Честь и Желание

Отряд короля Теодена, вместе с Эомером и союзниками, на шестой день путешествия наконец медленно въехал в ворота Эдораса. Уставшие от долгого пути, они шли не быстрым маршем, а степенным строем, почти церемониальным — благо успех их миссии, вероятно, говорил о том, что главное сражение позади. Мерри сидел верхом перед Эомером. Ещё утром, на привале, тот пересадил хоббита вперёд, то ли из гордости за родные земли, то ли потому, что Мерри упорно тянулся вперёд, пытаясь что-то рассмотреть поверх могучего плеча рохиррима. Так что теперь хоббит имел лучший обзор на приближающийся золотой чертог Медусельд. Крыша дворца, что показалась издали сверкающей и почти сказочной, начала открывать миру свою истинную природу, когда всадники подъехали ближе: это была солома, но, пропитанная специальными составами, она блестела на солнце, будто позолочённая. Мерри, видя этот эффект, искренне изумился — нигде в его родном Шире не было ничего подобного. Даже Бакленд, хоть и казался хоббиту роскошным, теперь бледнел в сравнении с этой величественной постройкой. Пиппин, на другом коне в паре с Боромиром, тоже приоткрыл рот от восхищения: дворец, просторные деревянные резьбы и внушительные ворота в самом сердце крепости выглядели величественно и вместе с тем самобытно. Люди выходили из домов, чтобы приветствовать возвращение короля. Они обменивались шёпотом и удивлёнными взглядами при виде новых гостей невысокого роста — о хоббитах в этом краю, похоже, слышали мало. Но никто не выказывал враждебности; лишь любопытство и почтительное внимание витали в воздухе. Однако у Мерри всё время метался взгляд, ища среди встречающих одну конкретную фигуру: «Кая», который, по словам Эомера, на самом деле был Эодред, дочерью короля. От одной только мысли хоббит ощущал нарастающее волнение: он хотел либо подтвердить, либо опровергнуть слова Эомера насчёт подмены личности. А тут, у подножия лестницы, ведущей к золочёной двери, уже выстроились придворные, ожидавшие прибытия короля. Мерри внимательно изучал каждое лицо в толпе встречающих, его взгляд скользил от одного человека к другому в поисках знакомых черт. Внезапно порыв ветра взметнул клубы пыли и закружил в воздухе опавшие листья, создавая причудливый танец природы. Сквозь эту завесу хоббит неожиданно различил девушку с роскошными золотыми волосами, которые струились по её плечам подобно солнечным лучам, пробивающимся сквозь утренний туман. В её облике была какая-то особенная грация.       — Кто эта прекрасная дева? — не выдержал Мерри, подняв голову, чтобы взглянуть на Эомера. Голос его звучал ровно, но внутри натянулась предательская струна тревоги.        Эомер перевёл взгляд с девушки на хоббита, будто решая, стоит ли рассказывать подробности. Наконец громко ответил:       — Моя сестра. Младшая.        «Значит, это Эовин», — понял Мерри, и ему показалось, что Эомер смотрит на сестру с особой теплотой, скрытой за внешней суровостью. Девушка стояла чуть выше других придворных, ослепительно красива в свете ясного солнечного дня, но её глаза казались холодными, как морозное утро. Мерри не мог оторвать взгляд, восхищаясь стройной фигурой воительницы. И тут же одёрнул себя: ведь где-то тут должна быть и Эодред — та, которую он знал под именем «Кай».       — А старшая? — тихо добавил Мерри, вновь озираясь по сторонам.        Однако среди ближайших придворных никакой темноволосой фигуры не было. Эомер нахмурился, оглядывая встречающих, и не нашёл нужного силуэта. Вскоре отряд приблизился вплотную к ступеням, ведущим в Медусельд. Неожиданно из-за угла дворцовой пристройки выбежала фигура в тёмно-зелёном платье. Женщина остановилась на миг, оглядывая всадников с лихорадочно блестящими глазами, словно не зная, кому броситься первой — к брату, отцу или к кому-то ещё. Порыв ветра откинул длинный рукав её платья, и виднелись сильные руки, не раз державшие меч. Её волосы были сравнительно короткими, но аккуратно уложенными.       — Вот и старшая, — пробормотал Эомер, спрыгивая с коня. Ветер подул совсем не вовремя, земля под копытами коней была сырой и скользкой после недавнего дождя, и рыцарь чуть с трудом удержался на ногах. Потом, поймав равновесие, он подхватил Мерри подмышки и аккуратно поставил его рядом. Хоббит ощутил, как ему на миг закружилась голова от внезапного перехода с высоты седла на влажную почву.        Перед ними была Эодред, и Мерри почувствовал, что не может отвести взгляда: при воспоминании о «Кае» ему казалось, что он видит теперь совсем другого человека. На ней было придворное платье, подчёркивающее осанку и лёгкую походку. Её тёмные волосы, короткие и непривычные для этих мест, где большинство жителей были светловолосыми, были теперь аккуратно расчёсаны и уложены - совсем не так, как те растрёпанные пряди, что она носила, притворяясь Каем. Каждая прядь лежала на своём месте, придавая её облику одновременно женственность и силу. Лицо её было серьёзным, но как только заметила Мерри, чуть насмешливая улыбка осветила черты, слишком знакомая хоббиту. В глазах у девушки отразились искры радости, смешанные с волнением. Мерри почувствовал, как сердце его пропустило удар. И тут, рядом с ним, подоспел Пиппин, который тоже не мог свести глаз с девушки. Они оба смотрели на неё, и Эодред ответила таким взглядом, словно говорила: «Я скучала, малыши». В её глазах поблёскивали слёзы.       — Мерри…? — пробормотал Пиппин, тянув друга за рукав, видимо всё ещё в замешательстве: перед ними та, кого они знали, как «Кай», а теперь внешне — прекрасная дама при дворе.        Сама Эодред медленно сделала шаг вперёд, смахнула слезу краем рукава и встала на колени, прямо в грязь, словно не замечая, что портит свой наряд. Она улыбнулась сквозь волнение и негромко выдохнула:       — Я так рада, что вы живы… — слова прозвучали, как облегчение после долгой пытки. Но тут же её взгляд опустился, и голос задрожал, выдавая смятение: — Простите… Хоббита, почувствовав душевный порыв, сами не знали, что сказать: их сердца сжимались от радости встречи и горечи обмана. Ведь теперь всё стало на свои места: она — не юный воин, а дочь короля. Пиппин вскинул на неё благосклонно-удивлённый взгляд:       — Да что ж мы… — он искал подходящие слова, чтобы выразить и радость, и обиду, и неожиданное восхищение.        Мерри тронул плечо друга и подошёл чуть ближе к девушке, на миг обескураженно ощущая, как мокрая земля хлюпает у него под ногами:       — Не надо извинений, — мягко сказал он, смущённо улыбаясь. — Мы… рады, что всё так обернулось.        Эодред тихо всхлипнула и вытерла слёзы, которых уже не могла скрыть. Она, не вставая с колен, протянула руку к хоббитам, словно желая прикоснуться и убедиться, что они перед ней настоящие:       — Не знаю, что пугало больше - то что я вас не увижу или то что вы узнаете, что это был обман… — проговорила она срывающимся голосом. — Просто обстоятельства… я не могла иначе…        Сзади подошёл Эомер, положил руку на плечо сестры, с сочувствием и теплотой глядя на неё:       — Тихо, всё позади, — проговорил он. — Твои друзья поделились подвигами “Кая” и сдается мне это было очень в духе “Эодред” Поверьте, друзья, и не держите зла, ваш друг, хоть и оказался девушкой, столь же храбр и добр, как вы его привыкли видеть — он обернулся к хоббитам.        Мерри и Пиппин переглянулись, и Пиппин негромко буркнул:       — Конечно, не держим. Просто очень уж неожиданно.              — В конце концов, вы спасли нам жизни, — добавил Мерри, стараясь приободрить девушку. — А что до “Кая” … — он пожал плечами и кивнул, давая понять: «Не держим зла».        В глазах Эодред вспыхнуло облегчение, и она, опираясь на руку Эомера, поднялась с колен. Её платье снизу было испачкано грязью, но, казалось, это её ни капли не заботило. От высохших слёз на щеках остались влажные дорожки, но теперь она улыбалась, теряя остатки робости:       — Спасибо… — прошептала она, медленно обводя взглядом собравшуюся толпу, пока её глаза не остановились на Боромире, который стоял чуть в стороне с Пиппином. В её взгляде вдруг промелькнула целая буря чувств - тех сокровенных переживаний и невысказанных слов, значение которых было понятно только им двоим, словно тайный разговор без единого звука.        