Честь и Желание

Пир начался с поминальной церемонии: в просторном зале Медусельда король Теоден встал во главе длинного стола и произнёс речь о павших воинах, о страданиях и потерях, через которые прошёл Рохан, и о тех, кто уже не вернулся домой. Собравшиеся, склонив головы, внимательно слушали — у многих заступало сердце от горечи воспоминаний.       — Сегодня мы поминаем тех, кто пролил кровь, защищая нашу страну. Слава павшим воинам! — громко и торжественно объявил король, подняв кубок.       — Слава! — дружно отозвались воины и придворные, подняв кубки, в которых пенилась свежая брага. Но, как и предрекала Эодред, после скорбных минут печали, поминки быстро обернулись шумным пиршеством: ведь в Рохане, потерявшем стольких людей, были и те, кто чудом выжил и ликовал от ощущения свободы. Люди рассредоточились по залу, сколачиваясь в группы; кто-то принёс лютни, кто-то — рожки, а кто-то и кантеле, и заиграли весёлые напевы, подстёгиваемые крепким элем. То тут, то там раздавались громкие беседы, шутки; одна из группок воинов с шумом хлопала друг друга по спинам, радуясь очередному тосту. Ближе к левому крылу зала, где стояла большая бочка с элем, возникла многолюдная сцена состязания в питии. Гимли и Леголас — те самые друзья, чья дружба соединяла народы гномов и эльфов, — сидели напротив друг друга, а Эомер объяснял правила, поднимая кружку над головой:       — Не останавливаться и не проливать, — гулко объявлял он, указывая на поднос с первой партией полных кружек.       — И — не отрыгивать! — добавил Гимли, подмигивая Боромиру и, не теряя времени хватая первую кружку и сдувая с неё обильную пену.       — Что, соревнование, кто перепьёт кого? — уточнил Леголас, приподняв бровь, будто сомневаясь, что эльфийские навыки во многом превосходят человеческие, а тут уж речь шла о гномах.       — Побеждает тот, кто останется на ногах, — захохотал Гимли и принялся делать мощные глотки. Боромир, опёршись на бочку, с интересом наблюдал. Он заметил, как у другого края зала, Эовин, взяв осторожно кубок, несла его кому-то словно это было самое драгоценное сокровище, при этом на её лице красовался лёгкий румянец. Кому именно предназначалась чаша, оставалось неясным, но после секундного наблюдения Боромир увидел, что кубок получал Арагорн. Тот с благодарностью принял дар и прикосновением к пальцам девушки выразил немую признательность. Выпив до дна, он с тихой улыбкой отошёл в сторону, а Эовин, залившись краской, смотрела ему вслед, пока на её плечо не легла рука короля Теодена.       — Я счастлив за тебя, — негромко сказал он, с понимающей улыбкой. — Он достойный воин.       — Вы оба достойные войны, — ответила Эовин, отворачиваясь и пытаясь спрятать смущение.       — Но не Теоден Роханский привёл наш народ к победе… — полушутливо пробормотал король, видимо вспоминая, что к победе приложили руку многие союзники. Но тут же махнул рукой: — Не слушай меня. Сегодня твой праздник. Где твоя сестра?       — Скоро придет. Они вроде бы творят “феерию” в её волосах, — хихикнула она, немного успокоившись.       — В самом деле? — Теоден хмыкнул. — Хорошо. Веселитесь — вы заслужили. Тем временем соревнование у бочки быстро набирало обороты. Гимли поглощал напиток большими глотками, громко рыгая и подпрыгивая на скамье, бормоча что-то на вестроне вперемешку с гномьим языком. Леголас же тянул эль изящными глотками, но всё равно начинал багроветь, несмотря на попытки сохранить эльфийское достоинство. Боромир, подойдя помочь Эомеру подлить ещё пенящегося эля, весело наблюдал за обоими.       — Дай! — внезапно выхватил Гимли кружку из рук Эомера, пролив часть себе на бороду. Рохиррим вздёрнул бровь в удивлении, бросая на Боромира взгляд: «Ну и ну!» Сделав очередной жадный глоток, гном вдруг начал прыгать на месте, размахивая руками:       — Сейчас… гномы… пойдут купаться… с маленькими волосатыми… женщинами! — пробормотал он невнятно и, кажется, сам не понял, что имеет в виду. Леголас продолжал пить, но уже морщился, рассматривая свои тонкие эльфийские пальцы, словно пытался понять, не наливаются ли они свинцовой тяжестью:       — Я… что-то чувствую… — негромко сказал он. — Покалывание в кончиках пальцев. Я думаю, этот напиток… не так уж изящен, как… — он не договаривал, вновь потягивая кружку и с трудом выдерживая натиск в голову.       — А я что говорил?! — радостно захохотал Гимли, снова размахнувшись и расплескав эль по сторонам, вызывая смешки и ворчание нескольких подвыпивших рохирримов. Потом гном вдруг выдохнул, гулко икнул и, окончательно потеряв энергию, шмякнулся под стол, продолжая бормотать что-то вроде «Он… не умеет пить!» и «Несите ещё…».       — Игра окончена, — подвёл итог Леголас, тяжко опускаясь на скамейку. Его ноги тоже пошатывались от количества выпитого, но он держался ровнее, чем гном. Эомер, недоуменно наблюдая эту картину, почесал затылок. Его «соломенные» волосы, обычно подхваченные шнуром, в честь пира были распущены и падали мягкими волнами по плечам, слегка завиваясь как у его младшей сестры Эовин. Он перевёл взгляд на Боромира, который негромко смеялся, наклонившись за Гимли.       — Удивлён? — с улыбкой спросил Боромир, когда Эомер выразительно приподнял бровь.       — Честно говоря, я ставил на гнома, — ответил Эомер, сдувая выбившуюся прядь со лба, и, осматривая Леголаса, виновато пожал плечами: — Без обид, друг. Леголас, моргнув, выдав нечто похожее на усталую улыбку, лишь махнул рукой:       — Что ж, опыт обоюдный… — пробормотал он и отвёл взгляд, упираясь локтем в колено.       — Ну, что ж, — фыркнул Боромир, приподнимая Гимли, который смутно бормотал во сне, о чём-то рассказывая на гномьем наречии, — эльфы они… — он хотел сказать, что эльфам очень даже по душе шумные хмельные застолья, но вдруг застыл, потому что в зал вдруг ворвались звенящие звуки колокольчиков и лёгкие игривые напевы, от которых все присутствующие насторожились. Появились «легко одетые» женщины-танцовщицы с полупрозрачными вуалями, скрывающими лица, но оставляющими лишь глаза открытыми. Их изящные движения и звучащие на запястьях колокольчики тут же привлекли всеобщее внимание. Однако Боромира отвлекло совсем не это зрелище: он заметил Эодред с другими девушками. Дочь короля была в ином платье, видимо, специально для праздника — более лёгком и чуть более открытом, с украшенными лентами и вплетёнными в короткие волосы колокольчиками, нежно побрякивающими при каждом шаге. Она подошла к Эовин, тепло обняла сестру, и обе девушки негромко рассмеялись, о чём-то негромко переговариваясь.       — “Эльфы” что? — негромко переспросил Эомер, скользнув взглядом от Боромира к останавливающейся перед ними процессии танцовщиц.       — А? — Боромир вернулся из своих мыслей.       — Сказал “эльфы они”… и умолк, — хмыкнул Эомер, указывая на Леголаса, который разглядывал очередную кружку с загадочным прищуром, — Что, никогда “жриц” не видел?       — Ах да, — улыбнулся Боромир, задумчиво покачивая головой, — Видел, видел, хотя "жрицы" в Гондоре появляются довольно редко, им запрещено входить в города. А вот эльфы, если верить древним сказаниям и летописям, издавна славятся своей выносливостью к крепким напиткам... особенно обитатели Лихолесья, где, говорят, даже у юных эльфов выдержка как у бывалых воинов, — он с лёгкой усмешкой покосился на Леголаса. —Я, признаться, думал, что нам следовало бы заранее предупредить нашего друга Гимли о том, что эльфийское племя в таких состязаниях просто так не уступает первенство. У них это, можно сказать, в крови.       — Думаете, было бы правильно заранее предупредить его? — задумчиво произнес Леголас, бросая сочувственный взгляд на гнома, которого Боромир аккуратно усадил у стены, подложив под спину какой то сверток, толи мешок, толи плащ. Эомер негромко засмеялся, качая головой:       — Теперь уже действительно поздно что-либо менять, — он с улыбкой указал на полностью разомлевшего гнома, который, погрузившись в глубокий сон, продолжал бормотать в полузабытьи странные фразы вроде «Выпускайте… рус… бородатых женщин…», вызывая у окружающих добродушные усмешки. Они рассмеялись дружно — вечер шёл, люди находили в пище, питье и музыке облегчение от всех пережитых бед. Один из бродячих музыкантов завёл ритмичную мелодию на кантеле, девушки продолжали танцевать, вуали развевались, а вуали на их лицах придавали таинственности движению. И тут Эомер, с прищуром глянув на Боромира, резко качнул бочонок с элем:       — Слушай, а нам что сидеть просто так? — его голос прозвучал с лёгким вызовом. — В пору проверить силы и нам, верно? Боромир приподнял бровь, уловив от мужчины воинский задор. Они уже видели, как Гимли с Леголасом устроили дружескую «зарубу». Может, и им стоит проверить, кто в этот вечер останется “на ногах”? Чего добру пропадать?       — Если честь Рохана нуждается в проверке, готов послужить, — усмехнулся он, отставляя опустевшую кружку и поднимаясь.       — О, не сомневайся, — ответил Эомер, скрепляя его фразу дружеским хлопком по плечу. — Покажи, на что годны наследники Гондора. Они уже потянулись к ближайшей пустой бочке или столу, имея в виду устроить подобное состязание в питье, как и у предшественников. Здесь начнётся их бой "без мечей", в котором они померятся выносливостью. Рядом за столом, чуть в стороне, Боромир заметил Эодред, мельком поглядывающую в их сторону. Он улыбнулся ей уверенно, будто говоря: "Смотри же, не только гномам и эльфам зал веселить." И дочь Теодена, улыбнувшись, вернулась к разговору с Эовин, но ещё неизвестно — за кого она болеет в этом новом состязании. В зале звучали лютни и флейты, колокольчики позвякивали, и вечер явно становился всё громче и веселее, а битва кубков между Эомером и Боромиром обещала стать новым поводом для смеха и азартных ставок.

