Честь и Желание

Сердце его колотилось с такой силой, будто вот-вот собиралось разорвать грудную клетку изнутри. Каждый лихорадочный удар казался мощным стуком кузнечного молота по раскалённой наковальне, а кровь бурлила в жилах, словно весенняя река, срывающаяся с гор и сметающая всё на своём пути. Стоило Боромиру лишь на миг прикрыть отяжелевшие веки, перед внутренним взором тут же вспыхивало её лицо — такое близкое, такое реальное, что перехватывало дыхание. Он видел каждую черту нежной кожи, тот едва заметный лукавый блеск в глазах, и вспоминал, как она насмешливо назвала его «медведем» — «целуешься, как медведь». Но в её словах не было насмешки, а особая теплота и… лёгкая задорная провокация. А губы её… такие тёплые и влажные, всё ещё оставляли привкус на его собственных. Спать он и не пытался: слишком много чувств, слишком много огня. Так и сидел, неподвижно, на грубой шкуре возле очага. Из полутьмы раздавался только раскатистый храп Гимли, которого, очевидно, сюда притащили дюжие стражники — сам гном наверняка добрёл бы не дальше порога. Вслед за каждым его громогласным сопением зал гулко наполнялся рокотом, отражавшимся от древних деревянных стен. Но Боромиру было не до сна — мысли упорно уносились куда-то в тот волшебный миг, что они разделили с Эодред. И он машинально прижимал кончики пальцев к губам, всё ещё чувствуя призрачную горячую мягкость её поцелуя. Резко выдохнув, словно стремясь выдуть из лёгких невыносимый жар, он ощутил, что его рука задержалась там, где не должна была: немного ниже пояса. Кровь пульсировала настолько буйно, что сама идея «остыть» казалась насмешкой. Он застыл, а потом, стиснув челюсти, с шумным выдохом отдёрнул руку, содрогаясь от досады и смущения.       — Что же ты творишь, безумец… — пробормотал он себе под нос, почувствовав, как уши горят от стыда. Пальцы, дрожащие от спазматической смеси желания и вины, пробежались по спутанным волосам.        Взгляд упал на Гимли: гном беззаботно растянулся в другом конце комнаты, тихонько бормоча что-то смешанное из гномского и вестроского. Боромир стиснул губы, поднялся и принялся мерить шагами помещение. Шаг за шагом, стараясь не разбудить богатырский храп, он обходил зал, но не находил покоя: мысли неотступно возвращались к Эодред — то ли к её губам, то ли к её взгляду, то к колокольчикам в волосах. В конце концов, он подошёл к окну. Холодное стекло, тускло освещённое отблесками факелов снаружи, отдавалось призрачным светом, но никакой прохлады это не давало: за стеклом всё ещё шёл праздничный шум, хотя и притихший, ведь ночь уже не была юна.       — Нужно… остыть, — сказал он вслух, не замечая, что голос звучит надтреснуто.        Его взгляд задержался на кувшине с водой. Не раздумывая, Боромир шагнул к нему, схватил обеими руками и припал к краю. Холодная жидкость хлестала в рот, стекала по бороде и шее, обжигая прохладой. Он жадно глотал, ощущая, как вода утекает по груди и спине. Но этот контраст только усилил внутренний жар, будто столкновение огня и льда породило ещё большую бурю.       — Проклятье… — тихо выругался он, отставляя кувшин, глубоко вздохнув. Чёрные пряди волос прилипли к разгорячённой коже. «Снова на воздух!» — мелькнуло у него в голове. Боромир схватил рубаху, висевшую на спинке стула. Он натянул её на плечи, движения были резкими, почти сердитыми, как будто одежда могла задушить его не хуже собственной крови. Пуговицы — да в пекло их, руки дрожали, и он оставил горло открытым, ощущая, как на разгорячённую кожу ложится прохладный воздух. Сгребая сапоги, он быстро принялся надевать их — но едва потянулся за застёжкой, как хмельной крен качнул его, и он задел плечом выступающую балку. Старая рана отдавалась острой вспышкой, напомнив о себе.       — Гниль Удуна… — простонал он, сжимая зубы. «Плевать, только бы выйти отсюда!» Кое-как затянув ремни, не особо аккуратно, он рывком распахнул дверь и вывалился в коридор. В коридорах, казалось, было ещё оживлённо: празднество шло, и люди сновали взад-вперёд, кто с блюдами, кто с кубками, кто полусонно шатался к своим покоям. Стражники прохаживались, бросали на него любопытные взгляды — всё же он был в полурасстёгнутой рубахе и весь взмокший. Боромир старался держаться в тени, избегая ненужных приветствий, лишь коротко кивал, если кто-то окликал его. Всего этого было слишком — ему нужно было найти укромное место, чтобы хоть немного успокоиться. Он вскоре миновал тяжёлые створы входа и вышел во двор Медусельда. Открытое небо встретило его прохладой. Казалось, вздох свободы — но нет: кучки весельчаков ещё топтались у костра, кто-то распевал под струнный инструмент, смеялись и болтали.       — Проклятье, — пробормотал он, разворачиваясь. Не хотелось столкновений. Он повернул за угол, где обычно держали мешки с зерном. Однако там возились два слуги, громко переговариваясь: «Давай быстрее! Завтра большой завтрак!» — «Да подожди, мешок тяжёлый!» Боромир затормозил, подавив стон, — не то. Он пошел дальше — в оружейную. Решив, что там-то точно тихо, он пробрался к полузакрытой двери. Но не успел войти, как внутри заметил Леголаса, выбирающего стрелы.       — Ты что-то ищешь? — спросил эльф, не поворачивая головы.              — Н-нет, — буркнул Боромир и ретировался, прежде чем Леголас заметил его состояние.        Покинув оружейную, Боромир направился дальше по двору. Пахло горьковатым брожением. Похоже, охрана расставила несколько бочек для завтрашнего продолжения. Но и там суетился какой-то слуга, убирая пролитую пену.       — Вам налить эля, милорд? — окликнул тот, заметив тень.              — Нет, — вздохнул Боромир, отмахнувшись и уходя прочь. Оставался вариант пойти в конюшни, где тишина и тёплые тела лошадей. Он толкнул скрипучую дверь конюшен. Внутри было сумрачно и тихо, лишь слабый огонь факела освещал стойла; из глубины слышалось ровное дыхание лошадей. Запах сена, конского пота, навоза и кожи — всё это встряхнуло разум, чуть подавив пьяный дурман. Пробираясь между стойлами, Боромир нашёл почти тёмный угол, где стояла большая бочка с водой — для поения лошадей и, возможно, умывания конюхов. Без раздумий он подскочил к ней и, упершись руками по краям, окунул голову и плечи в ледяную воду. Холод пронзил его кожу, резкий вдох содрал горло, но внутри всё ещё горел непрекращающийся жар. Он задержался, наклонившись, позволяя воде стекать ручьями по волосам и шее. Несколько долгих секунд он оставался неподвижным, чувствуя лишь ревущий стук крови, смешанный со звуком собственного дыхания. Наконец откинулся и резко выпрямился, тяжело дыша, утирая лицо. Темнота и холод всё же не смогли вытеснить воспоминаний о жарком поцелуе, который всё ещё щекотал его сознание. Рубаха липла к телу, капли стекали за ворот, а сердце по-прежнему билось, как безумное.       — Проще утопиться в Андуине… — тихо ругнулся он, чувствуя, что даже ледяная вода не остудила этот пожар. Стоило ли ему возвращаться на праздник? Или лучше было бы дождаться утра и дать голове проветриться?        Подавленный, он опустился на какой-то деревянный ящик у стены конюшни, вытирая мокрые пряди с лица. Гулкие шорохи — в одном стойле конь переступал копытами, вздыхая во сне. В другом — тихий фыркающий звук. Боромир окинул взглядом дорогу у выхода: если сейчас войдёт кто-нибудь из стражников или конюхов, увидит его в таком виде, мокрого, пьяного, смущённого… Но это мало его волновало по сравнению с тем пламенем, которое продолжало буйствовать внутри. Он закрыл глаза, пытаясь хоть немного успокоиться: «Думай о чём-то другом… о завтрашней встрече с Теоденом, о политике… о Гондоре…» Но всё возвращалось к образу Эодред, вплетённые колокольчики, смех, прикосновение…       — Проклятая ночь, — прошептал он срывающимся голосом. Снова сжал кулаки. Как же всё непросто. Снаружи эхо празднества звучало тише, словно в последний румянец веселья перед рассветом. Боромир сомкнул губы, вглядываясь в темноту. Осталось пробыть эту ночь, пережить бурю чувств — а утром он должен предстать перед Теоденом. И всё расскажет… если Эодред не откажется от тех чувств, что подарила ему во дворе. В конюшне раздался тихий стук копыта о дерево, заставив его вскинуть голову. Может, Алдор или кто-то ещё? Но Боромир всё равно не двигался. …Он закрыл