Однако эта безмолвная связь была прервана, когда огромная тень накрыла хоббитов - король Теоден, плавно соскользнув со своего величественного вороного скакуна, встал точно между Боромиром и Эодред, словно живая преграда. Теперь Мерри и Пиппин, и без того невысокие по своей природе, оказались полностью в тени его внушительной фигуры - королевская осанка и статность Теодена вызывали невольное восхищение, а его мощный силуэт и твёрдая поступь никак не выдавали истинного возраста правителя Рохана.        — Отец… — почти неслышно пробормотала Эодред, сжимая ладонью край своего запачканного платья.        Но Теоден, казалось, не услышал её слов — или сделал вид, что не услышал. Его ясные, пронзительные глаза были устремлены прямо на Боромира. Король смотрел на гондорца в упор, и в этом взгляде перемешались явное подозрение и какая-то тяжёлая, отеческая забота, словно он одновременно рад видеть спасителя, но тревожится за благополучие своей дочери. Пиппин почувствовал, как внутри у него сжимается сердце: напряжение со стороны Теодена было слишком ощутимым, и, хотя хоббит не знал всех подробностей, понимал — что-то важное происходит между королём, его дочерью и этим гондорцем. Мерри тоже уловил едва ли не физически плотную атмосферу молчания. Склонив голову, он бросил на Пиппина короткий взгляд: дескать, лучше помолчать. Хоббиты невольно пятились назад, выйдя из круга, который создала высокая фигура Теодена. Наконец король перевёл взгляд на Эодред:       — Дочь моя… — выговорил он негромко, сдержанно. И хотя черты его лица были резковаты, упрёка в голосе не чувствовалось. Скорее тревожная озадаченность, которую он не мог скрыть даже при прочих придворных.        Эодред застыла, держа руки вдоль тела и стараясь сохранить спокойствие. Её глаза просили, умоляли отца понять без лишних слов и не задавать вопросы. Казалось, она хотела броситься к нему с объятиями, но не решалась сделать это прилюдно, боясь задеть его достоинство. Или же стеснялась, что рядом стоит Боромир, и вся ситуация у всех на виду.       — Гондорский воин, — произнёс Теоден негромко, и по слову «гондорский» прошла лёгкая тень насмешки или опасения. — Как смел и отважен… Ваши друзья, хоббиты, поведали нам о том сражении у Амон Хен — он слегка склонил голову, будто признавая заслуги Боромира в сражениях за Рохан, и в то же время пытаясь удержаться от громких слов. Он всё ещё помнил, как хоббиты рассказывали о доблести гондорца, но сейчас, глядя на то, как этот воин смотрит на его дочь, он испытывал смешанные чувства. Боромир чуть выпрямился. Под пристальным взглядом короля чувствовалась вся та же давящая тяжесть. Плечо у гондорца ещё болело, однако он удержал властный приём, отвесив глубоко почтительный поклон:       — Государь, — произнёс он с достоинством, не пытаясь ничего пояснять прежде, чем Теоден задаст вопросы.        Упрямое молчание повисло среди собравшихся. Некоторые придворные почтительно наклонили головы, не осмеливаясь вмешиваться в такую напряжённую сцену. Эомер стоял чуть поодаль, хмуро следя за ситуацией, не зная, нужно ли вмешаться.       — Отец, — повторила Эодред громче, поднимая лицо к Теодену, и сделала к нему робкий шаг. — Он так же привел нас к победе при Хельмовой Пади… он… — она запнулась, не находя слов, чтобы не восхвалить его слишком сильно, да и не ущемить вклад в военную партию отца.        На миг Теоден перевёл свои строгие глаза к дочери. В них вспыхнул огонёк не то гнева, не то сожаления — но тут же смягчился: как бы сердито он ни смотрел, любовь и отцовский долг перевешивали всякие упрёки.       — Мы в долгу перед воинами, пришедшими сражаться за Рохан, — произнёс Теоден ровно, будто напоминал себе и другим. — Но теперь все мы можем отдохнуть, собраться с мыслями. Саруман повержен, враг в Изенгарде разбит. И пусть тьма на востоке не исчезла, сегодня нас ждет пир и празднество, достойное наших побед. Мы воздадим почести павшим и поднимем кубки за живых. Пусть каждый воин, от простого всадника до военачальника, разделит с нами этот час торжества. Король Теоден повернулся к собравшимся, и в его осанке читалась та особая величественность, которая появляется у правителей в важные моменты. Его голос, когда он заговорил, звучал твёрдо и уверенно, словно отражаясь от каменных стен древнего чертога. Он повернулся к Боромиру и чуть сильнее выпрямив спину продолжил:       — Гондорец, ты и твои друзья — желанные гости в моём чертоге… — король осёкся на долю секунды, будто запнулся о шип сомнений, и затем добавил: — И я хотел бы поговорить с тобой после — наедине.        Боромир кивнул, едва заметно сжав эфес меча. Он видел, как у Эодред дрожат ресницы, и понимал, что она тоже боится грядущего разговора, но старается показать уверенность.       — Буду рад… — проговорил Боромир достаточно громко, чтобы окружающие услышали и не придирались к двусмысленности, но голос прозвучал чуть ниже, чем обычно.        Пиппин, переглянувшись с Мерри, выдохнул: напряжение пока не прорвалось в громкий спор, но явно витало в воздухе. Теоден поставил ладонь на плечо дочери:       — Идём, — негромко сказал он, и в этом слове слышалась как отцовская забота, так и королевский приказ. — Хочу услышать твою версию, того сражения, в котором наследники двух королевств дали отпор тварям коварного мага.        Эодред наклонила голову, осторожно избегая слов, которых не место говорить на людях. Сердце её сжималось, но она понимала, что чуть позже придётся стоять перед отцом и отвечать на многое, чего король пока не выразил вслух. Краем глаза она встретилась со взглядом Боромира. Тот смотрел спокойно, признавая приоритет отцовского слова. Затем король, сделав приглашающий жест, повёл дочь вперёд, вокруг тесной толпы придворных и воинов, приветствующих его. Эомер, молча кивнув Мерри, двинулся следом, Боромир тоже задержался на месте на мгновение, прежде чем шагать за ними. Пиппин и Мерри, оставшиеся чуть в стороне, наконец выдохнули, понимая: грядёт пир, в ходе которого, возможно, откроется много тайн и разрешатся многие вопросы. Но пока они видели лишь одно: между королём и гондорцем, стоявшим у дочери Теодена, проглядывала натянутая, но ещё не лопнувшая струна отцовской тревоги. Они обменялись понимающими взглядами и двинулись следом, словно входя в новый акт этой сложной и, несомненно, продолжительной истории.

***

Теоден не стал долго задерживаться в тронном зале после торжественной встречи, где атмосфера была наполнена напряжением и невысказанными вопросами. Он поспешил в свои покои, где быстро сменил тяжёлые походные доспехи, пропитанные пылью долгого пути, на более подобающую мирному времени одежду — простой длинный кафтан из добротной ткани, украшенный лишь скромной вышивкой по вороту и рукавам. Его седые волосы, чуть растрепанные после снятого шлема, серебристыми прядями обрамляли царственное лицо, на котором читалась целая гамма эмоций: и усталость от долгого пути, и отцовская тревога, и королевская решимость. Всем своим видом он давал понять, что сейчас его заботят не церемонии и не торжественные приветствия — ему необходимо как можно скорее прояснить все те сомнения и вопросы, что накопились за последнее время. Выйдя из своих покоев, Теоден зашагал по коридору, ведущему к светлице, где обычно бывала Эодред. Гулкие стуки его сапог отдавались в пустом пространстве деревянных стен, невидимые слуги старались не попадаться на глаза. У самой двери король на миг остановился, осознавая, что разговор предстоит сложный: ни как с подданной, ни как с “капитаном” — а именно как с дочерью, которая, к тому же, была непростой личностью в этом королевстве. Он сделал глубокий вдох, затем трижды постучал в деревянную резную дверь, твёрдо и уверенно.       — Войдите, отец, — послышалось из-за двери, и Теоден толкнул створку, войдя в полутёмную комнату, где лучи солнца пробивались сквозь большие окна, рисуя узоры на полу. Эодред стояла у широкого окна, глядя на золотой свет над Эдорасом. Прямой спину и напряжённые плечи она старалась держать с королевским достоинством, но в её позе всё равно сквозило волнение.        У стола, заваленного лентами и колокольчиками, Теоден заметил резную деревянную лошадку с оторванной ногой. Подойдя ближе, он осторожно взял фигурку в руки. Она была вырезана с любовью и тонкостью деталей: изящная грива, выточенные уши и тонкие насечки на боках. Сердце короля кольнуло — так похожа была эта резьба на то, что когда-то делал его сын, Теодред.       — Красивая, — хрипловато произнёс Теоден, слегка проводя пальцем по гладкой поверхности. — Теодред умел вдохнуть жизнь в дерево. Где же он научился так тонко вырезать гриву?..        Внезапно осёкшись, он замолчал, осознавая, что говорит не совсем по адресу. И всё равно острым взглядом уже изучал лошадку. Эодред вздрогнула и отвернулась к окну, крепче сжимая пальцы на подоконнике. Она прекрасно знала, кем и для чего была сделана эта лошадка. Слёзы предательски щипали глаза, представляя, как Боромир несколько ночей без устали трудился над ней, желая почтить память погибшего принца Рохана. А теперь фигурка была без ножки, и починить её не удалось: символизм крестьянского обряда «Caðdrem» требовал цельного образа животного. Набрав воздуха в грудь и всё же решившись, она проговорила:       — Caðdrem, — тихо, почти шёпотом.        Теоден, вздёрнув брови, покосился на неё.       — Caðdrem? Для Теодреда?        Эодред кивнула, оборачиваясь лишь наполовину и продолжая смотреть в окно:       — Простите, отец… Я знаю, он был королевской крови, а этот обряд — крестьянская традиция. Но я… — Её голос на миг дрогнул. — Я лишь наполовину... И я хотела, чтобы обе мои половины простились с братом.        Теоден молчал, и в его взгляде читались царственная строгость и отеческая печаль. Он понимал, что Эодред, выросшая наполовину в народных, “простонародных” традициях, не могла не чтить тех обрядов, которые казались чуждыми для двора. Он глубоко вздохнул:       — Что ж… Теодред был сыном не только короля, но и всего народа. Думаю, ему было бы приятно, — наконец выговорил он. Потом грустно улыбнулся: — Впрочем, и мне тоже. Запомни моё желание и исполни после… моей кончины, — добавил он негромко, внезапно уводя тему к собственному будущему.              — Отец! — испуганно возразила Эодред, срывающимся шёпотом. Даже мысль о его смерти резала слух.              — Я лишь смертный муж, — заметил Теоден, чуть поднимая руки, словно успокаивая её. — И знай, что мне было бы приятно, если моя душа получит такое же “Caðdrem”. Но, дочь моя, скажи-ка, кто вырезал эту фигурку для тебя? — Он прищурился и, проведя пальцем по тонкой резьбе гривы, ощутил узнаваемую ровность линий, но не мог вспомнить подобных способностей у дочери. — Прошу простить, дитя, но это явно не твоё мастерство.        Эодред невольно напряглась, но всё же ответила твёрдо:       — Да, отец… это работа Боромира.        Теоден осторожно поставил лошадку на стол. В его глазах скользнуло уважение к аккуратности резьбы, но вместе с тем — явная настороженность. Он не мог выбросить из головы все слухи, а также свои опасения насчёт «бастарда» и «чужестранца», оставшегося в Рохане. Теоден медленно выдохнул, осознав, что едва ли не вторгся в то, чего не должен был касаться столь грубо. На лице короля отразились смешанные чувства: хочется верить ей, но страх за дочь — сильнее. Да и Боромир оставался в Рохане необъяснимо надолго, не рвясь к себе в Гондор, — а ведь те земли ждут своих героев. Дочь смотрела на него прямо, расправив плечи. Сердце её гулко стучало, но она упрямо не отворачивалась — знак того, что уже не девочка, не скрывает взгляд, а готова отвечать.       — Боромира, — медленно повторил король, тщательно смакуя это слово. — В этой истории слишком много недосказанного, слишком много тайн, которые открываются мне постепенно, словно листы древней книги. Отчего ты не поведала мне всего раньше? Представь же моё изумление, когда от хоббитов, этих маленьких созданий, я узнал о том, что вы сражались плечом к плечу в жестокой битве. А ещё больше я был поражён, когда сам гондорец, с свойственной ему серьёзностью, произнёс эти слова: "Она спасла мне жизнь".        Эодред продолжала смотреть в окно, но уголки её губ дрогнули в едва заметной усмешке:       — Он слишком щедр на похвалу. Я не совершала никаких героических подвигов. Наше путешествие было далеко от тех прекрасных историй, что складывают менестрели. Теоден позволил себе лёгкую усмешку:       — Правда сражений и действительно редко походит на красивые баллады, что поют в залах. Но скажи мне, дочь моя, когда ты впервые оказалась на поле битвы... тебе было страшно?        Дочь наконец обернулась к нему, и её лицо отразило целую бурю чувств:       — Ужасно... — прошептала она, опуская взгляд, словно вновь переживая те мгновения. — Честно говоря, если бы не его присутствие рядом, я бы не... — она оборвала фразу, не в силах произнести страшное "выжила бы".        Король внимательно наблюдал за ней, и его суровое лицо смягчилось от отеческой гордости за её честность. Но когда она добавила тихим голосом: "...и лучше не рассказывать обо всём, что там произошло", горечь невольно закралась в его сердце.       — Похвально, — произнёс Теоден задумчиво, — что ты признаёшь значимость его опыта и той помощи, что он оказал. Однако меня всё же терзает вопрос: действительно ли гондорец столь многим обязан тебе, или он из тех воинов, что склонны преувеличивать свой долг благодарности? — Теоден внимательно всматривался в лицо дочери, слегка прищурив глаза. — Мне доводилось встречать немало воинов, что любят приукрасить истории о своих долгах чести.              — Если говорить начистоту, отец, я не могу дать точного ответа на этот вопрос. События той битвы словно в тумане. Помню лишь, как бежала вперёд и вдруг...        — Оцепенела от страха? Эодред молча кивнула, не в силах поднять глаза от стыда.       — Знаешь, — проговорил король, и его голос заметно смягчился, —я сам далеко не всегда был образцом отваги. Порой инстинкт самосохранения оказывается сильнее любой храбрости. Помню своё первое сражение — меня так затрясло, что я расстался со всем съеденным накануне обедом. Хотя, возможно, это даже напугало врагов сильнее, чем мой меч.        Эодред не сдержала улыбки и наконец подняла взгляд.       — Пойми, дитя моё, война — это не героическая песнь, а нечто страшное и отвратительное. Каждый настоящий воин знает эту истину, — продолжил Теоден с глубокой мудростью в голосе. —Женщины обычно не рвутся в гущу битвы, оттого и считают нас, воинов, особенно храбрыми. То, что ты не только выжила, но и сражалась — уже само по себе подвиг...— Он сделал многозначительную паузу. — Для юного воина по имени "Кай" такой поступок был бы достоин похвалы. Но ты — Эодред, дочь короля, и твоё одинокое странствие с мужчиной может бросить тень на твою репутацию... Он осёкся, едва не сказав что-то резкое о её матери и прошлом. Но Эодред, сжав кулаки, не дала ему договорить:       — Моя репутация была запятнана с самого рождения, — произнесла она с горькой усмешкой. —Я ведь "бастард", отец. Какая разница, с кем я путешествую — с гондорцем или кем-то другим? Это уже ничего не изменит.        Где-то в коридоре послышались шаги — должно быть, кто-то из слуг, но, уловив напряжённость разговора, поспешно удалился. Теоден на мгновение стиснул зубы, смягчаясь лишь от понимания, что слова дочери — не вызов, а горькая правда.       — И всё же, — король понизил голос, —он мужчина. До меня дошли вести, что после распада Братства вы провели вместе четыре дня пути...              —Да, это правда, — подтвердила Эодред, застыв как статуя.              —И... ничего не случилось между вами?— он хотел спросить мягче, но вопрос прозвучал как обвинение в грехе.              — Отец, — в голосе Эодред зазвенел холод, когда она встретила его взгляд, —абсолютно ничего. Боромир держался с безупречной честью, даже более того.        