Честь и Желание

Наутро, едва лучи солнца коснулись кромки неба, Теоден дал приказ: «Седлать коней, выступаем!» — и отряд двинулся по дороге в Эдорас. Боромир и Пиппин по-прежнему сидели вдвоём на Алдоре: гондорец считал, что так проще приглядывать за хоббитом, Боромир из осторожности не хотел, чтобы Пиппин слишком много общался с рохирримами — он не знал, как хоббит отреагирует на известие об Эодред. Мерри, наоборот, направился верхом с Эомером, и периодически бросал на Боромира и Пиппина то понимающий, то несколько растерянный взгляд. Похоже, разговор с Эомером прошёл, и теперь Мерри попеременно то хмурился, то приподнимал брови, осознав странности истории о «младшем брате» Эомера, который на самом деле оказался «старшей сестрой». Но, по крайней мере, он держал язык за зубами. Пиппин, к облегчению Боромира, и понятия не имел, какие тайны тут открылись накануне. Он, напротив, светился беззаботностью. Хоббит считал поездку настоящим «двойным счастьем»: «Старый друг и близкий брат Мерри всё ещё рядом!». Каждые несколько минут Пиппин совершал новый «подвиг»: то болтал ногами, задев Алдора.       — Полегче, друг. Алдор не любит резких движений, — проворчал Боромир полушёпотом, с усилием сдерживая коня, — Видишь, уши-то прижал.       — Не сердись, Алдор, — Пиппин примирительно хлопнул коня по шее, но зря: тот коротко заржал, будто возмущённо говоря «Не трогай меня, несносное существо!». — Ну и характерец, — хохотнул хоббит, — наверное, унаследовал от хозяина, да? — добавил он неожиданно. Слова «хозяин» Боромиру неприятно кольнули слух, но до поры он не реагировал, подумав, что Пиппин лишь шутит о роханцах в целом, а может и просто решил что конь признал хозяина в самом Боромире. Алдор же, словно поняв, что речь идёт о его настоящем хозяине (хозяйке!), чуть повысил шаг, легонько прянув корпусом в сторону. Пиппин почувствовал лёгкий толчок и уцепился за гриву:       — Эй, эй, тихо, я не говорю, ну что за упрямец… — он вдруг ляпнул без задней мысли, обращаясь к коню, но последовавшая реакция была незамедлительной. Алдор резко мотнул головой, рванул повод, и Боромир еле успел сильнее натянуть узду, чтобы удержать коня от скачка в сторону. Под копытами посыпались камешки.       — Пиппин, осторожнее со словами! — зашипел гондорец, вжавшись в седло. — Ты лопочешь, словно ребёнок, а Алдор чует любую обиду на свою хозяйку!       — Ой, прости! — Пиппин мгновенно побледнел. По спине хоббита пробежали мурашки, когда он ощутил, как мышцы жеребца напряглись и как Боромир на миг напрягся весь, сжимая поводья. — Я же не всерьёз, — добавил он жалобно, чувствуя, что Алдор протестует каждым движением, — просто я думал хозяин это здоровяк который на тебе приехал, а вон оно что… — он не договорил и прикусил губу. Боромир вздохнул, слегка успокаиваясь, и чуть ослабил натяжение узды, давая жеребцу почувствовать, что опасность прошла. Алдор переступил ногами, недовольно взмахнул хвостом, но понял, что пока придётся мириться с этими двуногими на своей спине. Ведь кто-то из них отозвался пренебрежительно о девушке, которая не просто заслужила его преданность - она выходила его после гибели прежнего хозяина, часами проводя время в конюшне, ухаживая за ним вместе со своей кобылой, с которой они вместе росли. Алдор помнил её заботливые руки и тихий голос, что успокаивал его в те тяжёлые дни. Пиппин заметил, как Боромир погладил шею коня успокаивающим жестом, и жеребец чуть расслабился под его рукой.       — Дорога не слишком крутая. Можно и поболтать. А ты чего такой хмурый? Весь вечер просидел молча, вспоминая тот жуткий шар, который Гримма сбросил?       — Это Палантир, — коротко пояснил Боромир, больше не скрывая. — В Гондоре о них остались легенды. Я помню, отец много рассказывал… эти камни могут показывать далёкие края и многое другое, но легко впасть под чьё-то влияние, если кто-то сильнее завладеет связью.       — О-о, — тихо протянул Пиппин, его глаза вспыхнули любопытством. — Значит, Саруман мог через него с кем-то общаться? Или подглядывать, как ты сказал?       — Мог. И Мордор тоже. — Боромир почувствовал, как Алдор сбавил шаг, почуяв обеспокоенность седока. — Поэтому Гэндальф не колебался — он первым делом забрал шар с собой. Такой артефакт невероятно опасен, если попадёт не в те руки. Пиппин подумал об этом с минуту, насупив брови, потом, словно встряхнувшись:       — Но Гэндальф Белый уже не так легкоуязвим, да и он сам… надеюсь, знает, что делает. Ну… ну как тут не радоваться: Саруман в плену своей башни, палантир с нами…       — Пока да, — уклончиво согласился Боромир, однако в глубине души ощущал смутную тревогу: истории о палантирах в Гондоре всегда были тревожны.       — Ладно, хватит о плохом, — Пиппин с трудом обернулся на седле, стараясь не дёрнуть повод, и перевёл взгляд на Боромира. — Посмотри лучше, как всё ярко: вот уже равнины Рохана, вперёд! Солнце наполняло воздух тёплым сиянием, и отряд, миновав предгорье, выехал на ровный тракт, что вёл к бескрайним зелёным просторам. Впереди были Эомер со своей конницей, да с Мерри за спиной, который засыпая шутками то одного рыцаря, то другого, словно не мог решить, кому из них уделить больше внимания; Теоден с Гэндальфом и Арагорном чуть позади обсуждали дальнейшие планы. Леголас и Гимли замыкали колонну, ведя между собой нескончаемый дружеский спор. На спине Алдора Пиппин все так же беспокойно ёрзал, пытаясь одновременно смотреть на дорогу, разговаривать с гондорцем и не свалиться при резких толчках. Увидев, как тот собирается выпалить что-то очередное, Боромир крепче обнял его одной рукой, а другой удерживал повод. Алдор раздражённо вздрагивал ушами, явно давая понять, что подобное беспокойство седока ему уже ужасно надоело.       — Может, тебе спеть нам песню? — вдруг предложил Пиппин, неожиданно повернув голову так резко, что слегка дёрнул узду. Алдор хрипло фыркнул, и Боромир поспешил успокоить коня, вновь мягко, но уверенно подхватив хоббита.       — Ну уж нет, — пробурчал Боромир, хоть в глазах на миг промелькнула тёплая искра. — Я никогда не был силён в песнях, а уж тем более в седле. К тому же Алдор и так в отвратительном настроении.       — С таким темпераментом он ещё и сам проорёт нам серенаду, — прыснул от смеха Пиппин. — Может, у него несчастная любовь? В подтверждение слов хоббита Алдор снова недовольно заржал, встряхивая головой, будто показывая, что шутки этих двоих ему не по нраву. А может, чуткий конь просто ощущал бурю чувств, что бушевала в сердце седока? Боромир невольно улыбнулся, вспоминая, что вспыльчивое поведение коня началось именно тогда, когда Эодред велела держать Алдора подальше от Майдис — свой норовисто-течной кобылы. «Так кто из нас тут несчастен?» — проскользнуло у него в голове. Он крепче прижал Пиппина, чтобы тот не свалился, и потянул повод, сдерживая вдруг затопавшего жеребца.       — Ты хоть не запутался, куда мы едем? — Пиппин перевёл тему, беззаботно оглядываясь по сторонам. — Дорога то в Эдорас идет…       — Я двинусь туда, — подтвердил Боромир негромко. — Нужно проводить Теодена, а ещё у меня остались там... незавершённые дела. Задержав дыхание, он мельком подумал о том, что «дела» не то слово — ведь его сердце куда громче требует встречи с Эодред. Но вслух он этого не произнёс.       — Праздник же намечается, — продолжил он, словно оправдываясь то ли перед собой, то ли перед хоббитом. — Победу будут отмечать. И павших вспомним.       — Петь не умеешь, а на пир едешь, вот те на! — шутливо уколол Пиппин, едва удержавшись в седле на ухабе.       — Ты не пробовал роханский эль, — расплылся в вольной усмешке Боромир. — Очень крепок. Рохирримы знают толк в подобном.       — Выходит, из-за эля и не едешь домой? — Пиппин игриво нахмурился. — А я-то думал, в Изенгарде “деликатесы”.       — Деликатесы... — Гондорец рассмеялся коротко и чуть горьковато. — Я еду в Эдорас не только из-за эля, но признаю, что это весомый аргумент.       — А в Гондоре что, совсем не умеют веселиться? — спросил Пиппин, в привычной манере подпрыгивая и тем самым снова вызывая недовольное фырканье Алдора.       — В Гондоре всё церемоннее, — ответил Боромир, стараясь вернуть коню спокойный шаг. — Много древних традиций. Не то чтобы не умеют, просто там всё более чинно.       — Ладно, понятно. Как зовут? — вдруг прямо спросил Пиппин с лукавой улыбкой. Боромир непонимающе поднял бровь:       — Зовут? — переспросил он.       — Девушку. Роханку, — пояснил Пиппин и подмигнул.       — Не понял… — Боромир на миг оторопел, хотя сердце уже сжалось от догадки, куда клонит хоббит.       — Брось, друг. Что ещё могло заставить такого бравого и преданного война свернуть с дороги домой да остаться в Рохане? — Пиппин хитро сощурился. — Очевидно же, — благородная дева!       — Или воительница? — не унимался хоббит, явно довольный, что подметил чувственные мотивы друга. — Она, должно быть, потрясающей красоты, раз зацепила самого Боромира из Гондора! Конь под ними снова переступил копытами, вскидывая гриву, и Боромир уловил его напряжение — словно Алдор сам обижался, что обсуждают хозяйку (или же кого-то «своего рода»?). Он крепче натянул поводья, а на лице промелькнуло смущение:       — Хм… И то, и то, — нехотя признал он, думая об Эодред, что и знатна, и воительница.       — Серьёзно?! — Пиппин восхищённо вытаращил глаза. — Знатная леди и при этом боец? То-то я вижу, у тебя в душе буря: ты вдохнул воздух свободы рохирримов, и все гондорские строгости отошли на второй план, верно? Хоббит с заливистым смехом похлопал Боромира по руке. У гондорца же сжалось горло от этих откровений — всё-таки тяжело так говорить, пусть и в полушутку.       — Ты романтичен, словно эльф, — фыркнул он, пряча внутреннюю боль за улыбкой. — Всё куда сложнее.       — Что, она не отвечает тебе взаимностью? — моментально выкрутил Пиппин, ныряя в самую суть. Боромир пожал плечами и тут же чуть скривился от боли в ране.       — Ну и ну, — воскликнул Пиппин, покачав головой. — Неужели такой храбрый воин боится признаться в любви? Или дело в чём-то другом?       — Я признался. — Боромир тяжело выдохнул. — Только…       — Она отказала?! — взвизгнул хоббит негодующе. — Ну и дура набитая! Не поняла, поди, какое сокровище перед ней стоит! Алдор вскинулся так резко, будто прочувствовал весь накал разговора. Боромир едва удержал хоббита в седле, резко натягивая повод; злое короткое ржание жеребца прозвучал, словно комментарий. Очевидно, тема была не только непроста для Боромира, но и коня, связанного с хозяйкой семейством.       — Тсс, — осторожней — одёрнул Боромир, скорее даже Алдора, чем Пиппина. Но всё-таки в глазах гондорца было нечто тронутое, когда хоббит назвал Эодред «дурой». Он понимал, что Пиппин не знает всей истории, и просто искренне возмущён воображаемым отказом. Которого на самом деле не было... пока. На миг Боромир замолчал, глядя прямо перед собой, и Пиппин, уловив этот порыв, лишь тихо вздохнул. Потом добавил уже мягче:       — Может, ей просто страшно? Или она не хочет быть привязанной к судьбе другого королевства? Есть ведь разные причины…       — Да, — выдавил Боромир тихо, вновь успокаивая волнительного Алдора. — Но кто знает, что будет, когда всё закончится… Пиппин кивнул, внимательно наблюдая за напряжённым профилем Боромира. Хоббит улавливал, что за словами «когда всё закончится» скрываются и война, и политические тяготы — и ещё нечто личное, о чём Боромир пока говорить не готов. Он уже понял: от этого зависит не только дальнейшая судьба гондорца, но и жизнь тех, кто дорог ему. Хоббит тихо вздохнул, решив, что лучшая помощь — не давить, а просто быть рядом. Но тут Боромир, казалось, отвлёкся от своих дум и бросил на Пиппина лукавый взгляд:       — Слушай, Пиппин, а откуда у тебя такая проницательность в сердечных делах? — он слегка приподнял бровь. — Ты меня расспросил, советы дал… Может, у тебя там в Шире… В голосе скользнула дружеская ирония, а Пиппин мгновенно порозовел:       — Ой, да ну тебя! — пробормотал он, чуть заёрзав в седле. — Я же ещё слишком молод. У нас в Шире даже совершеннолетие позже наступает. Мне, если по хоббичьему счёту, и двадцати девяти не исполнилось! Глядя на его веселое лицо, Боромир только качнул головой:       — Двадцать девять — и ты считаешь себя юнцом?       — Ха-ха, ну а как же ещё? — Пиппин слегка подпрыгнул в седле, снова заставив Алдора фыркнуть от раздражения. — Может, у людей в двадцать девять уже целый выводок детей, а у нас, у хоббитов, к этому возрасту только-только появляются первые мысли о жизни всерьёз. Да и то не всегда. Боромир, неожиданно для себя, рассмеялся, представив, как Пиппин приговаривается к ролям жениха, отца и прочих забот.       — Ты говоришь так, словно в ближайшие двадцать лет тебя больше манят приключения, чем семейный уют?       — Абсолютно точно! — Пиппин расправил плечи и повёл носом в воздухе. — Вот оно, настоящее счастье: скакать верхом, побеждать зло, курить трубочку на привале да веселиться с друзьями. А семейная жизнь… романтика… она где-то далеко. Конечно, люблю послушать сказки или песни о том, как всё происходит при замках и дворах, но ведь у нас в Шире, по правде, всё куда проще. “Встретил хоббитиху, полюбились и стали печь пироги для гостей!” Он хихикнул, а Боромир отметил, насколько Пиппин искренне говорит о романтике, словно о выдуманных сказках.       — Звучит очень приземленно, для такого поклонника романтики. — уточнил он с доброй насмешкой.       — Да я скорее просто искатель приключений, — уточнил Пиппин, махнув рукой так, что Алдор вскинул голову и дёрнул повод. Боромир поторопился успокоить жеребца, и хоббит прикусил губу. — Прости, дружище, — обратился он уже к Алдору, погладив его по шее, затем вернулся к разговору: — В общем, у нас в Шире женятся обычно не раньше чем в тридцать три, а до того как будто бы юноши. И мне ещё до этого далеко. Что там та любовь? Я больше о путешествиях да о подвигах грезил!       — Подвиги ты, надо сказать, уже нашёл, — хмыкнул Боромир, припоминая и похищение хоббитов орками, и их подвиги в Изенгарде. — Что, разочарован?       — Немного, — вздохнул Пиппин, одновременно и серьёзно, и шутливо. — Все эти опасности, войны, тёмные чары… Совсем не то, что в песнях! В них лишь герои появляются и снова исчезают, а реальная кровь и грязь остаются как бы между строк.       — Точно, — согласился Боромир, слегка нахмурясь. — Но ведь и в реальности место для любви тоже есть, хоть она тут бывает ещё более сложной, чем в любом сказании. Пиппин понимающе кивнул, глянув на Боромира с мягкой улыбкой:       — Вот ты и мучайся, а мне рано! — Пиппин помолчал, затем приподнял подбородок, будто желая приободрить гондорца, — Хотя, мне кажется, иногда даже в жизни всё может быть как в сказке. Может, и тебе повезёт — эта роханка согласится стать “принцессой” Гондора, — хихикнул он, не подозревая всей сути «принцессы» Эодред. — А ты — её героем. Боромир не удержал улыбки:       — Хм, ты смотри-ка, даёшь мне советы, будучи сам неопытным в таких делах, да ещё и не достигшим вашего “взрослого” возраста… Пиппин искренне рассмеялся:       — Ну, может, у меня нет личного опыта, зато я “эрудирован” в сказках и песнях! Как-никак мы, Туки, — народ сердечный и читающий, видим красоту во всех мелочах. Краем глаза Боромир заметил впереди невысокий холм, за которым открывался широкой панорамой простор Рохана. Он слегка шевельнул плечом, снова вздрагивая от ноющей боли, и тихо вздохнул:       — Спасибо, Пиппин. Не думал, что буду обсуждать такие вещи именно с тобой — да ещё на ходу.       — Да что уж там, — ухмыльнулся хоббит, откидывая прядь волос назад и стараясь усидеть ровно, чтобы не нервировать Алдора. — Кто ещё тебя выслушает, как не друг? Мерри, может, ещё, но ему хватает тем для обсуждения… Он многозначительно покосился в сторону Эомера и Мерри, которые вдали о чём-то спорили, и Боромир уловил, как хоббит мягко намекает на тему “Кая”. Ну, точнее, «той самой Секретной особы». Гондорец, чуть нахмурившись, поёжился: «Мерри уже всё понял — слава Валар, Пиппин пока нет…» Но хоббит не дал ему уйти в мрачные раздумья и поддел:       — Не забудь только, что любовь всегда стоит риска, верно? — подмигнул Пиппин. — Это я запомнил из “Сказаний о большом мире”. Если бы не риск, все принцы да принцессы так и сидели бы в замках…       — Верно, — нехотя усмехнулся Боромир. — Вот и я, похоже, рискую всем. Вот покой в своем сердце я уже давно растерял. Пиппин положил ему на руку маленькую ладошку, на миг притихнув, и сказал с неожиданной серьёзностью:       — Надеюсь, у тебя всё выйдет… Даже если у нас впереди ещё всякие битвы и опасности, всё равно вера в хорошее заканчивается так-или-иначе любовью. Боромир покачал головой, полуулыбаясь:       — Ты удивляешь меня, Пиппин, порой становишься философом.       —Ха-ха,— хоббит вскинул нос, и его глаза заблестели от воодушевления. —Когда-нибудь напишу книгу о наших приключениях, где буду описывать не только воинский подвиг, но и все те удивительные истории любви, что встречаются нам по пути. Представляешь, как это будет интересно? Благородный гондорский воин - статный, гордый, упрямый как скала, с непоколебимым чувством долга и честью, что течет в его крови, вдруг встречает ту, ради которой готов бросить всё... — он вдруг задумался, явно пытаясь представить себе загадочную роханку, и его лицо озарилось любопытством. — А знаешь, теперь мне ещё больше хочется на неё посмотреть! Может, хоть намекнешь, какая она? Ну хоть словечко! Боромир на мгновение задумался, представляя, как бы он описал Эодред - её гордую осанку, острый ум и непокорный характер, скрытые под маской "Кая". Он понимал, что любая деталь, любой намёк на её истинную природу мог навести проницательного Пиппина на след разгадки этой тайны. Мысленно нарисовав портрет своей возлюбленной, он невольно ухмыльнулся, осознавая всю иронию ситуации.       — Не-ет, друг. - растянул он, - Терпи. Алдор в этот момент неодобрительно всхрапнул, словно выражая своё скептическое отношение к «писательской карьере» Пиппина. Может быть, жеребец всё ещё злился из-за запрета встречаться с Майдис или сердился на сам факт, что его грузят разговорами во время пути. Боромир коротко рассмеялся, снова поправляя повод и мягко приструнивая гневливое животное.       — Попридержи фантазии, писатель, а я буду сдерживать Алдора, — отшутился гондорец. — А если и есть у меня история "о любви", то она явно ещё не готова к радостному финалу.       — Тем интереснее читать будет, — буркнул Пиппин, будто в последний штрих, и обнял Алдора за шею, усаживаясь удобнее. На этом они умолкли. Отряд уже приближался к роханским равнинам, и ветер принёс прохладный аромат степных трав. В лучах рассвета вся природа вокруг сияла живым светом, и Боромир почувствовал, что, как ни странно, ему стало чуть легче. Пусть сердце в смятении, но рядом верный друг, впереди Эдорас с возможным ответом на его тревоги. И даже нелюбезный Алдор — уже не чужая лошадь, а верный спутник в дороге. Да, именно так: иногда даже смешные, юные и совсем неопытные советы друга могут поддержать лучше любой боевой речи. Ведь в искреннем слове хоббита теплилась живая искорка надежды, что где-то там в Эдорасе и для гондорца наступит тот миг, когда сказка и реальность совпадут хотя бы на короткое прекрасное мгновение.

***

Отряд короля Теодена и соратников отсутствовал уже пять дней. Эодред и Эовин, шагавшие по двору Эдораса, то и дело переглядывались с затаённым беспокойством: если всё шло гладко, можно было надеяться на скорое возвращение. Но напряжение всё же висело в воздухе — война отучила верить, что бывает слишком тихо. Тем не менее подготовка к пиру шла полным ходом. В общем зале расставляли длинные столы и скамьи, бочки с элем были уже наполовину привезены из окрестных селений, а где-то в верхних помещениях хранились заготовки для поминальной церемонии — венки, полосы ткани, чёрно-золотые украшения, чтобы почтить павших. Но Эодред старалась не думать об усопших: сердце сжималось, стоило ей вспомнить амулет, вырезанный Боромиром. Та самая деревянная лошадка для души Теодреда — сломанная, а всякие попытки починить её терпели неудачу. Подумать только: отправить брату «жеребца» без ноги — это всё равно что обречь его загробную жизнь на вечную немощь. Крестьянский символизм, конечно, выглядел нелепым для стороннего взгляда, но в Рохане он всегда побеждал логику.       — Ты уверена, что нам нужны… “увеселительные” элементы? — спросила Эовин с осторожной интонацией. — Всё-таки это поминки, а не свадебный обряд.       — Милая сестра, — тихо улыбнулась Эодред, поправляя складки на своём плотном роханском платье, — любые поминки рано или поздно превращаются в праздник жизни. Мы чтим павших, но не забываем живущих. Насколько я понимаю, нужны минимум танцовщицы — а там…       — А там? — Эовин нахмурилась, перехватив мешочек со скользнувшей монеткой, которая чуть не выпала. — Нет, я понимаю, на окраинах или на востоке… но в столице?..       — Почему бы и нет? — отозвалась Эодред негромко, пожав плечами. — Многие мужчины измотаны войной и потерями. Им нужно хоть немного отвлечься. Да и для самих девушек это возможность заработать. — Она выхватила из рук Эовин увесистый кошель и небрежно подкинув подмигнула.       — “Хоть немного отвлечься”... — пробормотала Эовин, чуть отводя взгляд.       — Всё так, — усмехнулась Эодред, продолжая движение по двору и выходя на более широкую площадку, где обычно располагались небольшие хозяйственные постройки. — Если ты волнуешься за Арагорна…       — Я не волнуюсь! — вскинулась Эовин, её голос звенел чуть громче обычного.       — Конечно, как скажешь, — в голосе Эодред звучало дружеское поддразнивание. — Но не думаю, что у него есть интерес к таким “развлечениям”. Слишком долго он странствовал — если и искал подобного, то заходил в “дома грёз” ещё на пути, а не ждал потенциального пиршества. Эовин вздохнула и помрачнела:       — А эти женщины… зачем они так рискуют? Как они выбирают такой путь?..       — Для кого-то это нужда, для кого-то бремя… А бывает, что говорят “призвание”. Не скажу точно, — Эодред пожала плечами, подмечая, как сестра с явным неловким любопытством поджимает губы. — Впрочем, скоро сама увидишь. Мы почти пришли. Они остановились у небольшого дома под крышей из обожжённой глины. Внутри были заметны несколько новых жильцов: роханские женщины, кто-то старше, кто-то совсем молод. Были здесь и те, кто раньше давно уехал, а теперь вернулся в столицу с мечтой найти заработок. Среди них выделялась группа «жриц любви», уже нашедших временное пристанище в одном из деревянных залов на нижнем этаже. Когда Эодред и Эовин вошли в просторное, но скудно обставленное помещение, их встретили шорох шагов и оживлённые голоса. Среди женщин выделялась старшая фигура — Леди Фрея, давняя знакомая Эодред. При её появлении девушки тихо оживились: кто-то наклонился в почтительном реверансе, кто-то застыл с полуулыбкой. Видно было, что наряды у них были шиты по восточной моде: и ткани, явно не местные, и крой говорили о более утончённом стиле, нежели здесь. Но война, нужда и долгие скитания обтрепали их одеяния; кое-где были видны заплатки, выгоревшие орнаменты. Тем не менее, изящная осанка и плавные движения выдавали давнюю практику танцев и обольщения.       — Леди Эовин, Леди Эодред, — негромко поздоровалась Фрея, подойдя вперёд. Её голос звучал негромко, но как-то вкрадчиво. Девушки вокруг тут же склонились в реверансе, в их жестах ощутимо читалась привычка к царственному этикету, пусть и на свой лад.       — Миледи, — кивнула Эодред в ответ, бросая взгляд на Фрею. — Вижу, вы обживаетесь? Всё ли устраивает вас?       — Благодарю, леди Эодред, — Фрея сдержанно улыбнулась, слегка склонив голову. — Тепло, сухо, чисто, — что ещё нужно моим девочкам? Они уже привыкли к походной жизни. В ответ некоторые из девушек оживлённо защебетали, перекинувшись короткими шутливыми репликами. Их тихое хихиканье взволновало Эовин: она чувствовала себя крайне неуютно, краснея и опуская взгляд, тогда как Эодред сохраняла спокойствие. Поймав насмешливые взгляды девушек, Эодред улыбнулась:       — Похоже, Илвэ и Мираэль негодуют, что вы мне “выкаете”, — шутливо обратилась она к Фрее. — Да и мне самой это режет слух. Горделиво держа голову, Фрея лишь качнула волосами, давая понять, что может с лёгкостью сменить обращение, но пока придерживается формальностей. Эодред на миг замялась, выбирая слова:       — Ну… моя сестра Эовин и я пришли по делу. — Она сделала знак Эовин, мол, смотри, сейчас всё прояснится.       — Ищем танцовщиц для грядущего пира… - деловито сказала Эовин. Среди девушек поднялся хохот - для многих из них, особенно тех, кто вырос вместе с "Булочкой" Эодред, было непривычно слышать такой формальный запрос о "танцах". Старшие жрицы, помнившие свою службу в "доме грёз", обменялись понимающими взглядами. Фрея тут же бросила на них строгий взгляд:       — Тише, девочки, — произнесла она чуть резковато, и смех смолк. Эовин держалась позади сестры, её щеки медленно заливались краской. Атмосфера раскованной женской компании явно выбивала её из колеи. Эодред, заметив это, незаметно наклонилась к ней и прошептала:       — Помятую, ты хотела поменяться со мной местами? Эовин только фыркнула и отвернулась, а Эодред, не теряя времени, обратилась к Фрее и протянула мешочек, звякнувший золотом:       — Вот. Возьмите, думаю, этого должно хватить, — проговорила она нейтрально, хотя на лице была дружеская улыбка. Фрея скользнула глазами по увесистому кошельку и удивлённо приподняла бровь:       — Даже если вы хотите, чтобы мы развлекали мужчин не только танцами всю ночь напролёт — это слишком много, — сказала она, мягко отодвигая руку Эодред. — И к тому же… поверьте, оплата уже была внесена.       — Кто? — удивлённо спросила Эовин, перехватив взгляд сестры.       — Вы, — спокойно объяснила Фрея, смерив Эодред и Эовин тёплым взором. — У нас есть дом, наши жизни, надежда на будущее — это значит куда больше, чем любая монета. К тому же мы обязаны этим мужчинам: они сражались, защищали и нас. Мы выполним свой долг.       — Но я хочу, чтобы этот “долг” принёс хоть малое удовольствие! — настаивала Эодред, снова предлагая золото. Она чувствовала внутреннюю неловкость: редко когда её дары отклоняли.       — Нет, булочка, — Фрея назвала её привычным ласковым прозвищем, отчего Эовин слегка удивлённо дёрнула бровью, — оставьте монеты. А если хотите помочь — помогите с одеждой. В наших тряпках и танцевать непросто.       — Я бы рада, но ткани… — Эодред закусила губу, вспомнив, что из Гондора поставки давно прекратились. — Роханские ткани грубоваты. Вот, моё платье, — она провела рукой по плотной ткани, — эти простые полотнища мало подходят для… э-э… “танцев”. На миг в её глазах вспыхнула тень горечи от одного упоминания Гондора. Она проглотила ком и добавила:       — Но у меня есть ленты. Раньше их вплетали в мои волосы… — Она машинально накрутила на палец короткий локон. Когда-то её длинные тёмные пряди, доставшиеся от матери, заплетали в тяжелые косы и украшали лентами и бусинами. В юности это было её гордостью, особенно среди светловолосых рохирримов. Но теперь волосы были укорочены и ленты без надобности пылились без дела. Фрея улыбнулась, благодарно опустив голову:       — О да, это было бы замечательно. Глядишь, сможем устроить им настоящий праздник. Девушки вокруг зашептались и оживлённо закивали, представляя, как можно улучшить наряды лентами. Осмотрев мешочек, украшенный гербом Рохана, Фрея покачала головой:       — В таком случае договорились. Мы берём ваши ленты, в нашей ремесленной дружине есть пара искусных рук, способных превратить их в танцевальные украшения. Слова были сказаны мягко, но в них звучала твёрдая решимость не брать деньги, а принять взамен что-то более «дружеское». Эодред и Эовин с благодарностью кивнули:       — Я… действительно признательна, — прошептала Эодред, пряча в глазах то странное облегчение, что испытывала при виде этих людей, готовых помогать без лишних корыстных мыслей. В ответ Леди Фрея лишь улыбнулась, жестом отсылая пару девушек, чтобы они освобождали комнату от неких узлов с пожитками. И тут Эовин и Эодред обменялись коротким взглядом — будто чувствуя, что пусть их дела насущны и «праздничны», но за всем этим кроется ещё много тайн и тревожных ожиданий.       — Да, булочка… — вкрадчиво добавила Фрея, слегка склонившись к Эодред, словно слыша эти невысказанные тревоги. — что за наказание ты учинила своим волосам? Они достались тебе от матери, не помнишь? Спорю, она бы не одобрила. Эодред опустила взгляд, смутившись:       — Пришлось укоротить, когда я… — она умолкла, не желая рассказывать подробности всех своих скрытных поездок и боевых вылазок под маской «Кая». — Да и сейчас они уже не отрастут так быстро.       — Глупости, — усмехнулась Фрея добродушно. — Я столько раз готовила тебя, когда твоя мать была занята. Помнишь, как мы уложили твою косу в десять перевитых рядов, с маленькими бубенчиками? Ходила, как царица. Даже, кажется, местные “принцы” не могли глаз отвести. При этих словах глаза Эодред невольно блеснули, а сердце защемило от воспоминаний: о том, как тяжёлая и чёрная, словно смоль, коса была её гордостью и разительно отличала от светловолосых рохирримов. Тогда она чувствовала себя особенной.       — Но даже и с короткими локонами, поверь, мы можем сделать красоту, — уверенно заявила Фрея. — Может, не роскошную причёску, но изящную укладку и пару украшений — будет выглядеть потрясающе. И, кто знает… — она вдруг лукаво прищурилась, скользнув тёплым взглядом по лицу Эодред, — может это поможет нам исправить ситуацию с недостатком более изящных тканей. Эодред вздрогнула, догадавшись о том, на кого может намекать Леди Фрея. Боромир… Тепло разлилось по щекам, и она тут же попыталась скрыть смущение за полушутливым тонким фырканьем:       — Будь у меня хоть коса до пола - войну от южных берегов она не прогонит, а волосы свои я уродливыми не считаю, даже когда они короткие, — бросила она вызывающе, но в глазах её всё же мелькнуло волнение.       — Уродливыми? — мягко возразила Фрея. — Нет, просто… Мальчишескими? Но ведь мужчины порой любят неожиданные образы, не так ли? Эовин с трудом сдержала улыбку, наблюдая за смущением сестры. Она прекрасно понимала, о ком идёт речь, и её забавляло, как Эодред пытается скрыть свои чувства к гондорцу. Эовин знала, как сестра переживает, вернётся ли Боромир в Эдорас или отправится прямиком домой из Изенгарда, и эта явная попытка сохранить невозмутимость только подчёркивала глубину её волнения.       — Ну что ж, — улыбаясь, Фрея вернула разговор к сути, — послушайте мои предложения: если вы хотели учесть и танцовщиц, и… хм, особые услуги, возможно, стоит подумать о более изящных аксессуарах. Я и мои девочки поможем тебе, Эодред, украсить эти прекрасные волосы — хоть короткие, да всё одно хороши.       — Ещё колокольчики есть, — снова вспомнила Эовин, то ли вспоминая рассказ о бубенчиках, которые вплетали в волосы сестры, то ли чувствуя потребность хоть как-то участвовать в разговоре. — На днях я нашла шкатулку с ними в сундуке. Можем пришить их к краям платьев или вплести в причёску. Фрея одобрительно кивнула:       — То, что нужно! Пусть легкое позвякивание придаст ритм танцу и вносит искорку в праздник… А лентами мы украсим не только нашу одежду, но и твою, Эодред, — если дозволишь.       — Ага, — хмыкнула Эодред, чуть сощурив глаза. — И тогда уж и правда весь Эдорас подумает, что я “Леди Света” — спустилась околдовать народ своей пляской. Она попыталась отшутиться, скрывая покалывающее чувство внутри. И всё же, при упоминании особого гостя, её мысли упорно возвращались к образам чужестранцев разделившим с ней столь опасный путь, нет, точнее к одному — а гондорскому воину, вернее, Боромиру. Его подарок — искалеченная лошадка — грел сердце и обжигал болью одновременно. Фрея, казалось, видела сквозь неё и улыбалась мягко:       — Мы не станем заставлять тебя танцевать на виду у всех, булочка. Но если вдруг кто попросит… — Она лукаво развела руками.       — Это уже другая история, — подвела итог Эодред, поспешно переводя разговор на детали праздника. Так они ещё некоторое время обсуждали мелкие нюансы: как лучше скомбинировать ткани, где расположить танцовщиц в зале, чтобы не мешать официальной части, а после — умолкли, когда Фрея дала знак своим девушкам приступить к примерке и подготовке. Очередные тихие смешки и перешёптывания у тех, кто будет выступать, рассыпались по комнате.       — Мы всё решим к вечеру, — резюмировала Фрея и задержала руку на локте Эодред. — Но помни о моей просьбе насчёт волос. Позволь мне поработать над ними, как раньше — твоя мать гордилась, что они у тебя такие тёмные и блестящие. Обещаю, выйдет здорово. Сердце Эодред на миг сжалось от воспоминаний о матери, но она кивнула, смутясь и опустив глаза. Затем быстро вспомнила о смелости, подобрала плечи:       — Я… не против. Но только пусть это будет без чрезмерных излишеств, — ответила она полушутливо.       — Как скажешь, — тёплый голос Фреи звучал почти матерински, — я ни к чему не принуждаю. Через мгновение Эовин и Эодред, простившись с девушками и обменявшись коротким прощальным поклоном с Фреей, вышли на свет двора. Едва дверь за ними закрылась, Эовин громко выдохнула, словно выбралась из бездны неловкости. Эодред же глядела на свои короткие чёрные пряди, вспоминая, что когда-то коса ей чуть ли не до пояса спадала, а служанки вплетали ленты да колокольчики, будто она была настоящей принцессой. Странно, но теперь, спустя все эти годы, кто-то снова хотел придать её волосам праздничный вид — и странно приятным казалось осознание, что это может порадовать… может быть, и того, кто ей дорог.       — Ну что, — негромко сказала Эодред сестре, напоследок оглядевшись вокруг, — кажется, у нас всё под контролем. Завтра покажем им ленты и колокольчики, устроим настоящий пир.       — И будем ждать возвращения, — кивнула Эовин, сжав губы от волнения. — Поскорей бы. Обе знали, что праздник всё равно пройдёт, хоть вернутся мужчины в срок или нет. Но сердце кричало, что ждать вестей — непростое испытание. И пока они обсуждали танцовщиц и украшения, каждый шаг приближал их к тому моменту, когда всё тайное рано или поздно обнажится, а люди вновь станут вместе переживать боль минувшей войны и радость победы. Они шли обратно к воротам Эдораса, молча пересекая широкий двор, где время от времени попадались небольшие группы стражников да редкие прохожие. Оба сердца были полны тревожных раздумий, но сестры не спешили переглядываться: каждая переваривала увиденное в комнате «жриц». Эодред первым делом уловила, что Эовин изрядно побледнела после встречи с девушками. И если раньше ей казалось, что это лишь неловкость от осознания "ремесла" девушек, то теперь когда она увидела, как сестра беспокойно сжимает ладонь в кулак, прикусывая губу, она видела в этом нечто большее.       — Скажи, что тревожит тебя сейчас, — тихо сказала она, не сбавляя шага. — Или могу сама догадаться. Эовин вскинула на неё ясные голубые глаза и с трудом нашла нужные слова:       — Ты сама видела... у одной из этих женщин какие-то пятна, кожа в язвах. Я не целитель, но... — она поёжилась, вспоминая бледное, мученически осунувшееся лицо девушки. Эодред понимала, о чём говорит сестра — вид шрамов и язв на лице, трескавшаяся кожа, странные тёмные пятна. Признаки тяжёлой, запущенной болезни, которую в народе то ли по неведению, то ли по страху, именовали «наказанием за грех».       — Да, — вздохнула она. — Это… Проклятие Умбара или, как называют это роханцы, Тень сладострастия. Неизлечимо в наших краях, и развивается довольно стремительно. Говорят, это кара Валар и предков — “за греховное ремесло”.       — Серьёзно? — Эовин нахмурилась, пытаясь осмыслить. — Неужели ты веришь, что кто-то там, наверху, “карательно” насылает болезнь?       — Не все верят, — криво усмехнулась Эодред. — Мама говорила иначе. Может, это всего лишь несчастный жребий… но для многих — своеобразное “избавление”.       — Избавление? Как? — сестра покосилась на Эодред с непониманием. Они свернули к узкой улочке, что вела к боковым ступеням. Эодред рассеянно погладила мешок с деньгами, словно проверяя, на месте ли он:       — Дело в том, что, когда болезнь берёт верх, человек не может больше “работать” — его оставляют на подсобных работах, чтобы не заражать других. Или вовсе отпускают. — Она горько улыбнулась и добавила тише, — Мама после того, как заболела и больше не могла “боевой службой” зарабатывать, готовила в “доме” еду. Но долго не протянула... Эовин замедлила шаг и даже приоткрыла рот от изумления. Прошлое Эодред они никогда так открыто не обсуждали.       — Не могу… не хочу верить, что это кара… — пробормотала она смущённо. — Скорее какое-то искалеченное спасение. Но... твоя мама… она страдала, да? Эодред кивнула, останавливаясь у деревянных перил, и на мгновение опёрлась на них, вглядываясь в расстилающийся во дворе вид:       — Недолго... Знаешь, она ведь не любила тех, кто приходил “потушить свою страсть”, как она говорила. Но выбора у неё не было — жизнь прижимала. Правда, к ней чаще ходили вовсе не ради самой близости, а за... её рассказами, танцами. Она умела красиво двигаться, почти скользить.       — В “дом грёз” ходят не только ради... — Эовин чуть замолчала, подбирая слова, — ради плотских утех?       — Отнюдь нет, — хмыкнула Эодред, вновь принимая уверенный вид. — Мужчины бывают разные. Кто-то хочет забыть одиночество и вовсе не ищет способа коснуться жрицы телом. Им нужно поговорить, поплакать, или пусть им разовьют спутанные волосы. Помню, был старичок, у которого от волос практически одно “озерцо” на макушке осталось… Он приносил фрукты и уходил весь счастливый, едва с ним проведут время за расчесыванием тех самых жалких волосинок. Слушая это, Эовин широко раскрыла глаза. По ней было видно — такой взгляд на «подобные заведения» был ей внове. Она с детства слышала лишь об их “порочности”, а теперь внезапно сталкивалась с человеческой уязвимостью и болью, спрятавшимися за стенами столь “греховных” мест.       — Не думала, что им требуются просто объятия или слово утешения, — тихо отозвалась она.       — Одиночество — страшная вещь, — печально подчеркнула Эодред, чуть сглотнув ком в горле. — Когда у людей нет родных, нет друзей, нет смысла — они идут туда, где могут найти теплоту. Хоть на миг. На какое-то время они обе умолкли. Ветерок, пробежавшийся по двору, трепал кроны деревьев и лёгкие косынки проходивших мимо крестьянок. Вдали слышался перестук молотка: кто-то чинил сломанные доски, готовя город к возвращению войска.       — Ты… — начала Эовин робко, взглянув на сестру. — Ты ведь давно это знала. Почему никогда не рассказывала? Эодред прижала мешок к груди:       — Потому что стыд, смерть, тоска — мало кто хочет о таком слушать. Да и мама просила не кричать об этом на весь мир. Она считала, что её судьба — не моё проклятие, что я сама могу решить, кем быть.       — Прости, — прошептала Эовин, невольно сжимая ладонь сестры. Её сердце сжалось от сочувствия, хотя она не знала, что ещё сказать. Эодред расправила плечи, стараясь отогнать грустные мысли:       — Ничего, я уже много лет как не девчонка, что ломала кулаки в драках. Да и мы сейчас делаем доброе дело: помогаем этим девушкам — и может, кому-то из них улыбнётся больше удачи, чем моей матери. Эовин коротко кивнула, и они снова тронулись дальше, пересекая двор с упавшей тихой задумчивостью. Внутри обеих бурлили эмоции: у одной стыд и сострадание, у другой — горечь былых потерь и странная ностальгия. Но объединяло их одно — сестринское желание защитить друг друга от жестокости мира. Когда они достигли очередной лестницы, ведущей в сторону их светлицы, Эодред обернулась, ещё раз взглянув на незаметную крышу того дома, где только что гостили у «жриц»:       — Знаешь, — сказала она негромко, — мама говорила: “Искреннее сочувствие исцеляет не хуже, чем все лекарства мира”. Может, я не всё могу исправить, но хоть кого-то сделаю счастливее. А болезнь… что ж, она со временем унесёт, как и унесла маму. Для кого-то это скорее покой, чем кара. Ветер, налетевший с восточных склонов, чуть колыхнул короткие пряди волос Эодред и откинул светлые локоны Эовин. Сёстры подняли взгляды на бледное солнце, медленно приближавшееся к закату. И в этом едва уловимом мгновении каждая из них чувствовала, что такая искренняя беседа стала ещё одним шагом к их настоящему единству — несмотря на все тайны и размолвки прошлого.