Честь и Желание

Эодред стояла на деревянном настиле — что-то вроде смотровой площадки или невысокой веранды, которую временами ставили у королевских конюшен для того, чтобы иметь возможность свободно перемещаться между загонами, не спускаясь в грязь во время дождей, которые в весенние дни становились частыми гостями в этих краях. Настил был достаточно широк, чтобы разминуться двум людям, и достаточно крепок, чтобы выдержать вес нескольких воинов в полном доспехе. Отсюда она прекрасно видела ворота в замок и малое поселение из десятка домов, где уже бурлила размеренная жизнь: простые жители, ремесленники, прислужники. Но главной целью её внимания был небольшой тренировочный плац — низина, утрамбованная множеством ног и копыт. Там сейчас занимались всего трое: Кадир, седой воин с востока, оставшийся в Эдорасе после помощи весфольдским ополчением, и двое юных воинов — мальчишек, которым недавно исполнилось, возможно, не больше пятнадцати. Кадир был среднего роста, как многие мужчины Рохана. Красивым его не назовёшь — на лице тянулся устрашающий шрам от виска до подбородка. Из-за этого шрама, правая сторона губ оставалась почти недвижима, а левая проявляла всю возможную мимику за двоих, создавая впечатление странной кривоватой улыбки. Но именно в этой грубой внешности скрывалась невероятная выносливость и терпение — Кадир никогда не жалел учеников, но и не забывал о мере. Его громкий, хрипловатый голос разносился по площадке:       — Выпрями руку! Не халтурь, иначе доспехом тебя всего перекосит!       — Не задирай клинок выше плеча, если не хочешь заработать удар в бок! Юные воины честно старались повторять его приёмы, хотя им явно не хватало сил и опыта, чтобы владеть мечом так же, как их грозный учитель. Но Кадир продолжал подгонять и ругать — ровно в той манере, которая приучала к настоящему боевому ритму. Когда-то подобной жёсткости он придерживался и в обучении самой Эодред. Тогда упрямая девушка, впитавшая уличные драки и стремительные приёмы «ударь и беги», нуждалась в строгом наставнике, чтобы шлифовать навыки настоящего фехтования. Кадир не сомневался, что её подлые и скользкие атаки, как он их называл, можно грамотно вплести в более классическую школу. Он учил её правильно рассчитывать вес клинка, уклоняться в нужную долю секунды, никогда не забывая о том, что в реальной схватке не бывает «честных правил». Возможно, именно поэтому она «выбрала» его себе в учителя — он смотрел на мир трезво видя все его изъяны и недостатки. Сейчас на тренировочной площадке было не слишком оживлённо: часть воинов уехала на задания, другим требовался отдых после битвы. Но несколько прохожих время от времени останавливались, чтобы кивнуть королевской дочери или просто глянуть на напряжённый бой. Дети бегали неподалёку, приучаясь к мысли, что наконец настало относительное затишье. Эодред не оборачивалась к ним, погружённая в созерцание отрабатываемых ударов. Неожиданно она нахмурилась: лёгкие, почти танцующие шаги за спиной не стихли, а, наоборот, приблизились. Эти шаги были странно знакомы, словно эхо из прошлого. И, что удивительнее, они не прекратились в почтительном отдалении, а зазвучали совсем рядом — по правую руку от неё. Сначала до Эодред донёсся тонкий, пленительный аромат экзотических масел — чуть терпкий мускус, смешанный с лёгкой цветочной ноткой. Этого запаха не могло быть у обычной горожанки: он будто выпорхнул из мира роскоши и тайных женских покоев. Эодред на долю секунды прикрыла глаза, словно не желая верить, и лишь потом обернулась. Перед ней стояла статная пожилая женщина в опрятной, хотя и не роскошной одежде. В её движениях была изящная плавность, будто она привыкла к танцующим шагам на коврах. И улыбка… Улыбка таила что-то манящее, почти портящее человека, если он не готов к таким улыбкам.       — Леди Света, — прошелестела незнакомка и склонилась в почтительном полупоклоне. Эодред непроизвольно выпрямилась. Слухи о том, как она помогла привести Гэндальфа в Эдорас, а потом участвовала в исцелении Теодена от пагубного морока Сарумана, уже успели разлететься по всему королевству. По наитию или по чьему-то острому языку рохирримы начали называть её «Леди Света», мол, она косвенно помогла «осветить разум короля». Но голос… голос женщины она помнила не как придворный лесть, а скорее как эхо иных времён.       — Леди Грез, — выдохнула Эодред, чуть заметно улыбаясь, при этом глухо ощущая, как кровь приливает к щекам. Голос срывался, и она лишь лёгким наклоном головы показала своё уважение. «Леди Грез» или Леди Фрея, или же просто «миледи», как помнила Эодред, была хозяйкой далеко не простого заведения — элитного «дома утех», где заодно вершились и сделки: от частных договорённостей до секретных соглашений. Будучи женщиной влияния, она принимала в своих покоях не только местных богачей, но и послов, заезжих лордов и прочих искателей сомнительных развлечений. Говорили, Фрея знала все секреты — а при необходимости могла продать, укрыть или подтолкнуть нужную интригу. Обычно она отличалась более вычурной одеждой, но сейчас выглядела почти скромно, не афишируя своего ремесла. Лишь отточенные повадки, изысканная походка и колдовской аромат выдавали в ней ту самую женщину, которая привыкла быть в центре мужских желаний.       — Булочка, как же ты выросла…— тепло прошептала Фрея с такой нежностью, что Эодред замерла, осознав, что её так называли много лет назад. Женщина шагнула к ней, улыбаясь той самой полумечтательной улыбкой, которая когда-то казалась Эодред чем-то запретным и завораживающим.       — Леди Фрея… — тихо проговорила Эодред, чуть вздрагивая, когда та обняла её крепко, как родное дитя. Ответные объятия получились сдержанными, но тёплыми. — Я… рада, что вы в порядке. А девочки?..       — Что «в порядке», то «в порядке», — отозвалась Фрея с лукавой полуулыбкой, отпуская девушку. — В наше время это редкость — и я так благодарна судьбе, что Эдорас теперь под умиротворённым солнцем. Эодред украдкой сглотнула: воспоминания нахлынули волной, и среди них — тот факт, что её мать была одной из самых уважаемых жриц любви в «доме» Фреи. Чем старше становилась Эодред, тем чаще она задумывалась о той судьбоносной ночи, когда в покоях её матери побывал сам король. Она была уверена, что Фрея знала — знала всё с самого начала. Возможно, именно поэтому хозяйка борделя всегда относилась к маленькой Эодред с такой особой заботой, словно к собственной дочери, оберегая от тёмных сторон их ремесла. После смерти матери, когда Эодред было тринадцать, Фрея предложила ей убежище и поддержку в своём доме, не требуя ничего взамен. С тех пор Эодред знала, что у Фреи не только бездна информации и тайн о знатных особах, но и золотое сердце под маской хозяйки борделя. «Леди Грез» умела хранить секреты, даже такие важные, как происхождение маленькой девочки, и никогда не попрекала её прошлым… Одним словом, опасная, но по-матерински надёжная в трудный час.       — «Леди Света»… — негромко повторила Фрея, снова оглядывая девушку. — Какой титул! И, видится мне, ты стала выше не только ростом. Выпрямилась, окрепла. Теперь в тебе царское достоинство.       — Достоинство, — громко и почти вызывающе рассмеялась Эодред, пряча неловкость за дерзостью. — Вот только что же будут говорить все эти «высокие господа» и мелкие сплетники? «Леди Света», уже не с руки сношаться с жеребцами Хельдскама? — добавила она грубо, припоминая грязные слухи, которые годами распространяли недоброжелатели. Фрея чуть нахмурилась, но мягко:       — Милая, разве могут затихнуть языки людские? Сама понимаешь, там, где власть, всегда ищут, чем уколоть, особенно если речь об… особе твёрдого характера. — Она вздохнула. — То, что ты ушла из моего дома, взяв судьбу в собственные руки, явно не облегчило жизни клеветникам. Пришлось им выдумывать про «жеребцов» и прочие нелепости.       — Ага, нелепости, — кивнула Эодред, с трудом сдерживая всё ещё колющую злость на эти воспоминания. — Они никогда не оставят в покое того, кто хоть чуть выделяется из привычной им нормы. Уж я-то знаю. Фрея провела ладонью по плечу Эодред, и в жесте чувствовалась материнская забота:       — Люди, дорогая моя, порой любят придумывать самое грязное там, где нет способа добраться до правды. Но важно только одно: в тебе видят теперь силу и свет — пусть называют «Леди Света», пусть говорят, что помогла осветить разум короля… ты всё равно та же девочка, которую я знала. Просто взрослая и умудрённая болью. Непокорная усмешка скользнула по губам Эодред:       — Скажете ещё, что я не изменилась? — её глаза чуть смягчились. — Нет, я изменилась, миледи… Но внутри осталась та же девчонка, что ходила по вашей кухне за пирожками.       — И слава Валар, — прошептала Фрея, улыбнувшись. — Я рада, что у тебя есть новая дорога. У всех нас она может быть — если решиться идти. Эодред посмотрела туда, где под деревьями мелькали фигуры прохожих: рыцари и простые сельчане, кто-то нес за плечом связку дров, кто-то вёл лошадь к коновязи. И вдруг осознала, как эти простые, будничные сцены жизни приобрели совсем иное значение после страшных битв.       — Что же привело вас в Эдорас? — спросила она уже более официальным тоном, стараясь держать спину прямой и голос уверенный. — Ведь все военные действия позади, вы могли бы вернуться в… «свои владения»? Фрея тихо рассмеялась, чуть склонив голову, и на миг её лицо будто потеплело:       — Ох, милая, многие мои «гости» осели здесь, да и слухи доходят разные. Говорят, у тебя теперь обширный круг знакомств: и маги, и воины… Мало ли, вдруг я кому ещё пригожусь? Эодред прищурилась, заметив, как Фрея особенно выделила слово «воины». Неужели она знала о Боромире? О том, что между ними… что бы это ни было? Конечно, Леди Грёз всегда славилась своим умением добывать самые сокровенные тайны, но эта ситуация казалась непонятной даже самой Эодред. «Показалось…» — мысленно выдохнула она, отгоняя тревожные мысли.       — Ну, что ж… — она ровно вздохнула и отвернулась обратно к площадке, где Кадир уже успел поймать меч юного воина на удар и чуть не выбил его из рук. — Тогда добро пожаловать. Только будьте осторожны — здесь и без того полно тех, кто обожает слухи и полуправду.       — Знаю, — усмехнулась Фрея, глядя на девушку взглядом насквозь понимающим. — Но привыкла к суете, и мне даже нравится наблюдать, как люди плетут себе петлю из сплетен… Главное уметь во время снять… Пока не задушит счастье и покой. Эодред моргнула, прогоняя наваждение. От слов Фреи веяло какой-то двусмысленностью — или, может быть, это просто её манера речи? Леди Грёз всегда говорила намёками, оставляя собеседнику простор для домыслов. Иногда казалось, что она знает больше, чем говорит, а иногда — что просто играет в свои игры, запутывая следы.       — Ну, мне пора, — тихо сказала Эодред, сделав шаг в сторону, словно напоминая о своих делах, но понимая, что Фрея, если решила остаться, то ещё не раз появится поблизости.       — Конечно, Булочка, — ласково произнесла Фрея, будто поддразнивая тем самым прозвищем из детства. — И не бойся, я не выдам твоих тайн. Эодред горьковато усмехнулась:       — Они и так всем известны, Леди Грез. Женщина в ответ лишь коснулась её руки — жестом, в котором читалось прощение и встреча одновременно. Склонившись, Фрея отошла легкими, почти танцующими шагами, от которых Эодред снова ощутила знакомый мускусный шлейф. Оборачиваясь, увидела лишь плавную поступь и изящный изгиб тонкой талии, растворяющийся в лабиринте мощёных дорожек к замку. Королевская дочь, или как её называли — «Леди Света», посмотрела вслед уходящей фигуре. Глубоко вдохнув, она развернулась к Кадиру и юным воинам. Сердце продолжало биться сильнее, а в мыслях проносились ощущения из детства, память о нелёгком периоде становления, когда Эодред только искала своё место под солнцем Рохана. Сильный порыв ветра взъерошил волосы Эодред, и она, стряхнув ощущение неясной тревоги, устремила взгляд на тренировку, напоминая себе, что главное — заботиться о настоящем и готовиться к грядущему.