***

За центральным столом, откуда открывался отличный обзор на зал, Эовин и Эодред разместились чуть в стороне от скопления людей, с весёлыми улыбками посматривая на суету вокруг. Казалось, в этом уголке относительного уединения можно было спокойно перекинуться парой слов и при этом не терять нить общего веселья, которое уже успело захватить почти всех гостей.       — Такие смешные, — заметила Эовин, проследив взглядом за тем, как Пиппин что-то азартно рассказывает группе рохиррим, жестикулируя так энергично, что едва не роняет кружку. — Выглядят, как дети.       — Тоже так думала вначале, — кивнула Эодред, — но по факту ребёнок тут, пожалуй, один — Пиппин. Мерри же, он… серьёзен, если присмотреться. А уж Фродо и Сэма ты не видела. Честно говоря, я иногда побаиваюсь этого мистера Беггинса. Эовин удивлённо подняла брови:       — Ты? Боишься?       — Да бывает, — усмехнулась Эодред и тут же уловила взгляд Пиппина, который, как раз закончив очередную байку, повернулся к ней и широко улыбнулся. Глаза хоббита светились задорной беззаботностью, от которой на душе становилось теплее. Эодред, покачав головой, не сдержала ответной улыбки — полурослики умели растопить даже самые мрачные мысли своей искренней жизненной радостью.       — Посмотри, — шепнула Эовин, кивая на Мерри, пытавшегося научить нескольких рохиррим петь какую-то, судя по всему, веселую застольную песню из Шира. Воины, посмеиваясь и смущаясь, пытались повторить незнакомую мелодию, и получалось это у них весьма коряво. То и дело раздавались смешки, а сам Мерри жестами показывал ритм, хлопая по столу ладонями. Постепенно другие гости тоже подхватили ритм — то ли повторяя, то ли из желания не отставать от общего веселья.       — Мне кажется, он выбрал слишком сложную мелодию, — со смехом заметила Эодред, наблюдая, как один из рохиррим сдается, сбиваясь с ритма. Эовин тоже захихикала, когда увидела, что едва ли не половина гостей стучит по столу или по коленям, поддерживая пылкого хоббита. Сёстры обменялись понимающими взглядами — так бывает в моменты общей радости, когда слова излишни и двое просто разделяют неподдельное веселье. Эодред задумчиво провела пальцем по краю своего кубка, тем временем замечая, как Мерри уже, отчаявшись научить рохиррим сложной мелодии, решил просто отбивать ритм и напевать более простые припевы. Так песня стала более заразительной, и к ней стали присоединяться на простых «ла-ла-ла». Тут в одном конце зала, у небольшой сцены, послышался громкий общий хохот: Пиппин, в попытке показать некий особенный хоббитский танцевальный шаг, переплёл свои ноги так, что чуть не рухнул на пол. Едва удержавшись, он забавно взмахнул руками и едва не смахнул кружку у одного из роханских всадников. Эодред покачала головой, глядя, как гости, тоже наполовину подвыпившие, пытаются повторить смешные шаги Пиппина.       — Ох, “Герой Тук”, — с улыбкой окликнула Эодред хоббита, подходя к нему, когда тот наконец со вздохом облегчения сел на край лавки. — Не ушибся?       — Что ты! — отмахнулся Пиппин, с удивительной ловкостью для подвыпившего вскакивая на ноги. — Я просто… мм… решил показать особый танец из Хоббитона. А пол… он тут странный, шатается! — уверенно заявил он, старательно пытаясь сохранять равновесие.       — Уверен, что дело именно в полу? — поддразнила его Эодред, прищурившись, а в уголках губ притаилась насмешливая улыбка.       — Ну… конечно в нём, — проговорил Пиппин невнятно, кажется, слегка путаясь в словах. — Или… это другое? А! Прости, не могу привыкнуть — он запнулся, оглядывая Эодред с хитрым прищуром. — Вроде смотрю — прекрасная дева из Рохана, а вроде… мой друг Кай! Только пахнет от тебя приятней и улыбаешься ты по другому, — он рассмеялся, снова чуть не потеряв равновесие. — Но знаешь, что? Мне нравится! У тебя улыбка добрая, как у моей кузины Перл. Эодред негромко рассмеялась: в трогательной прямоте хоббита было нечто обезоруживающее. Когда Пиппин попытался сделать ей любезный поклон, ещё более запутавшись в ногах, она машинально подхватила его под локоть, спасая от падения.       — Вы бы, может, вместо уроков песен и плясок, показали, что действительно умеете? Пока еще на ногах стоите, — подыграла она, слегка поднимая бровь. — Петь? Танцевать?       — О! Это можно! — выпалил Пиппин, воодушевившись, и тут же обернулся: — Мерри! Мерри, слыша призыв друга, рванул к нему, и оба хоббита, схватив кружки эля, залезли прямиком на стол, благо он был большим и крепким, призывая всех к вниманию. Кто-то из толпы изумлённо повёл бровями, но большинство смеясь, зааплодировало. Несколько ударов по столу, и хоббиты затянули простую, но задорную песню о пивных, о родном Шире, о вкуснейшем эле и залихватском застолье:

"Весь мир ты можешь обойти И пива разного найти Но будь уверен ты в одном Хмелей оно в краю родном, Но будь уверен ты в одном Хмелей оно в краю родном."

Зал оживлённо подхватил ладонями ритм, а Пиппин с Мерри, припевая, отхлёбывали эль прямо на ходу, притопывая ногами. Народ вокруг взрывался смехом и аплодисментами:

"Ты можешь пить прекрасный эль, Такой, что пьют на троне, Но лучший эль для храбрецов…"

В этот миг Эодред заметила Боромира и Эомера, стоявших у дальней бочки, где несколько жриц окружили их вниманием, нежно проводя руками по широким плечам мужчин и что-то шепча им на ухо. В воздухе витал аромат крепкого эля, и судя по раскрасневшимся лицам и громким голосам, и Боромир, и Эомер уже порядком захмелели — они стояли, обнявшись за плечи, и соревновались, кто больше выпьет, то и дело подбадривая друг друга громкими возгласами и криво усмехаясь после каждого глотка. Сердце у Эодред неприятно сжалось, когда она увидела, как одна из жриц, Илвэ, особенно настойчиво льнула к Боромиру: «Может, стоило предупредить их... попросить держаться подальше от него?.. Нет, что за глупости...» — одёрнула она себя, недовольно морщась от собственных непрошеных мыслей. «Какое мне вообще до этого дело? Пусть развлекается, как душе угодно!» Но предательское чувство, похожее то ли на досаду, то ли на ревность, то ли на что-то совсем иное, всё равно больно кольнуло где-то в груди. Тем временем хоббиты продолжали:

"Но лучший эль для храбрецов... В Зелёном лишь драконе!"