Наконец король опустил руку на деревянную фигурку лошади:       — Хорошо, — сказал он со вздохом, смягчая голос, — раз Боромир такой благородный, пусть докажет это на деле. Я… благодарен ему за твой спасённый дух.        Он повторил жест, проведя пальцами по изящной резьбе гривы:       — Но только прошу тебя, дочь, будь осмотрительнее. Ты не Кай, в конце концов, а Эодред — мы не в военном походе, и ты — королевская дочь, а не бродячий доброволец.        Эодред вскинула подбородок, но промолчала, не желая затевать спор, которого, возможно, не выиграть. В глазах её, однако, читалась стойкость и решимость. Наконец Теоден кивнул, словно утомлённо подытожил: «Пока хватит». В комнате повисла напряжённая тишина. В лучах солнца над Эдорасом колебалась пыльца, а сквозь окно слышались далёкие голоса людей, занятых пиршественными приготовлениями.       — Надеюсь, — глухо сказал Теоден, поворачиваясь к двери, — что это последнее, о чём ты хотела бы мне сказать и новых новостей о твоем путешествии от наших гостей я не узнаю. — Он кивнул на ленты, разложенные на столе. — И хорошо, что готовишься к празднику. И надеюсь, вечером ты сможешь отдохнуть и побыть просто леди на пиру.        На прощание он сделал приглушённый жест в сторону "Caðdrem". Эодред поняла: он признаёт её право исполнить крестьянский обряд для Теодреда, как и для себя самой.       — Хорошо, отец, — тихо ответила Эодред, почти неслышно, и сделала шаг за ним.        Когда Теоден растворился в дверном проёме, она на мгновение задержалась, чтобы унять дрожь в руках. Затем склонилась над лошадкой, аккуратно сжала в ладонях фигурку с отломанной ногой. Заметила на её боку вырезанные тончайшие штрихи — каждый был словно признание. Работа Боромира, да, но и тихая память о брате.       — Просто подожду, пока время не расставит всё по местам,— прошептала она себе под нос, положив лошадку обратно.        Она выпрямилась, медленно окинув взглядом залитое тёплым солнечным светом окно. Собрав разложенные на столе ленты и серебристые колокольчики, каждый из которых издал тихий мелодичный звон при прикосновении, она решительно направилась к просторному дому на другом конце двора, где проживали Фрея и ее жрицы.

***

Эодред шла по длинному, украшенному гобеленами коридору, бережно прижимая к груди ленты и колокольчики. Хотя после непростого разговора с отцом её плечи всё ещё были напряжены, а в движениях чувствовалась некоторая скованность, в душе постепенно разгоралось твёрдое намерение погрузиться в приятные хлопоты по подготовке церемониальных нарядов. Сквозь высокие окна слева лился золотистый свет заходящего солнца, окрашивая стены в тёплые янтарные тона, а удлинившиеся тени на полу безмолвно возвещали о приближении вечера. За поворотом коридора она столкнулась с чьей-то тёмной фигурой, и, рефлекторно отступив вправо, чуть не врезалась в стену. Но фигура сделала то же самое движение — вправо. Эодред тут же сместилась влево… И незнакомец тоже подался влево.       — Осторожно, — вырвалось у неё, когда они чуть не столкнулись нос к носу.              — О, прошу прощения, — послышался знакомый низкий голос. Их взгляды встретились, и Эодред тотчас же узнала в полумраке Боромира.        Они оба замерли, пытаясь разойтись. Неловкая пауза длилась лишь миг, но показалась тягучей, как мёд, когда двое людей не могут определиться, кто кого пропускает первым. В конце концов, Боромир, слегка отступив к стене, прижал к боку перевязь с мечом:       — Давай я всё же уступлю дорогу леди, — проговорил он с лёгкой усмешкой, но с почтительным тоном.              — Если бы ты не “плясал” туда-сюда, было бы проще, — фыркнула Эодред в ответ, всё же проходя мимо и стараясь сохранить хотя бы видимость непринуждённости. Колокольчики жалобно звякнули в её руках.        