глаза, глубоко вдыхая запах конского пота, сена и влажной шерсти. Надо хоть чуть-чуть подождать, пока бешеный пульс не перестанет греметь, как боевой барабан. Боромир чувствовал, что внутри всё кипит, а тонкая грань, сдерживающая его разум, уже давно пала жертвой хмеля, усталости и наваждения от пережитых эмоций. Он вскочил и стал метаться по конюшне взад-вперёд, проходя в полуметре от спокойных лошадей, которые иногда недовольно фыркали, но всё же не особенно реагировали на его присутствие. Неожиданный удар кулаками: он обрушился на стену, словно желая унять невыносимую муку внутри. Плечо, ещё заживающее после ранения, прострелило болью; кулаки обожгло. Лоб уткнулся в холодную древесину, и он зажмурился, изо всех сил пытаясь заглушить желание. Но всё тщетно: внизу живота пульсировала неукротимая, глухая потребность, от которой голова шла кругом. Издав полустон, Боромир повернул лоб к своей ладони, упершейся в стену, и одной рукой дрожащими пальцами начал срывать шнурки на штанах. Будто кто-то другой управлял его телом, а разум лишь смотрел со стороны, тонув в тумане желания. Правой рукой он сжал себя внизу, и резко вздохнул, будто ток прошёл по всему позвоночнику. Где-то в глубине конюшни громко фыркнула лошадь, заставив его вздрогнуть и едва не отступить, словно мальчишку, пойманного на месте преступления. Сердце колотилось так, что могло оглушить всю округу. Но он был один, и никакие случайные свидетели не входили. Тёплая ладонь уже находилась внутри штанов, и он стиснул свою напряжённую плоть, сжимая до боли, словно хотел унять сиюминутное безумие через физическую резь. Но не помогало… Мышцы ног дрожали; вся его сущность бунтовала, сливаясь в одну волну: стыд, возбуждение, досада, жажда… Обычное облегчение в походных буднях, когда после боя он позволял себе быстро сбросить напряжение, обычно связывалось с расплывчатыми образами — лицами без имён, выдуманными силуэтами… Но не сейчас. Сейчас он видел её ясно, видел каждую чёрточку лица, слышал её голос и почти чувствовал аромат кожи, смешанный с запахом конской гривы и трав. Звонили те самые колокольчики, а её смех, насмешливый и искренний, звучал у него в ушах, как наваждение. Он провёл ладонью по всей длине, чуть сильнее обхватив твёрдый, горячий ствол, напряжённый от предвкушения. Каждый нерв, каждая пульсация отзывалась сладким напряжением внизу живота. Кожа была горячей, натянутой, чувствительной до невозможности — малейшее прикосновение отзывалось судорогой наслаждения. Когда он добрался до головки, скользя по гладкой, влажной поверхности, пальцы на мгновение замерли, прежде чем мягко сжать её, будто проверяя предел собственного терпения. Новая волна жара прошла сквозь тело, заставляя его зажмуриться и приглушённо выдохнуть. Руки двигались медленно, но уверенно, зная, как довести себя до края, но не перешагнуть его сразу. Пальцы скользнули вниз, снова обхватывая твёрдый ствол, влажный от собственных выделений, которые делали каждое движение легче, плавнее. Он провёл большим пальцем по уздечке, задержался там на мгновение, едва надавливая, наслаждаясь той острой вспышкой удовольствия, которая заставила мышцы его живота напрячься, а дыхание — сбиться. Он представлял… Нет, явственно видел — Эодред. Её тело под ним, тёплое, мягкое, податливое, но жаждущее большего. Её бёдра прижимались к нему, колени раздвинуты, пальцы торопливо скользили по его плечам, притягивая ближе. Её дыхание было горячим, прерывистым, губы находили его шею, оставляя влажные, требовательные поцелуи. Он мог почти почувствовать её ладони, сжимающие его, дразнящие его твёрдость, а затем — нежное, нетерпеливое давление, зовущий жар её тела. Плечо протестующе заныло, требуя ослабить хватку, но Боромир лишь сжал зубы, срываясь в беспощадный ритм, который был уже не подвластен разуму. Наслаждение росло, пульсируя в каждом движении, толкая к неизбежному, к самой грани, за которой ждала сладкая разрядка. Он уже знал, что пропал. В этот раз сдерживаться, растягивать удовольствие, совсем не получалось. Образ роханской девушки был слишком ярким, а его тело жаждало разрядки, и оттягивать неизбежное