Честь и Желание

Боромир сидел, опершись локтями на стол, слегка наклонив голову вниз. Праздничный шум вокруг то и дело отбрасывал к его слуху всплески музыки, громкие возгласы то ли потрясения, то ли ликования, а где-то совсем недалеко слышался заливистый смех хоббитов. Подобно морским волнам, эти звуки накатывали и отступали, оставляя внутри Боромира смятение. Он был достаточно пьян, чтобы заплетались мысли, но ещё не настолько, чтобы потерять чувство реальности. Скорее, хмельность оседала в голове, мешая сосредоточиться на чём-то одном. В ушах у него будто стоял звон: не то колокольчиков, не то ещё эха от прикосновений жрицы, что недавно обхаживала его, вкрадчиво трогая грудь и плечи, нашёптывая соблазнительные слова. Её руки были мягкими, движение — столь знойными… И на какое-то время он, будто заворожённый, не мог найти сил отодвинуться — всему виной и дурацкий хмель, и отсутствие опыта. Он не знал женщин в подобном смысле и сразу же чувствовал панику при подобных ласках. Но в какой-то момент внутренняя мораль, воспитание и чувство чести накрепко удержали его от окончательного «падения». К тому же, звон колокольчиков в волосах Эодред отвлёк его внимание — он подсознательно искал глазами девушку, которая мельком наблюдала за ним пока хоббиты танцевали. И когда танцовщица переключилась на другого подвыпившего воина, Боромир ощутил облегчение, будто избежав от испытания. Теперь же, когда сцены сменялись, а в зале разгорался всё более страстный танец, он сидел за столом, остудив лоб о тыльную сторону руки. В глазах плясали разноцветные блики от факелов и свечей. Легко можно было снова позволить себе унестись в ласковое пьяное забытьё, но мозг снова и снова возвращал его к образу Эодред. Особенно после того озорного танца, что они танцевали с хоббитом. Она не шла у него из головы, а при мысли о том, что кто-то из жриц подходит к нему снова, по телу пробегала волна противоречивого чувства — смесь смущения, вины и досады. Музыка тем временем менялась, становясь более томной; какие-то лиры и свирели звучали нежнее, а барабаны все громче отбивали сложный ритм. Глядя боковым зрением, Боромир заметил, как девушки в свободных лёгких одеяниях плавно скользят по залу, танцуя рядом с подвыпившими воинами. Их движения отличались от того, к чему привыкли в Гондоре: у роханских плясок была более ритмичная, волнистая пластика бёдер, возможно, позаимствованная от восточных стилей, изредка через торговые пути доносившихся в эти края. Но такого… такого он ещё не видел. Вдруг взгляд его зацепился за ту, что несла в волосах колокольчики и вплетённые ленты: Эодред. Снова она. Шагала мимо ряда лавок, улыбаясь всем приветственно и останавливаясь у одной из танцовщиц. Отсюда, из полумрака, Боромир видел только, как девушка ненадолго наклонилась к танцовщице, обмениваясь словами, а потом… Танцовщица аккуратно отклонилась назад, опираясь на колени и локти, выставляя изящно очерченный живот. В паре мерцающих факелов этот блеск обнажённой кожи привлекал взгляды, как магнит. Тут Эодред — с ухмылкой ли, с улыбкой ли — легонько положила монетку на мягкий рельеф живота танцовщицы. Вокруг на миг притихли: одни застыли от восхищения, другие с любопытством ждут, что будет. Барабаны тоже поменяли ритм, став глубже и глуше — как пульс. Танцовщица, откинув голову, продолжила свой танец: монета вздрагивала, поднималась, переворачивалась на коже, как будто ходила ходуном по волнам её живота, и всё это без помощи рук! Лёгкое подрагивание становилось чуть заметнее, пока, наконец, монетка не перевернулась блестящей стороной кверху. По залу прокатилась волна полушёпотных возгласов. Музыка стала быстрее, и женщина вновь изогнулась, снова переворачивая монетку, словно на неё наложено заклинание. Боромир вздрогнул, чувствуя, как в груди что-то сжимается и в то же время загорается. Возбуждение от подобного зрелища было сильнее, чем ему хотелось признать: в штанах стало тесно, дышать труднее. Но ещё большее волнение рождала мысль: «А что, если Эодред тоже…» — он резко оборвал себя, заставив смотреть в стол сжимая кубок, чтобы не выдать смятение. Сердце билось тяжело и громко, пригоняя кровь в голову, отчего тотчас задрожали пальцы. Снова он попытался сосредоточиться на чём-то другом. Справа вчетвером сидели Пиппин, Мерри и какие-то рохиррим, громко смеясь. А левее слышался грубоватый рохирримский диалог, от которого Боромир понимал лишь обрывки «крепок», «эль», «дальше». Туда же вкрадывался смех Эовин…       — Вот так? — послышался знакомый голос.        