Боромир провожал её взглядом, сам не сдерживая полуулыбку. Но стоило ему сделать шаг вперёд, как сапог что-то задел — металлическое позвякивание раздалось прямо у него под ногами. Он отдёрнул ступню и наклонился:       — Интересно… — пробормотал он, поднимая с полу маленький колокольчик, с которого пришлось сдуть пылинку. — Эодред! — позвал он, замечая, что девушка хоть и прошла вперёд, но явно притормозила через несколько шагов, словно интуитивно почувствовав что-то. — Это твоё?        Эодред обернулась: взгляд её задержался на колокольчике в руке Боромира. Она неторопливо вернулась, и в полумраке коридора их глаза встретились. Девушка увидела, как гондорец бережно держит маленький шарик металла.       — Да, — сказала она негромко, протягивая руку. — Он нужен мне для церемонии.        Боромир аккуратно вложил колокольчик в её ладонь:       — Знаешь, есть одно хитрое изобретение — называется “мешок”. В нём бы ничего не терялось по дороге, — поддразнил он с ласковой насмешкой.              — Ха-ха, — едва слышно рассмеялась Эодред, при этом стараясь не смотреть ему слишком прямо в глаза. — Очень остроумно.        Их пальцы на миг соприкоснулись, когда Эодред сжимала колокольчик в кулаке, и оба будто застыли от неожиданности этого невинного касания. Девушка быстро отвела взгляд, пряча смущённую улыбку. Сделав пару шагов в сторону, Эодред была уже готова продолжить путь, но внезапно оглянулась:       — Боромир… — в её голосе скользнула неуверенность. — Я… рада, что ты вернулся.        Он чуть удивился, ведь не знал, осязаемо ли она испытывает ту же теплоту, что и он сам: после его признания в чувствах ничего не прозвучало от неё прямо. Но сейчас, услышав эти слова, он ощутил внутри жаркий сполох надежды.       — Просто… — Эодред, словно смутившись того, как звучала её фраза, поспешила оправдаться: — Пиппин ещё слишком молод, и узнай он про “Кая” по дороге, кто знает, как бы среагировал? А с тобой… спасибо, что не стал говорить лишнего, и дал ему самому увидеть. Наверняка он у тебя всю дорогу душу вытряс расспросами.              — Вытряс, — не удержал улыбку Боромир, вспоминая, как хоббит буквально не замолкал. — Да ещё как. Я боялся, что Алдор нас сбросит, потому что Пиппин крутился не меньше, чем задавал вопросы.              — Бедный Алдор, — тихо улыбнулась Эодред, чуть жалея горячего жеребца.              — То есть тебе жаль лишь коня? — приподнял бровь гондорец, притворно возмутившись.              — Конечно, — фыркнула она. — Ты всего-навсего страдал от вопросов любопытного хоббита, а Алдор страдал от одного слишком активного седока и другого слишком напряженного.              — Ну что ж, резонно, — признал он, подавляя короткий смешок.        Возникла пауза, которую заполнили лишь едва слышимые шаги слуг где-то в дальнем конце коридора. Эодред кивнула и ещё крепче прижала к себе ленты. Оба понимали, что больше говорить не о чем, а в то же время не хотели расходиться.       — Увидимся на празднике? — тихо спросил Боромир, решившись первым нарушить молчание.              — Обязательно… — ответила Эодред, ощущая лёгкое покалывание в груди от его слов. Она сделала короткий жест, будто приглашая его тоже найти там радость и, может, продолжение разговора. — До скорого, воин Гондора, — добавила она негромко и, чуть отступив, двинулась дальше по коридору. Колокольчики едва слышно позвякивали в ее кулаке.        Боромир остался стоять на месте, глядя ей вслед. Лёгкий аромат трав и степей, пропитавший её платье, ещё задерживался в воздухе. Он надеялся, что в её словах «Рада, что ты вернулся» звучало нечто большее, чем вежливость или дружеская признательность. И хоть она ничего не сказала о своих ответных чувствах, этого короткого момента оказалось достаточно, чтобы вселить в него надежду. Ускорив шаги, девушка скрылась за поворотом, направляясь к дверям, ведущим из замка. А Боромир улыбнулся себе под нос, подумав, что этот день подготовок к пиру обещает быть куда более насыщенным, чем он предполагал. Может, при свете огней и веселья ему удастся ещё раз перекинуться парой слов с гордой «Кай» — теперь открыто зовущейся Эодред, дочерью короля, чья судьба так тесно переплелась с его собственными чувствами.