***

Слова Сарумана, произнесённые с балкона Ортханка, сначала окутали собравшихся холодной волной наваждения. Он говорил о мире, о союзе, о том, что нужно объединиться в борьбе против «ещё более сильного врага» — Мордора. Лишь немногие улавливали фальшь в его голосе, настолько он был сладок и обманчив. Саруман, опираясь на изящный чёрный жезл, выступал уверенно, словно на высоком королевском судилище, взирая сверху на людей и нелюдей, как на глупых, податливых существ. Даже король Теоден замер на коне, на миг сжав поводья, точно колеблясь. Когда Саруман наконец произнёс:       — Итак, молви своё слово, конунг Теоден: установим ли мы мир, восстановим ли дружбу? Однако прежде чем он успел ответить, послышался тихий голос Боромира — словно он говорил больше сам с собой, чем с окружающими, пытаясь разобраться в собственных мыслях под воздействием чар Сарумана:       — Он говорит разумно… Почему мы его не слушаем? Пиппин, сидевший впереди на передней луке седла Алдора, тут же наклонился, почувствовав, как гондорца начинает одолевать наваждение. Хоббит крепко сжал предплечье Боромира, словно пытался встряхнуть его. Алдор нервно переступал ногами, всхрапывая, чуя неладное. Боромир, почувствовав прикосновение Пиппина, опустил взгляд: тот смотрел на него с немым вопросом в глазах, словно призывая опомниться: «Это же Саруман! Разве можно ему верить?» Сам Боромир внезапно вспомнил жуткое нападение урук-хаев Сарумана у Амон Хен, когда он, вместе с Эодред, в облике «Кая», до последнего защищал двух хоббитов от пленения. Образ окровавленных тел, ужасная ночь, похищенные Мерри и Пиппин… Чувство ярости всколыхнулось в его груди, и он решительно вскинул голову к балкону:       — Ты послал своих чудовищ убивать моих людей! — выкрикнул гондорец, горячо, почти срываясь на крик. — Ты убивал гондорцев! Роханцев! Народ Средиземья! Какой мир ты можешь предложить?! В порыве гнева Боромир машинально потянулся за мечом, и эфес уже был в его ладони, но Гэндальф с лёгким, но твёрдым нажимом остановил гондорца:       — Оставь. Не кипятись, — негромко сказал маг, мягко сжимая руку Боромира. Гондорец, тяжело дыша, напрягся, а затем, опомнившись, разжал пальцы и неохотно отпустил эфес. В этот миг Теоден медленно поднял голову. Его взгляд, затуманенный на мгновение чарами Сарумана, постепенно прояснялся. Он заговорил тихо, почти задумчиво:       — Да, мы установим мир, — произнес он, и каждое его слово падало в тишину, как капля в глубокий колодец, — мы установим мир… Боромир напряженно наблюдал за королем, и сердце его сжималось от тревоги. Он слишком хорошо помнил, каким был Теоден под чарами Сарумана — безвольным, потерянным, неспособным защитить даже собственных детей и народ. Вспомнился образ юной Эодред, вынужденной скрываться под личиной мальчишки-Кая, чтобы спасти отца от темного колдовства. Сколько мужества потребовалось ей тогда… И теперь, видя, как король вновь поддается сладким речам предателя, Боромир едва сдерживал желание вмешаться, крикнуть, встряхнуть Теодена. Но тут голос короля окреп, и гондорец с облегчением выдохнул — нет, на этот раз владыка Рохана не поддастся обману. Внезапно его голос окреп и зазвенел сталью:       — Мир наступит, когда сгинешь ты и рухнут твои козни; когда будет низвергнут Темный Властелин, которому ты нас желаешь предать. Настанет мир с Ортханком — когда ты будешь болтаться на виселице подле этих окон, а вороны обдерут твоё тело! Саруман побледнел, и голос его, искажённый злобой, прозвучал дико, словно из пасти чудовища:       — На виселице?! Слабоумный выродок! Твой Дом Эорла — это навозный хлев, где пьяные головорезы храпят вповалку, а их вшивое отродье ползает среди шелудивых псов! Твоя честь? Да ты растишь бастарда от шлюхи, выдавая его за наследника! Услышав слово «бастард», Боромир вмиг побледнел и сжал зубы: Саруман явно говорил об Эодред, о тайне которой Боромир знал слишком хорошо — а главное, что чувствовал к ней. Он задохнулся от внезапной вспышки ярости, и