Приподняв голову, гондорец увидел, как Эодред уже сидит совсем близко к нему, рядом с своей сестрой и учит Эовин плавным движением рук, тем самым, каким жрицы танца говорили о чувственности и грации.       — Нет-нет, смотри внимательнее, — поправила Эодред с мягким, понимающим смехом. — Не напрягай руки так сильно, позволь им течь свободно, словно вода в горном ручье.        Она грациозно подняла ладони до уровня груди, держа локти свободно и расслабленно, а её кисти двигались с удивительным изяществом и плавностью. Издалека её движения казались почти гипнотическими, завораживающими, будто сама Эодред превратилась в быструю воду, струящуюся между камнями горного потока. Эовин, сосредоточенно нахмурив брови, старательно пыталась повторить движения, но её жесты всё ещё оставались слишком резкими и угловатыми.       — Не бойся, — произнесла Эодред ласково, приблизившись и бережно направляя руки сестры своими.              — Позволь своим кистям полностью расслабиться и представь себе, что они — это либо лёгкий дым, поднимающийся к небу.        Эовин внимательно вслушалась в слова сестры, осознавая суть её наставлений, и с глубоким вздохом попыталась сосредоточиться на новом ощущении. Постепенно, будто по волшебству, её запястья начали двигаться более плавно и естественно, и на лице девушки расцвела искренняя улыбка облегчения и радости от достигнутого успеха.       — Да! Именно так... Теперь ты чувствуешь эту разницу? — в голосе «наставницы» зазвенела неподдельная радость, когда она осторожно обхватила правое запястье сестры и мягко покачала его, показывая правильное движение. — Вот здесь нужно совсем расслабить. Чувствуешь это место? Девушка ответила сияющей улыбкой, и в этот момент по залу разнеслись одобрительные хлопки — очевидно, кто-то из присутствующих с интересом наблюдал за их импровизированным уроком танца.       — Ты сама умеешь так же, как эта танцовщица? — спросила Эовин, указывая на одну из куртизанок, которая сейчас с гибкостью кошки перекатывалась из одного изящного положения в другое, выгибаясь через спину и смотря на бородатого мужчину буквально верх ногами. Тот явно не жаловался.        Боромир почувствовал, как в голове вспыхнул образ: Эодред могла бы танцевать подобное. Его горло передёрнуло — он понимал, что в нём смешиваются любопытство, восхищение и отчаянная ревность, к кому он и сам толком не осознавал. Чтобы встряхнуться, он плотнее сжал кубок с элем и попытался фокусироваться на чём-нибудь другом. И тут звук колокольчиков зазвенел совсем рядом, а к нему присоединился тонкий аромат муската. Боромир вздрогнул, вновь ощутив жар в груди. Он поднял взгляд и встретился с насмешливо-лукавым взглядом Эодред, что стояла почти вплотную.       — У тебя меч с собой? — негромко спросила она, присаживаясь рядом и говоря прямо над ухом. И её тёплое дыхание коснулось его щёк.              — Д… да, — Боромир на миг растерялся, облизнув пересохшие губы.              — Дай Мираэль его, — коротко велела девушка, кивнув на юркую танцовщицу, которая уже была совсем рядом с ними.              — Кому?              — Этой танцовщице.              — Зачем?! — по обыкновению гондорец насторожился: какой смысл отдавать меч незнакомке?              — О, предки, как много вопросов! — фыркнула Эодред. — Дай и увидишь.        