Они закончили, сделав забавный книксен и отвесив залу шутливый поклон. Толпа взорвалась аплодисментами, и Мерри в шутку поддёрнул воображаемую шляпу, а Пиппин отхлебнул из кружки финальный глоток. Несколько рохиррим пародийно повторили движения, весь зал загудел:       — Молодцы, малыши! И тут Пиппин опасно пошатнулся, спотыкаясь и чуть было не сталкивая Мерри тоже. Эодред прыснула от смеха, сделав шаг, чтобы помочь им, но они уже удержались, ухватившись друг за друга. Сердечный смех заполнял зал, и в этой атмосфере дружеской теплоты праздник обещал длиться до утра.       — Спасибо! Спасибо! — кричал Пиппин, осушая вторую кружку, чуть не поскользнувшись на собственной пене. Эодред вздрогнула от неожиданности, когда Боромир внезапно появился рядом с тем местом, где стояли сёстры. Он отряхнул руки и с лёгкой усмешкой опёрся об край скамьи:       — Славная песня, — бросил он Эодред, наблюдая, как хоббиты галдят в стороне. Голос у него звучал низко, немного хрипло — всё же эль брал своё.       — Что, победил? — язвительно спросила Эодред, приподнимая бровь и мельком кивнув на ту «арену», где недавно состязались Эомер и он.       — Скажем так, моему сопернику пришлось сдаться… — Боромир смущённо провёл рукой по шее. — Нашёл занятие интереснее. Он чуть покосился на жрицу, которая буквально обвивала Эомера рукой, делая вид, что внимательно слушает его удальские истории. Эомер, распалённый выпивкой и её мягкими объятиями, не слишком возвышенно улыбался. Вскоре жрица, нежно взяв его за руку, повела к выходу из зала. На что Эодред не удержала лёгкого смешка, вспомнив, как брат обычно негодовал по поводу этого ремесла.       — В самом деле? — ухмыльнулась она, опираясь рукой на стол. — О! Я не дам ему забыть это. В этот момент сзади послышалось громкое «ох!», и чья-то лёгкая фигурка столкнулась с Эодред, чуть не сбив её. Она обернулась и увидела Пиппина, что опять исчерпал свой лимит равновесия, врезаясь во всё подряд.       — Прости, — пробормотал хоббит, поправляя жилет. Но даже в этом полусбившемся состоянии его глаза улыбались. — О, знаешь, что? Ты тоже должна спеть! — внезапно воскликнул он, схватившись за мысль.       — Я?! — Эодред удивлённо распахнула глаза.       — Да! Спой, — настойчиво повторял Пиппин, на что Эовин, сидевшая рядом, поддержала его: — Ну же, сестра, покажи им наш роханский голос! Эодред зажмурилась на секунду, чувствуя прилив волнения. Но потом, взглянув на весёлые лица друзей и на веселье, что кружит всех в зале, поняла: почему бы и нет?       — Ну… хорошо, — вздохнула она, чувствуя, как невольно уголки губ поднимаются в улыбке. Она перевела взгляд на Боромира: тот стоял рядом, откинув волосы со лба, и смотрел на неё с легким теплом в глазах, будто подбадривал одним своим присутствием. Сердце Эодред предательски забилось сильнее, и, собравшись с духом, она сделала шаг вперёд, чтобы исполнить песню, вокруг сразу стихли разговоры, а музыка плавно начала настраиваться на новый мотив. В зал, пропитанный ароматом эля и свежеиспечённого мяса, ворвался неожиданный, но завораживающий ритм. Вперед музыке заголосила Эодред — бодрая, переливчатая мелодия сорвалась с её губ, украсив раскалённый воздух яркими звуковыми всполохами. Поначалу казалось, что это просто шутливая песенка, но по мере того, как она произносила слова, ритм набирал обороты, и вот уже по рядам слушателей прошёл трепет волнения. Люди переглядывались, чувствуя, как что-то особенное зарождается в воздухе. Словно древняя магия Рохана, спрятанная в песнях и сказаниях, готовилась явить себя через голос юной наследницы. Эодред пела:

Sūcor, sūcor, sūcor nēodþ (Сукор, сукор, сукор нэод) Forberan bīter dagas (Форбэран битэр дагас) Sūcor, sūcor, sūcor nēodþ (Сукор, сукор, сукор нэод) Ne oncnāwan sārnesse flēogende (Нэ онкнаван сарнэссэ флеогендэ)

Перевод:

"Сахар, сахар, сахар нужен, Вынести горькие дни. Сахар, сахар, сахар нужен, Чтобы не знать вкус несчастья."