пальцы невольно скользнули обратно к эфесу. Только повторное прикосновение Гэндальфа помогло ему сдержаться. Саруман же не умолкал:       — Уже захлестывается петля у вас на горле, и петля эта прочна и жестока! Но коли желаете, подыхайте! — Он с трудом подавил закипавший в нём безумный гнев и заговорил вновь, меняя тон. — Да что мне до тебя, лошадник Теоден, до горстки твоих всадников, умеющих лишь удирать? Много чести я вам оказывал, предлагал союз… глупцы! Ну и отправляйтесь в свои лачуги! Но тут Гэндальф рассмеялся. И смех этот разом развеял туман, застилавший сознание многих — обманчивый голос Сарумана утрачивал свою силу под волшебной волей мага.       — Ах, Саруман, Саруман! — с нескрываемой насмешкой выговорил Гэндальф. — Нет, ты упустил свой жребий. Быть бы тебе придворным шутом и кривляться под царских советников — тогда, глядишь, имел бы тёпленький колпак с бубенцами. И говорить мне о твоём «доме» и «понимании»?! Ты был тюремщиком Мордора — и лишь чудом я сбежал из твоих лап, избегнув Барад-Дура. Не зови меня наверх: не нужен мне вход в твоё «гостеприимство». Спускай сам. Саруман побледнел ещё сильнее, глядя сверху на Гэндальфа. В глазах его читалась ярость, смешанная со страхом. Он колебался, будто думал: спуститься с башни или нет? Но гордость и злоба пересилили, и он, с насмешкой сжав губы, процедил:       — Спуститься? Да, конечно, чтобы ввериться в руки разбойников и грабителей? Я вас и так хорошо слышу! Нет, Гэндальф, твои ловушки мне не по нраву. Уходи! Гэндальф же был невозмутим, хотя голос его звучал устало:       — Предателю всюду чудится ловушка, Саруман. И всё же не я злейший твой враг: твой избранный хозяин-Мордор не милосердней. Я даю тебе выбор: покинь Ортханк по доброй воле — и будешь свободен.       — Свободен?! — переполнился ядом Саруман. — В твоём понимании — заковать меня? Или я буду лишь безвольно повторять твои заклинания? Нет уж, держись подальше, Гэндальф Серый… или Белый… как ты себя зовёшь нынче. Гэндальф поднял руку выше, глядя в лицо мага:       — Оглянись, Саруман! Твой Изенгард — в руинах, армии разбиты, и соседям ты враг. У Мордора ты тоже в немилости. Ему трудно верить тому, кто обманывал и его. Я прошу тебя выйти и прекратить это безумие: отдай ключ от Ортханка, отдай жезл — лишь до времени, пока не искупишь вину. Саруман вскинулся, словно побитая змея:       — Да что ж я — и ключи Барад-Дура тебе добуду?! Короны всех государств? Поди прочь! — с этими словами он круто развернулся и хотел скрыться в глубине балкона.       — Вернись, Саруман! — властным голосом громко сказал Гэндальф. И к всеобщему изумлению, маг, точно силой вытянутый, снова появился за перилами. Лицо его было пепельно-серым, а рука с чёрным жезлом дрожала.       — Ты ослаб умом, Саруман, — продолжил Гэндальф, и голос его наполнился не сожалением, а суровым приговором. — Ты мог бы принести много пользы, если бы не присягнул тьме. Но теперь грызи капкан, который сам поставил. Нет пути тебе наружу, кроме как с востока — оттуда потянутся чёрные лапы. Я уже не тот Гэндальф Серый, которого ты предал. Я — Гэндальф Белый, отпущенный на поруки смертью! А ты отныне бесцветен. Я изгоняю тебя из ордена и из Светлого Совета! Он высоко воздел руку, и вдруг пронзительный треск огласил двор: чёрный жезл в руке Сарумана лопнул, наконечник его с громким звоном отлетел и глухо ударился о каменные ступени возле ног Гэндальфа.       — Теперь иди! — велел Гэндальф. Саруман вскрикнул, мотнул головой и исчез с балкона. В тот же миг сверху с оглушительным лязгом полетел увесистый чёрный шар — врезался в перила, почти задев Сарумана, и чуть не угодил в Гэндальфа. Железные перила развалились, лестница треснула, и шар, раскалённо багровеющий изнутри, покатился вниз по раскрошенным ступеням. Пиппин, завидев блеск странного артефакта, уже порывался соскочить с Алдора, но Боромир схватил его за пояс и резко притянул назад к себе.       — Не трогай! — коротко бросил гондорец, и хоббит, вздрогнув, послушно отпрянул, увидев одновременно серьёзный взгляд Гэндальфа.       — Подлый негодяй! — выругался Эомер, следя, как шар с глухим стуком останавливается в выщербленной выемке.       — Нет, — спокойно сказал Гэндальф. — Это не Саруман. Он бы не стал швыряться столь сильными вещами. Думаю, это дело рук Гнилоуста: метил то ли в Сарумана, то ли в меня. Но промахнулся.       — Да, хороша парочка, — добавил Арагорн, склоняясь, чтобы рассмотреть треснувшую лестницу, — Они друг друга сгложут… Тут Гэндальф спешился, быстро подбежал к валяющемуся шару и, осторожно обернув его полой плаща, поднял.       — Н-да… Саруман не стал бы кидать палантир, — негромко сказал он, нахмурившись. — Вещь эта опасная и редкая, не та, которой легко разбрасываться.       — Если разговор окончен, — подал голос Гимли, оглядываясь на зловещие руины, — давайте уйдём подальше.       — Конечно, окончен, — кивнул Гэндальф и поднял голову к пустому балкону. — Нам больше нечего тут делать: пусть Саруман сидит в собственной ловушке, пока не надумает сам выползти. Воины Рохана тоже почувствовали облегчение: колдовство «голоса Сарумана» рассеялось, и теперь все видели, в каком жалком положении оказался предавший свой народ маг. Король Теоден облегчённо выпрямился в седле, его люди радостно приветствовали Гэндальфа и вскидывали оружие в воздухе. Солнце клонилось к закату, когда отряд во главе с Гэндальфом, Теоденом и их спутниками покинул Изенгард. Хоббиты, Боромир, Леголас, Гимли — все следовали за конями короля, и у ворот Мерри с Пиппином махнули в сторону руин, словно прощаясь с оставшимся внутри коварным врагом. Они отошли от Изенгарда всего на несколько лиг, когда сумерки начали сгущаться. Ночь обещала быть особенно тёмной — тяжёлые тучи заволокли небо, скрыв звёзды. Гэндальф решил, что разумнее будет сделать привал, пока они находятся в относительно безопасной местности, чем продолжать путь в кромешной тьме. К тому же, усталость после событий в Изенгарде давала о себе знать — даже самые выносливые из всадников с трудом держались в сёдлах. Лагерь разбили в стороне от тракта, на небольшой сухой поляне — от ветра там укрывали обломки скальных пород и густые кусты. День выдался насыщенным: все были истощены после события в Изенгарде, особенно тяжёлым на сердце остался разговор с Саруманом, но предстояло двигаться в путь, а значит — сил надо было набраться хотя бы за ночь. Мерри с Пиппином помогали разводить костры и раздавать нехитрый ужин: кто-то варил кашу, кто-то раскладывал полоски вяленого мяса. Гэндальф с Теоденом и Эомером, усевшись чуть в стороне, тихо переговаривались об очередном отрезке пути и о том, что оставлять Изенгард «на попечение энтов» пока выглядит лучшим решением. Боромир, почувствовав боль в правом плече, ослабил ремни на своей наплечной перевязи и потёр уставшие мышцы. Он прихватил немного воды, чтобы промыть рану, и отправился к ближайшим кустам, где вдали от лишних взглядов мог заняться перевязкой. Вскоре к нему подошёл Мерри — тот явно хотел о чём-то поговорить. Хоббит помялся, пытаясь нащупать слова, и наконец тихо спросил всего одно:       — «Бастард?» Брови Боромира на миг удивлённо приподнялись, но, уловив в глазах хоббита настойчивое любопытство и понимание, он осознал, что тот уже сопоставил факты. Саруман в ярости бросил оскорбление «бастард», упомянув короля Теодена, а Боромир ранее вскользь признался, что юный «Кай» принадлежит к семье Теодена. Мерри всё сложил сам. Гондорец коротко кивнул. И уже когда они вернулись в лагерь, он заметил, как Мерри что-то шёпотом перекинул Эомеру — возможно, решив уточнить детали или похвалить «брата», что помогал им в пути. Тот, поначалу нахмурившись пробормотал:       — Нет у меня младшего брата, лишь старший... был, Теодред пал в схватке с тварями Сарумана, да две сестры, Эовин и… Эодред. Хоббит отпрянул, моргая от осознания, но больше вопросов не задал. Лишь изредка теперь поглядывал на Боромира с таким видом, будто ему всё ещё не верится.