Сомневаясь, но не желая спорить, он расстегнул ремень ножен и аккуратно протянул их таинственной Мираэль. Та приветливо улыбнулась, игриво потренькав колокольчиками на запястьях, и грациозно приняла оружие. Девушка вынула клинок, уложив ножны на край стола. В отцветающем свете факелов клинок холодно блеснул. Полумрак зала медленно сгустился вокруг её фигуры, словно невидимый занавес отделил танцовщицу от остального мира. Девушка плавно вышла на свободную площадку среди затихших собравшихся, её движения напоминали течение горного ручья - каждый поворот, каждое покачивание бёдер было исполнено природной грации. Массивный меч в её руках, казалось, потерял свою тяжесть и угрожающую сущность - она обращалась с ним так, будто держала в руках не смертоносное оружие, а невесомое птичье перо. Глубокие, вибрирующие удары барабанов изменили свой ритм, становясь всё более гипнотическими, заставляя сердца зрителей биться в унисон с этой первобытной музыкой. Мираэль подняла клинок над головой, и холодная сталь вспыхнула в полумраке подобно падающей звезде. В следующий миг она закружилась в стремительном танце - меч в её руках рисовал в воздухе сложные узоры, следуя за каждым движением её тела, словно продолжение её души. Толпа замерла в благоговейном молчании, наблюдая, как она то взмывает вверх с поднятым клинком, то склоняется в глубоком поклоне, позволяя лезвию скользить в опасной близости от шёлковых одежд, но никогда не касаясь их. Казалось, что перед ними не простая танцовщица, а древняя жрица, владеющая тайным искусством превращать оружие в инструмент красоты. Кульминацией представления стал момент, когда она с невероятной грацией уложила обнажённый клинок на свою голову, демонстрируя непостижимое мастерство владения своим телом. Начался настоящий танец с мечом - её бёдра и талия двигались подобно волнам на воде, в то время как смертоносное лезвие оставалось безупречно сбалансированным на её голове, несмотря на все изгибы и повороты тела. Каждое её движение было наполнено такой чувственностью и мастерством, что зрители, затаив дыхание, не могли оторвать глаз от этого завораживающего действа. Казалось, что сам воздух в зале стал плотнее и тяжелее от напряжения, когда она начала финальную часть своего танца.              — О, Валар… — пробормотал Боромир, язык не повиновался, мысли скручивались, — слишком завораживал контраст: за несколько минут он стал свидетелем откровенной пластики, которая разжигала в нём пьяное, острое возбуждение.        «Но она — Эодред — ведь сама не танцует так… или… ?..» — растерянно подумал он. И сразу же пытался отогнать образ, где Эодред, как Мираэль, держит меч на голове и двигается в медленном ритме. Всё тело пронзила волна жаркой фантазии, и он сильнее сжал свой кубок, взгляд метался, пока наконец не решился отвернуться, упираясь глазами в тёмный пол, будто спасаясь от слишком яркого искушения. Но в ту же секунду кто-то лёгко коснулся его руки, и он непроизвольно обернулся: опять Эодред.       — Видишь, меч в надёжных руках, — сказала она с кривоватой улыбкой, кивая на танцовщицу. — Тебе нравится?.. — она, кажется, хотела сказать «спектакль», но остановилась.        Сердце у Боромира застучало, и в ответ он чуть приподнял бровь, подбирая слова:       — Это… да, впечатляет…        Эодред приподняла кончик губ:       — Как по мне, Мираэль заслуживает награды. — И чуть кивнула на его реакцию, полагая, что в глубине души гондорец — как и все — восхищён мастерством. Но в её глазах читалось нечто ещё, будто она хотела увидеть, насколько его вообще влечёт подобное зрелище.        Боромир лихорадочно пытался удержать ровное дыхание. Что тут сказать? «Прекрасно… и… слишком?» Он всё же усмехнулся и, преодолевая смущение, склонил голову:        — Это грандиозно. Но я… пожалуй, уже слишком пьян. — Он оперившись на лавку стал подниматься.        Она хмыкнула:       — Уходишь и без меча? — Её взгляд скользнул к танцовщице, а потом обратно к Боромиру. «Не ревную ли я?» — мелькнуло у неё самой в голове; лучше подавить такие мысли.        Тем временем Мираэль окончила танец, сняв меч со своей головы изящным движением и поклонившись под гром аплодисментов. Она отвела клинок обратно к Боромиру, вернув его в ножны. Гондорец чуть смущённо взял их, чувствуя, как толпа снова возвращается к музыкальным и застольным разговорам. Когда он поднялся и вышагнул из-за стола, его тут же окружили две танцовщицы, их браслеты мелодично звенели в такт движениям. Они явно наслаждались смущением воина-чужестранца. Боромир почувствовал, как чьи-то тонкие руки чуть приподнимают его локоть. Он вздрогнул от неожиданности: вновь она, и, не произнося ни слова, она схватила его за кисть и, проведя уверенным движением, потянула из зала через боковую дверь. Две жрицы, которые ещё минуту назад мелькали вокруг, недовольно переглянулись и растворились в толпе, а Боромир, хмельной и растерянный, не успел даже попрощаться с ними. Ноги сами несли его за Эодред, и он без сопротивления позволял вести себя на улицу, в тихий сумрак роханского двора.       — Идём, спасём твою честь от этих чар, — бросила она через плечо, полуоборачиваясь, на лице играла улыбка, за которой Боромир разглядел пылающую ревность и что-то ещё, что-то неуловимое. Она уводила его явно не для себя, а просто чтобы... чтобы не доставался другим? А может, были и другие причины? Мысленно он попытался разобраться в этой загадке, но слишком тяжёлая, затуманенная элем голова не давала покоя, мысли путались и ускользали, как рыбы в тёмной воде.              — Эодред, не издевайся надо мной, — пробормотал он, хотя голос звучал глуше и хриплее, чем хотелось, будто слова застревали в горле, — моя честь и так была на волоске, тоньше конского волоса.        Она коротко хохотнула, звонко и немного нервно, и они вышли наружу. Холодный воздух ночного Эдораса ударил им в лица подобно ледяной волне, резкая смена температуры чуть отрезвила разгорячённые головы. Боромир медленно провёл рукой по спутанным волосам, пытаясь унять наваждение, всё ещё плясавшее перед глазами.       — Что? Понравились наши жрицы? — то ли шутя, то ли колко спросила Эодред, но в её голосе отчётливо проскочила нотка ревности, словно острая игла, пронзившая насмешливо-равнодушный тон.       — А какому мужу не... не понравится, — он запнулся, и горячая краска стыда медленно залила его лицо до самых ушей, —когда... полуобнажённые девушки...— Смутился ещё сильнее, осознав, что говорит слишком прямолинейно, без привычной воинской сдержанности. —О Валар, что я несу?! — в отчаянии стукнул он себя ладонью по лбу, проклиная свой болтливый язык, совершенно не умеющий хранить тайны после нескольких кружек крепкого эля.        Эодред чуть прищурилась, её улыбка стала горьковато-насмешливой, как полынное вино:        —Значит, заметил, что они полуобнажены? — Слова прозвучали иронично, будто острие кинжала, завёрнутое в шёлк, но её глаза вспыхивали серьёзным, почти опасным блеском.        Боромир ощутил, как пульс громко отдаётся в висках, словно удары боевого барабана: «Сейчас она решит, что я... что я какой-то распущенный, недостойный воин!» Он тяжело выдохнул, принуждённо отводя взгляд в сторону.       —Я... да... я слишком пьян, чтобы держать язык за зубами.              —А что в этом плохого? — поддела его Эодред, в её голосе смешались насмешка и что-то похожее на сочувствие.              —То, что я сам то всё понимаю...— Боромир нервно повёл широкими плечами, чувствуя, как под рубахой напряглись мышцы, словно перед боем. —Но в те несколько минут я был близок к тому, чтобы...— не договорил он, живо вспомнив, как жрица грациозно прижималась к его груди и нашёптывала такие непристойности, от которых даже бывалый воин мог потерять голову. — Лучше не говорить, — резко замолк он, снова мысленно проклиная себя за несдержанность.              — Ха, — коротко и понимающе фыркнула Эодред, точно зная, на что он намекает, словно читая его мысли. — Мираэль, та танцовщица с мечом, слишком хороша в своём искусстве, а это действительно её коронный танец, который мало кого оставляет равнодушным.              — Она так легко и изящно управлялась с моим тяжёлым мечом, будто это было лёгкое перышко... — Пробормотал он, всё ещё находясь под впечатлением от чарующего танца, который никак не шёл из головы, — Ты знала её раньше?              — Да, её выкупили как раз в тот памятный год, когда мама... — она внезапно осеклась, явно не желая бередить старые раны и думать о смерти матери, — когда я покинула "дом грёз" навсегда.              — Выкупили?!— удивлённо воскликнул он, явно не ожидая, что разговор внезапно повернёт в сторону мрачной темы.              — Да, у умбарских пиратов, — Эодред говорила об этом без всяких прикрас, с той прямотой, которая была свойственна её народу. Она заметно помрачнела, словно тень набежала на её лицо, вспоминая, сколько горьких и страшных историй стоит за подобными сделками.        