуту они лежали, сдерживая собственные тревожные мысли. У Эовин в голове всё еще гудел тот же рой мыслей который становился все громче и громче: переживания за Арагорна, мысли о сестре и её чувствах к Боромиру, неспособность повлиять на судьбу королевства и страх перед грядущими битвами, которые вот-вот могут обрушиться на Рохан. Она вздохнула, ощущая слабый запах дорожной пыли и древесной стружки, которая ещё оставалась на руках Эодред после неудавшейся починки фигурки.       — Ты ведь не собираешься бросать эту лошадь? — тихо спросила Эовин, не открывая глаз, — Амулет.       — Не могу, — донёсся сдавленный ответ Эодред. — Это символ… И для Теодреда, и для меня самой. Я слишком долго откладывала этот обряд.       — Но вдруг он приедет? — слова сами сорвались с губ Эовин. Она понимала, что в голосе звучит наивная надежда, но не могла удержаться. — Боромир. Увидит, что фигурка сломана, и сделает новую или починит эту. Эодред, лежавшая на боку, сжала губы, не сразу отвечая. В конце концов проговорила еле слышно:       — Ты же видела, как он отнёсся к изготовлению предыдущей. Он вложил в неё столько души… И потом уехал. — Она поморщилась, пряча лицо в складках одеяла. — Не люблю надеяться на то, что всё будет «потом». Жизнь слишком часто ломает твои «потом», Эовин. Они притихли. Эовин чувствовала, как сердце сестры бьётся у неё под ладонью: нервно, болезненно. И в этот момент она ясно осознала, насколько глубоко Эодред задела вся эта история с Боромиром.       — Просто… — начала она, стараясь подыскать нужные слова, — я вижу, как ты изменилась с тех пор, как он появился. Как будто нашла кого-то, кто понимает твоё упрямство и даже принимает его…       — А если он не примет моё «дальше»? — резко оборвала Эодред, глядя в никуда. — Если для него это была всего лишь эмоция на фоне войны, ран и вот этого нашего общего горя? Эовин негромко рассмеялась, но без веселья:       — Сомневаюсь, что он такой пустой человек. Видно же, что у него глубокая душа.       — А я не хочу её ранить, — прошептала Эодред. — И себя тоже… Опять они умолкли. Эовин вздохнула, стараясь понять, какие слова помочь сестре. Пришла в голову мысль о том, как она сама боится открыто признаться Арагорну в своих чувствах. «Мы обе топчемся в страхах, — мелькнуло у неё. — Одна боится того, что может потерять, другая — боится того, чего не может обрести».       — Ты ведь никогда не боялась раньше говорить правду, — напомнила Эовин мягко. — Я помню, как ты отчитывала самого Теодена за то, что он недооценивал возможности девушек в Рохане.       — Это другое, — вздохнула Эодред, еле слышно усмехнувшись в ответ на воспоминание. — Теоден — родной, он всё равно простит. А с Боромиром… — она не договорила, лишь покачала головой, и это движение отдалось слабой дрожью по её телу. Эовин поняла, что упрямство сестры смешалось в ней с хрупкой, уязвимой стороной, какую она редко показывала. Тепло от этой непрошеной откровенности кольнуло её собственное сердце, и она чуть крепче прижала Эодред к себе.       — Иногда надо рисковать, — пробормотала Эовин, самой себе удивляясь, что говорит такие вещи — ведь она сама не спешила раскрывать чувства Арагорну. — Иначе всю жизнь будешь ломать фигурки, так и не узнав, каков был бы весь узор. В полутёмной комнате стало ещё тише, слышно было лишь дыхание обеих сестёр и отголоски далёкого ночного ветра за стенами. Эовин с трудом боролась со сном — не хотелось покидать эту минуту близости, когда они почти вернулись в то детство, где друг для друга были целым миром.       — Ты уснёшь наконец? — почти шёпотом спросила Эодред. — Я слышу, как твоё сердце бьётся.       — А ты? — улыбнулась Эовин в темноте.       — Может, — уклончиво ответила та. — Постараюсь. Они замолкли, прижимаясь друг к другу чуть теснее, всем телом ощущая это нерушимое сестринское тепло, которое, даже если не решает проблем, всё же даёт силы на то, чтобы пережить новый день. И уже сквозь дремотное забытьё, Эовин мельком подумала, что им обеим придётся ещё многому научиться — и о доверии, и об искренности, и о том, как отпускать свои страхи ради чего-то большего, чем страх перед будущим. В конце концов сон начал уносить их обеих, и в этом состоянии полумрака и дрожащих теней они нашли хоть кратковременный, но всё же покой.