Слова были на рохирримском, как того требовали народные песни, но в её исполнении древний язык звучал мягче обычного — сказывалось её южное воспитание и привычка к вестрону. Когда она начала покачиваться в такт невидимой музыке, свободной рукой прижимая к груди лёгкую ткань платья, — ленты в её волосах и колокольчики мягко зазвенели, вторя движению. Казалось, даже факелы на стенах танцуют в унисон, отбрасывая на стены подвижные пляшущие тени.

Sūcor, sūcor, sūcor nēodþ (Сукор, сукор, сукор нэод) Forberan bīter dagas (Форбэран битэр дагас) Sūcor, sūcor, sūcor nēodþ (Сукор, сукор, сукор нэод) Forlǣtan unblīþnesse (Форлэатан унблинэссэ)

Перевод:

"Сахар, сахар, сахар нужен, Вынести горькие дни. Сахар, сахар, сахар нужен, Забыть нерадость."

Поначалу никто не понял, кто задаёт ритм, но тут флейта весёлым трелью отозвалась на её голос, а где-то за спинами воинов заиграла лира, замерцал напев кантеле — каждый музыкант подхватил этот неожиданный мотив, стараясь вплести в него свою ноту.

Sūcor, sūcor, sūcor nēodþ (Сукор, сукор, сукор нэод) Gehyrde ic bītera worda (Гэхьюрдэ ик битэра ворда) Sūcor, sūcor, sūcor nēodþ (Сукор, сукор, сукор нэод) Under dhol ic hweorfian wille (Ундэр дхол ик хвеорфиан виллэ)

Перевод:

"Сахар, сахар, сахар нужен, Я помню кислые речи. Сахар, сахар, сахар нужен, Под дхол я станцую."

Когда она пропела "Под дхол я станцую", дхол, стоящий у одной из колонн, мощно встряхнул воздух гулкими ударами, заглушая другие инструменты. Его боевая дробь постепенно ускорялась, и песня превращалась в призыв к веселью, словно обещая забыть все беды. Жители и гости, сидевшие поодаль, зааплодировали в такт, и кто-то из солдат начал громко притопывать сапогами, подпрыгивая у стола. Даже изрядно хмельные воины, до этого сомлевшие у бочек, вдруг оживились, чувствуя горячий ток ритма. Голос Эодред звенел, как медный колокольчик. Она смеялась и пела, и её тёмные волосы покачивались в такт, позванивая едва слышно. Это добавляло песне какую-то магию: звуки голоса сливались с легким и едва слышным треньканьем металла. Боромир, прислонившись к одной из массивных колонн, не мог оторвать от неё восхищённого взгляда. Несмотря на то, что он, как и подобает наследнику Наместника, изучал языки народов Средиземья для дипломатических целей, песни всегда оставались для него особой загадкой. В этот момент, когда эль затуманил разум, он мог разобрать лишь отдельные слова - "сахар" и "не радость", да ещё, пожалуй, "дхол" - хотя он уже и не мог с уверенностью сказать, что пришло первым: понимание, что так называется этот двусторонний цилиндрический барабан у рохирримов, или осознание того, как Эодред жестами общалась с барабанщиком, отбивающим ритм. Эти слова причудливо переплетались с биением собственного сердца, создавая какую-то особенную, только ему понятную мелодию. Хмель и праздничная атмосфера пира затрудняли понимание точного смысла песни, но её суть проникала глубоко в душу - она рассказывала о том, как сладость жизни, будь то простой сахар, искренняя любовь или светлая надежда, способна превозмочь любую горечь судьбы. Даже если бы кто-то сейчас упрекнул его в том, что негоже военачальнику так увлекаться подобными "не воинственными песнями и чудачествами", ему было бы совершенно всё равно - он был полностью очарован, захвачен этим моментом, этим голосом, этой песней. Но тут она грациозно взмахнула рукой, словно разрезая воздух невидимым клинком, подавая безмолвный знак музыкантам, и те, будто по волшебству, мгновенно стихли. Озорной, живой ритм, наполнявший зал энергией веселья, медленно растаял в воздухе, как утренний туман, уступая место совершенно новой мелодии - её голос теперь лился плавно и задумчиво, словно горный ручей, окрашенный лёгкой, почти неуловимой грустью:

Āā, swīðe gōd dæg, þonne þū smēahast (Аа, свидэ год даг, роннэ ру смэахаст) Āā, swīðe gōd dæg, þonne þū smēahast mē (Аа, свидэ год даг, роннэ ру смэахаст мэ) Ac nū hwā wāt, hƿǣr sōр? (Ак ну хва ват, хваэр со?) Hƿǣr sōр dagum ūrum? (Хваэр со дагум урум?) Lufu ond hȳht (Луву онд хюйхт) Ond рīn weler swētrā рonne ǣnig sūcor (Онд рин вэлер свэтра роннэ эниг сукор)

Перевод:

"Ааа, очень хорош день, когда улыбаешься. Ааа, очень хорош день, когда улыбаешься ты. Но сейчас знает кто, где суть? Где суть наши дни? Любовь и надежда. А уста твои слаще любого сахара."

У Боромира перехватило дыхание - она смотрела прямо на него, пронзая своим взглядом пространство между ними, какая-то невысказанная истина, заставила его сердце биться чаще, словно оно пыталось вырваться из груди. Возможно, вслушайся он внимательнее в слова песни, он бы понял их истинный смысл, и это, безусловно, принесло бы ему неимоверную радость, но увы - бешеный стук его сердца заглушал любые звуки. Время словно застыло в этот момент, и казалось, что весь мир замер в ожидании. Но внезапно тишину разорвали чистые, мелодичные звуки флейты, которая вновь заиграла ту самую озорную мелодию о сахаре и забытых печалях, наполняя воздух знакомыми переливами. Это Пиппин, позаимствовав у одного из музыкантов инструмент, начал наигрывать эту веселую песню с особым воодушевлением. Он словно подхватил витающий в воздухе призыв к радости, его глаза сияли, когда он смотрел на девушку, а пальцы легко порхали по флейте, извлекая из неё чарующие звуки. Эодред, услышав знакомую мелодию, рассмеялась - её смех, звонкий и громкий разлетелся по залу подобно серебряным колокольчикам в ее волосах.       — Secge mē, lēof Pippin!— прокричала она смеясь и наблюдая, как хоббит, хоть и хмельной, но ловко забирается на стол и начинает танцевать, подыгрывая на флейте. Музыканты тоже снова заиграли, и вот они уже танцевали вместе - стоя на столе, Пиппин оказался чуть выше Эодред. Флейта лишь смолкла на секунду, и Пиппин, быстро перехватив её одной рукой, схватил девушку за руку правой — и закружил её в танце. И вот они, девушка и хоббит, увлекаемые шумом, цветами, колокольчиками и сотнями глаз, закружились в ритмическом, чуть дурашливом танце. Мелодия продолжала бить барабанной дробью, флейта теперь звучала откуда-то сбоку — Пиппин подкинул её случайному музыканту, чтобы тот вёл партию дальше. И едва сам не упал от такого резкого движения.       — Ай-ай-ай! — покачала головой Эодред смеясь. Она поставила левую стопу на ножку лавки и стала хлопать в ладоши, заведя руки над головой, грациозно покачивая в такт бедрами, словно в традиционном танце рохиррим. Хоббит, стоящий на столе среди опустевших кубков и тарелок, оказался немного выше неё, что создавало забавный контраст их фигур в полумраке зала. Они шли вразрез со всеми придворными нормами и традициями: маленький хоббит, который должен был чинно сидеть за столом, теперь танцевал на его поверхности, а благородная дочь короля Рохана, которой полагалось восседать на почетном месте, отплясывала внизу, у самых ножек лавки. Но оба не обращали на это ни малейшего внимания, полностью отдавшись веселью момента. Шаг раз — Пиппин бросается вперёд, опираясь на руку Эодред, и та протягивает левую ладонь, будто ведёт его сквозь бурю звуков. Шаг два — Эодред слегка приседает, поворачиваясь вокруг воображаемой оси, а Пиппин быстро идёт по краю стола, стараясь удержать равновесие, при этом смешно взмахивая локтями. Шаг три — Они меняются местами: теперь Эодред поднимает одну руку вверх, чуть прислоняясь к столешнице, а Пиппин перемахивает через полупустую миску, правда, чуть её не опрокинув. Народ вокруг гудит, хлопает в ладоши. Колокольчики, вплетённые в волосы Эодред, звенят на каждом её повороте, придавая танцу магическую искру. Поверх рубашки Пиппина тоже что-то похрустывает — то ли остатки трапезы, то ли сбившийся декор. Но хоббит не обращает внимания: он блаженно улыбается, уловив скрытый ритм песни и поспевая за мелодией. Барабан усиливает удары, почти заглушая звуки лютен и флейт. С каждым ударом Пиппин делает короткий «подскок» на месте, а Эодред, вынужденно или нарочно, синхронно отбрасывает ногу в сторону, показывая быстрый, почти бойцовский, поворот корпуса.       — Mē nē reccþ mē sēo mōd þīn, Pippin! — прокричала она, смеясь, когда Пиппин отпустил ее кружиться. Её взгляд горит. Она словно вся живёт в этом танце: тёмные волосы прыгают, юбка развевается. Толпа взрывается одобрительным гулом. Как бы в такт песне Эодред вновь начинает петь, поднимая голос над шумом:

Sūcor, sūcor, sūcor nēodþ (Сукор, сукор, сукор нэод) Ic forlǣte unblīþnesse (Ик форлээтэ унблинэссэ)

Перевод:

"Сахар, сахар, сахар нужен, Я забуду нерадость!"

Теперь это звучит не как спокойный припев, а скорее радостно-озорной выкрик, финальный аккорд, несущий в себе обещание «не тосковать сегодня, пока ритм несёт вперёд». Пиппин, ухватившись за уголок стола, продолжает подпрыгивать, кружась и пытаясь удержаться, чтобы не грохнуться со столешницы. Кульминация: Эодред, сделав несколько плавных шагов назад, внезапно вскакивает на скамейку, затем на стол и подставляет руку хоббиту. Тот, не теряя блеска в глазах, хватает её, и они кружатся так, что некоторые гости вынуждены отшатываться, чтобы не попасть под «танцевальную атаку» этой необычной пары. Колокольчики на волосах девушки вместе с лентами мелькают перед глазами, а Пиппин звонко хохочет, понимая, что такое событие уже точно никто не забудет. Тут музыка неожиданно замедляется, барабанщик сбавляет темп, флейта выходит на передний план, извиваясь мелодией более мягкой, но всё же игривой. Эодред, тяжело дыша от вихря танца, обменялась с Пиппином смешливо-заговорщическими взглядами: «Пора закругляться». Остальные музыканты точно уловили этот сигнал и плавно свели песню на нет, под громкий шквал аплодисментов. Остановившись, Эодред мягко опустила Пиппина на пол, точнее, он сам соскользнул со стола, ухватившись за её руку, и они обменялись коротким поклоном друг другу, как настоящие партнёры по танцу. Зал же захлопал пуще прежнего, кто-то крикнул: «Ещё, ещё!» — и бросил на стол монету.       — Спасибо, дорогой друг, — негромко сказала Эодред, склонившись к хоббиту и слегка касаясь колокольчиков у лица, чтобы унять их дрожащий звон.       — Да это тебе спасибо… — запыхавшийся, но сияющий Пиппин посмотрел на неё снизу-вверх, без всякого стеснения. — Я же не мог упустить шанс потанцевать с настоящей принцессой Рохана!       — Благородная принцесса… — она склонила голову, улыбаясь так, что глаза её сверкнули скрытым огнём, — …которая только что прыгала по скамьям вместе с озорным хоббитом. И оба рассмеялись. Среди гулкой овации, новых криков и шума никто не обратил внимания, что Боромир, стоявший неподалёку, несколько секунд не спускал глаз с Эодред. На его лице плескалось тёплое чувство: он видел, как она наконец позволила себе забыть тревоги, окунувшись в сладость этой ночи, в «сахар» веселья, как пела она в песне. Пока к ним с Пиппином бросились другие подвыпившие гости, поздравляя с таким зажигательным танцем, он лишь тихо усмехнулся и сделал глоток из своей кружки, чувствуя, как слово «сахар» приобрело сегодня особое значение — как средство забыть горечь прошедших дней и вновь ощутить радость жизни.