Боромир издал тяжелый, протяжный стон, который эхом отразился от стен:       — Умбарские корсары... — произнес он с горечью в голосе, и его лицо исказилось от гнева — он знал об этих печально известных грабителях и работорговцах не понаслышке, встречал их не раз в морских сражениях. Глубокое сожаление и неукротимая ярость промелькнули в его потемневшем взгляде, когда он тихо добавил:              — Сбежать из одного ада, чтобы попасть в другой... торговать собственным телом...              — Не смей так говорить! — резко оборвала его Эодред. — Если ты думаешь, что пираты относятся к своим рабыням с почтением и не подвергают их насилию - то я тебя сильно разочарую. А здесь они хотя бы получают плату за то, что им всё равно пришлось бы терпеть. Я уже молчу о том, что у них есть крыша над головой и пища на столе. И защита.              — И многих таких несчастных вам удалось «спасти»? — спросил он, и в его голосе звучало искреннее участие.              — Немало, — ответила Эодред, и тень глубокой печали омрачила её лицо. — "Дом грёз" выкупает всех, кого только может отыскать, но особенно стараются спасти женщин и детей - они больше всего страдают в рабстве.              — Представляя это место, такого и не подумаешь... — задумчиво пробормотал он, делая глубокий вдох свежего ночного воздуха, словно пытаясь прочистить голову. — Послушай, а как же "Дом грёз" может быть уверен, что спасенные останутся ммм…работать? Ведь вы не держите их силой, верно?              — Нет, конечно, никого не удерживают насильно. И никаких гарантий нет, — она ненадолго замолчала, пока Боромир молча ждал, пристально глядя на неё своими серыми глазами, в которых читалось неподдельное любопытство. — Видишь ли, о Леди Грёз, хозяйке этого места, говорят, что мол она сама когда-то была рабыней. Она никогда не рассказывает об этом, но, возможно, именно поэтому она снова и снова идет на рискованные сделки с пиратами, хотя прекрасно знает - если власти узнают, она может жестоко поплатиться. Но она всё равно продолжает это делать, выкупая невольниц и давая приют тем, кто отчаянно в нём нуждается.              — Вот так оно и есть, — с горечью продолжила она, — многие, как ты, считают это место средоточием греха, но на самом деле оно даёт спасение тем, кому больше некуда идти. Когда нет ни дома, ни семьи - все погибли, да и на востоке к этому ремеслу относятся совсем иначе, чем у вас...        Он молча кивнул, начиная понимать всю сложность ситуации: хоть в Рохане как и Гондоре работорговля и находится под строжайшим запретом, здесь, несмотря на формальный запрет, даже выкуп рабов ради их спасения по сути остается сделкой с пиратами.       — А почему они... почему всегда носят вуаль, скрывают лица?       — Да, — подтвердила Эодред с тяжелым вздохом. — Понимаешь, некоторые клиенты бывают... несдержанны в своей грубости. У девушек часто остаются синяки, шрамы на лицах. Вуаль не только скрывает эти следы, но и придает им ореол таинственности...              — Они их бьют?! — Боромир резко остановился, непроизвольно сжав запястье Эодред сильнее, чем следовало. Его взгляд полыхнул праведным гневом, словно он отказывался верить в такую жестокость. — Как... как вообще можно поднять руку на женщину?!        Эодред, заметив в его глазах эту почти священную ярость - отражение его благородной души и глубокого уважения к женщинам - невольно улыбнулась. Её улыбка была мягкой, но с оттенком печали, словно эта искренняя реакция одновременно и трогала её сердце своей чистотой, и печалила горьким пониманием того, насколько редко встречается такое отношение в их суровом мире.       — О предки, какой же ты чистый и непорочный, — произнесла она с нежностью в голосе, хотя в её словах слышалась лёгкая насмешка, смешанная с искренним восхищением. Он вздрогнул, остро ощущая иронию момента - о какой непорочности могла идти речь, когда он шёл рядом с ней, отчаянно борясь с переполнявшим его желанием и сгорая от мучительного стыда. Ведь короткая роханская рубаха, в отличие от его привычной длинной туники, совершенно не скрывала его возбуждения, заставляя его чувствовать себя неловко и уязвимо.        Она нежно коснулась его напряженной руки на своем запястье, и её прикосновение было подобно прохладному ветру в знойный день - успокаивающее, дарящее облегчение измученной душе. Помедлив долгое мгновение, словно собираясь с мыслями, она тихо добавила, и в её голосе звучала древняя мудрость её народа, передававшаяся из поколения в поколение:       — Этот мир полон жестокости, Боромир. К сожалению...        Он смотрел на неё с таким выражением, будто до последнего надеялся услышать, что всё это какая-то ошибка. Но её взгляд говорил об обратном - в нём читались застарелая боль и усталость. На лице Боромира отразились глубокое сочувствие и смятение.       — Твоё благородство - такая редкость в наши дни, — прошептала Эодред с неожиданной нежностью, чувствуя, как под её пальцами напряглись его скулы.        Она видела в нём воплощение тех высоких идеалов, которых так не хватало в её суровом краю. Но тут же тяжело вздохнула, вспомнив, как в Гондоре её осуждали, перешептываясь за спиной о "бастарде" и распуская другие грязные слухи. И он словно услышав ее мысли заговорил:              — В Гондоре... — начал он хрипло, не находя слов, чтобы выразить свое чувство вины за преступления других. — У нас такого не бывает! Я не могу поверить, что... — Он стиснул зубы, не в силах продолжать - стыд и боль переполняли его сердце. И всё же он не мог не замечать, как волшебно действует на него её нежное прикосновение.        Эодред отвела взгляд и убрала руку от его лица:       — В Гондоре свои жестокости, — произнесла она с холодком в голосе. — Но давай не будем об этом сейчас...              — Нет, подожди... — Боромир поймал её руку, бережно сжимая её плечи. — Я хочу сказать: не верь всем этим слухам... Я им не верю!        Она качнула головой, словно понимая, о чём он говорит.       — И давно? — спросила она с кривой усмешкой.        Он глубоко вздохнул, чуть крепче обнимая её за плечи, и тихо признался:       — Я... ты знаешь о моих чувствах к тебе. Я говорил об этом раньше и не жалею о сказанном. Возможно, я выпил больше, чем следовало, но я прекрасно понимаю, что говорю...              — Это принесет тебе только страдания, — перебила она его. — Да и мне тоже. Ты же знаешь, какие слухи ходят обо мне, и дело даже не в том, что все справедливо считают меня "бастардом"...              — Пусть это будет моей ношей, — произнес он с отчаянной искренностью, глядя ей прямо в глаза. — Если только ты тоже что-то чувствуешь... — его голос охрип, срываясь почти на шепот. — Если я не один испытываю эти чувства...        Эодред невольно зажмурилась, раздираемая противоречивыми чувствами. Страх в её душе боролся с робкой надеждой, а ей так хотелось понять: возможен ли для них общий путь?       — Завтра мне предстоит аудиенция у короля, — вдруг вспомнил он. — Теоден явно ждет от меня серьезного разговора.              — И что ты скажешь ему? — спросила она, нервно закусив губу.              — Правду... — Боромир сделал паузу, тяжело вздохнув. — Если... ты позволишь мне надеяться. Если между нами действительно есть что-то настоящее, я готов просить твоей руки.              — Что, вот так просто возьмешь и сделаешь это?! — в её голосе прозвучала горькая ирония. — Да? Или, может быть, даже не спросишь моего согласия, а просто заявишь "я хочу на ней жениться"?              — По древним законам Гондора наследник знатного рода имеет право заключать матримониальные союзы... — начал он, но тут же смутился и нахмурился. — Но я не хочу никакого принуждения. Я хочу, чтобы это было твоим собственным решением.              — А что насчет всех этих сплетен? — выдохнула она.              — Пусть все эти "злые языки" подавятся собственной желчью, — отрезал он, крепче сжимая её плечи. — Меня не испугать никакими слухами.        Он смотрел на неё напряжённо, словно пытаясь прочесть в её глазах ответ на невысказанный вопрос, ожидая хоть малейшего знака согласия или понимания. Эодред застыла, будто время остановилось вокруг них.       — Уверяю тебя, — произнёс он тихо, но твёрдо, — если ты не дашь мне хоть малейшего намека на то, что я не один несу бремя этих чувств, то я не обмолвлюсь ни единым словом о том, что между нами был этот разговор или о том… что я чувствую к тебе в разговоре с королем. Мне не нужна жена подобно диковинной птице, которую я привез из дальних стран лишь затем, чтобы обречь на печальную жизнь в золотой клетке.        Боромир замолчал, нервно сглотнув. Его сердце колотилось как безумное в груди, отдаваясь гулким эхом в ушах, пока он ждал её ответа. В полумраке двора повисла тяжёлая, густая тишина, наполненная невысказанными чувствами, надеждами и тревожным ожиданием. Но она промолчала… Лишь встала на цыпочки и прикоснулась к его губам своими, отвечая без слов. Боромир опешил; первые долгие секунды он не знал, что делать — разум ликовал и метался, сердце колотилось как молот о наковальню, руки дрожали, не зная, куда деться. Но через головокружительный миг инстинкты взяли верх, и он бережно обвил её талию, осторожно, словно она была из хрупкого стекла, боясь нанести ей даже малейшую боль. Губы их встретились в неловком, но удивительно нежном и горячем поцелуе. От смущения и явной неопытности его поцелуй походил на неуклюжие, трогательные попытки, но зато в нём было столько искренней, неприкрытой пылкости. Влажная после эля борода Боромира слегка щекотала нежную кожу Эодред, но она не отстранилась — скорее, задохнулась от переполняющих её смешанных чувств смеха и трепета, ощущая жар, исходящий от его могучего тела. Он боялся сломать её, словно драгоценную статуэтку, но при этом прижимался всё ближе, торопясь выразить всё то, что месяцами копилось в его сердце. Их горячие, прерывистые вдохи смешивались в вечернем воздухе, и она уловила терпкий вкус эля на его губах. Наконец они отстранились друг от друга, оба севшие от странного, пьянящего волнения. Боромир, запинаясь и краснея, прошептал:       — Прости, я…              — Тсс, — Эодред нежно коснулась пальцами его пылающей щеки, чувствуя, как тот весь дрожит под её прикосновением. — Всё хорошо. Через несколько мгновений Боромир осознал, что всё ещё держит её за талию. Он осторожно опустил её на пол и убрал руки, неловко принявшись одёргивать свою рубаху, пытаясь подтянуть её пониже. Словно та могла каким-то волшебным образом удлиниться и скрыть его очевидное возбуждение. Поняв, что своими суетливыми движениями лишь привлекает к этому ещё больше внимания, он резко отдёрнул руки, будто обжёгся, и, прочистив пересохшее горло, поднял на неё взгляд.              — Так что мне… что же мне теперь сказать твоему отцу? — выдохнул он, всё ещё покрасневший и смущенный после их поцелуя. Язык его заплетался, и он едва мог собрать мысли воедино, чувствуя, как сердце всё ещё отбивает бешеный ритм в груди.              — Что целуешься как медведь, — улыбнулась она лукаво.              — Как медведь? — переспросил он растерянно.              — Ну да, точно как неуклюжий медведь, который безумно хочет добраться до мёда, но страшно боится пчел, и всё же решается залезть в этот улей, — в её голосе звучала нежная насмешка.        Боромир негромко рассмеялся, и этот искренний, тёплый смех отразился ярким светом в её глазах. В этот волшебный миг все его смущение куда-то исчезло без следа, растворилось в бесконечной нежности её взгляда. Он притянул её ещё ближе к себе, позволяя себе хотя бы на короткое мгновение забыть обо всем на свете, кроме этого драгоценного момента между ними.       — Пусть жалят сколько угодно эти пчёлы, — прошептал он ей на ухо, — я уже слишком сильно полюбил вкус этого мёда.        Эодред улыбнулась, наблюдая за тем, как его глаза светятся теплом и нежностью. В этот момент все её сомнения казались такими далёкими и незначительными, словно растаявший снег. Она прижалась к нему чуть крепче, позволяя себе насладиться этим мгновением безмятежности. Под ясным светом луны, они стояли, обнявшись и ничего не говоря. Долгий отзвук музыки достигал их слабо, но звуки пира уже не казались такими громкими. Мир вокруг будто замер, оставляя только двоих, обретших друг друга среди хаоса и шума праздника. Им обоим предстояло многое выяснить — и наутро, и в будущем. Но сейчас сердца их бились в унисон, и этого было достаточно, чтобы на миг забыть про все чужие суждения и запреты.