больше не имело смысла. Дыхание сбилось, плечи подрагивали от напряжения, а пальцы сами ускорили движения, не оставляя выбора. Влажный, горячий член пульсировал в руке, напрягаясь с каждым толчком ладони. Плоть горела, натягиваясь, головка стала ещё чувствительнее, и каждое касание было как удар молнии. Его рука двигалась быстрее, слишком грубо, но он уже не мог остановиться. Бёдра чуть дёрнулись вперёд, инстинктивно требуя большего. Липкая влага все сильнее покрывала его пальцы, делая движения скользкими, неостановимыми. Челюсть сдвинулась, чтобы подавить рвущийся стон, когда внутри всё сжалось в одну тугую, пружинистую спираль. Порыв. Волна оргазма накатила без предупреждения — слишком быстро, слишком сильно. Он сцепил губы так, что едва не прокусил их, а тело выгнулось в резком, судорожном рывке. Живот скрутило, бёдра дёрнулись вперёд, и под его пальцами горячая сперма выплеснулась резкими, судорожными толчками. Белые липкие капли ударились о доски стены, растекаясь по грубой древесине, а часть стекала по его пальцам, густая, горячая, оставляющая влажные дорожки на напряжённой коже. Судороги прошли через всё тело, его член продолжал подрагивать, пульсируя с каждым остаточным спазмом. Он судорожно вздохнул, толкнувшись лбом о твёрдую деревянную основу стены, и сильный глухой удар отозвался эхом в пустой конюшне. Несколько лошадей встревоженно фыркнули, переступая копытами. Пальцы всё ещё сжимали основание, член оставался твёрдым, всё ещё подёргиваясь в последних пульсациях разрядки, пока его рука, покрытая собственной спермой, медленно разжалась. Как только к нему вернулось хоть крохи осознания, резкая боль от слишком резких движений наложилась на отзывающуюся рану в плече. Он поморщился, выдохнул, ощущая, как жар внизу живота постепенно утихает, оставляя после себя тяжёлую, приятную усталость. Медленно открыв глаза, он бросил взгляд вниз: обычно он знал, как действовать, чтобы минимизировать последствия и следы своих действий, но в этот раз всё вышло иначе. Верхняя рубашка сильно задралась от его неистовых движений, открывая нижний слой одежды и пропитанную потом льняную нижнюю рубаху, которая теперь была украшена еще и каплями совсем другого происхождения, особенно заметными в самом низу, где ткань собралась складками, приоткрывая лобок с густыми темными кучерявыми волосами. Он настолько глубоко погрузился в процесс и свои страстные фантазии о прекрасной королевской дочери, что совершенно упустил момент, когда следовало бы отстраниться. Деревянная стена перед ним теперь представляла собой особенно выразительное свидетельство его удовольствия — многочисленные белесые капли медленно стекали по грубой поверхности старых досок, постепенно впитываясь в потемневшую древесину. Но самым явным и смущающим свидетельством произошедшего, о котором он пока не задумывался в послеоргазменной неге, была тонкая, почти прозрачная нить его семени, протянувшаяся от все еще возбужденной головки до спущенных штанов — очевидно, эта часть его последнего залпа оказалась не столь мощной и теперь медленно оседала, оставляя влажный след на поясе и верхней части его штанов. С усилием он вытянул руку, лениво проведя пальцами по собственной головке, скользя по влажной, тёплой плоти. Чувствительность всё ещё была болезненной, но приятной, почти убаюкивающей. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем бурное дыхание и грохот крови в висках стали утихать. Грудь всё ещё вздымалась, пальцы подрагивали, а тело оставалось напряжённым, будто не веря, что разрядка уже произошла. Но вместо облегчения его накрыло опустошение — глухая, тягучая пустота, как будто то, что только что произошло, лишь напомнило ему, насколько неутолима эта тяга к ней. Насколько она сильнее его. Насколько он беспомощен перед этим желанием. Тепло на ладони, липкость спермы, пропитавшей кожу, ткань штанов, возвращали его к реальности. Белёсые следы тянулись между пальцами, стекающие к запястью вязкими нитями. Теперь он их отчетливо видел.       — Проклятье, — прошипел он, вытирая влажные пальцы о стену, размазывая белые следы по древесине, затем тыльной стороной ладони провёл по животу, пытаясь убрать остатки с рубахи, которая предательски пропиталась влагой, выдавая его несдержанность даже в полумраке конюшни. «Её хоть не видно. На то она и нижняя» - успокоил он себя, однако отвращение и ярость не давали ему чувствовать себя спокойно. Противоречивые чувства: стыд, злость, отвращение смешались воедино — к себе, к этой слабости, к её образу, который не отпускал его даже сейчас. Вздохнув, он едва нашёл силы отстраниться, спеша привести себя в порядок. Нужно было что-то делать. Он дёрнул завязки, пытаясь затянуть их, но пальцы дрожали, теряя ловкость. Мозг не отпускал образ — Эодред, её губы на его коже, её горячее дыхание у самого уха. Всё было слишком реальным. Тело помнило, а следы на ткани были безмолвным свидетелем. В темноте он не мог оценить масштаб своего позора, но и видимого хватало, чтобы щёки запылали от стыда. Казалось он только и делал что проклинал себя мысленно, он шагнул к бочке с водой, опустил туда руки, смывая липкость семени, потер ладони друг о друга, пока холодная вода не забрала с кожи последнее напоминание о его слабости. Затем зачерпнул горсть воды и плеснул себе на лицо, пытаясь остыть. Вода стекала вниз, стекая каплями по шее, пропитывая уже и без того влажную от пота рубаху. Сглотнув, он направился к входу в маленький закуток конюшни, где на стене тускло тлел факел. Подойдя ближе, он поднял его и слегка осветил себя, жмурясь от резкого перехода из темноты. «Твою ж мать!» — взревел он внутренне, хотя наружу вырвался только вздох перемешанный с полурыком. При свете пятна проступали отчетливо. И радоваться тому что пятна были в основном изнутри не представлялось возможным. Грубая ткань быстро впитывала следы, что стекли к бёдрам, грозя засохнуть заметными островками. В Гондоре он носил длинную тунику поверх всего — там бы никто и не заметил каких-то пятен. А здесь, в Рохане — проклятая короткая рубаха, обнажающая бёдра и поясницу, а вместе с ними и всю его чёртову неосторожность. Если кто-то увидит это утром, объяснять будет сложно.       — Проклятая роханская мода… — процедил он, схватив тряпку из кучи ветоши втирая ткань сильнее. Грубая ткань скользила по коже, но толку было мало. Придётся как-то отстирать эти пятна прямо здесь, иначе к утру они засохнут намертво. Благо, бочка с водой была неподалёку. Он уже хотел было опереться о стену, но вовремя заметил влажные следы на тёмной древесине — остатки своей разрядки. «Нужно сначала убрать это,» — мелькнула мысль, и он раздражённо скрипнул зубами. Не хватало ещё раз перепачкаться. Той же тряпкой он тщательно потер стену, стирая все следы своего позора, пропуская ладонью по грубой древесине, пока не убедился, что от пятен не осталось ни следа. Несколько капель, что успели упасть на утоптанную землю, он просто затёр сапогом — в полумраке конюшни их всё равно было не разглядеть. Убедившись, что ничего не осталось, он вернулся к ящику и сел, бросив тряпку рядом. Теперь нужно было заняться штанами. Сперва он взял пригоршню песка с земли и начал втирать его в ткань, стараясь впитать липкие следы. Песок шуршал под пальцами, цепляясь за влажную материю, но толку было мало — пятна просто приглушились, но не исчезли. Как бы не хотелось, придётся намочить ткань. Боромир тяжело вздохнул. Снять штаны было рискованно — кто-то мог войти, а объяснять своё положение он не хотел. Сегодня он уже достаточно рисковал. Облить штаны водой значило сделать их неприятно мокрыми, а просто протереть тряпкой было недостаточно. Значит оставался один выход. Стряхнув песок с тряпки, он намочил её, отжал и тщательно размял, чтобы влага распределилась равномерно. Затем начал оттирать штаны. Мокрая ткань сперва лишь размазывала пятна, но постепенно начала их впитывать, оставляя только влажные следы. Он методично тёр ткань, стараясь не обращать внимания на неприятные ощущения.       — Забери меня тьма… — прошептал он сквозь зубы, стирая остатки пятен. Влажный песок въелся в ткань, сделав её жёстче. Проведя ладонью, он решил, что это лучше прежнего и слегка встряхнув ткань, чтобы она быстрее подсохла, провёл пальцами по рубашке, разглаживая складки. Всё ещё ощущая лёгкий зуд от влажности, он сел обратно, вытер мокрые руки о бедро и откинул голову назад, чувствуя, как усталость всё-таки начала его догонять. Лошади в стойлах тихо фыркали, переступая копытами по доскам, словно напоминая ему, что он не один. От этой мысли внутри скрутило досадой — проклятая слабость, проклятая ночь, проклятое желание, которое он не смог укротить.       — Смешно тебе? — пробормотал он, обращаясь к гнедому жеребцу, когда тот громко заржал, чуть привстав из своего стойла.        Алдор, узнавший голос хозяина, встряхнул гривой и вскинул голову, словно насмехаясь над тем, как Боромир корчился, возясь с тряпкой и песком.       — Слушай, я ведь не смеялся над твоими «любовными» играми, — пробормотал воин, приподнимая ткань брюк то ли чтобы быстрее просохла то ли чтобы избавить себя от ощущения мокрой холодной ткани. — Особенно когда ты вёл себя с Майдис… а это было весьма забавно, если хочешь знать правду.        Алдор фыркнул, мотнув ушами и переступил копытами, будто бы возражая. Боромир качнул головой с кривой улыбкой. «С кем я разговариваю?» — мелькнула мысль, но тут же он отмахнулся. Он поднялся и скомкал тряпку, бросив её возле бочки и подошёл к Алдору, тихонько похлопал по холке, гладя тёплую шею животного.       — На твоём месте я бы согласился признать меня хозяином, — шёпотом сказал он, чуть сощурив глаза. — Знаешь почему? Потому что Эодред… сегодня… — он запнулся, — она меня поцеловала, наглая ты морда.        Алдор снова фыркнул, будто не в восторге от хвастовства, и Боромир усмехнулся:       — Да, да. Ничего ты не понимаешь. Завтра я буду говорить с её отцом… — Он отстранился, глядя на гнедого жеребца. — Вот увидишь, я буду в состоянии уговорить свою жену позволить тебе покрыть ее кобылицу.        Жеребец переступил копытами, прикрыв веки, а затем вдруг резко вскинул голову и заржал, словно упоминание строптивой кобылы пробудило в нем особые воспоминания. Впрочем, тут же успокоился и вновь принял безразличный вид, будто показывая что на самом то деле не придавал значения бурному монологу. Боромир продолжал машинально поглаживать коня.       — Ну-ну, конечно. Я такой же. Служба выше дев, да? — усмехнулся он, затем чуть посерьезнев тише добавил, проводя рукой по носу могучего создания, — Хотя чего ты понимаешь? Ты же всего лишь животное движимое инстинктами, — он выдохнул, поморщившись от собственных слов. Всё-таки алкоголь делал его излишне разговорчивым, даже с конём.       — Это конь, а не «всего лишь животное»! — послышался сзади хрипловатый низкий голос и Боромир узнав его вздрогнул, — Поэтому не стоит обещать ему того, чего пока не можешь выполнить.        Внутри Боромира всё сжалось. Он вскоре отдёрнул руку от коня и с удивлением обернулся:       — Государь?.. — машинально склонил голову, ощущая, как спина сама собой выпрямляется, а в груди поднимается тревога. Насколько же король мог видеть или слышать его возню с этими проклятыми пятнами? И про «поцелуй» тоже?        В полутьме конюшни король Теоден казался особенно внушительным: тёмная фигура, высокий силуэт, опирающийся на резную балку. В его взгляде читалась смесь строгости и чего-то ещё — муж с отцовской беспокойной нотой. Свет факелов снаружи подчеркивал морщины на лице Теодена, но видно было и легкую усталость в глазах.       — Лорд Боромир, — негромко сказал Теоден, — поздний час для прогулок в конюшне… Последние слова прозвучали не то укоризной, не то любопытством. Боромир взял себя в руки:       — Да, я… — он осёкся, лихорадочно пытаясь совладать с остатками алкоголя и с бушующей внутри сознания паникой. О чём думать в первую очередь? О том, заметил ли король пятна, или о том, что слышал про «поцелуй», а может о том что он мог прийти сюда и раньше чем пришлось устранять последствия своей страсти? — Мне стало… мне не спалось, — сказал он наконец, стараясь найти более-менее правдоподобное оправдание. Что было почти правдой.        Теоден сделал ещё один шаг, проходя ближе к Алдору и хозяину, скользнув взглядом по штанам воина, по его взъерошенным мокрым волосам и полуоткрытой рубахе:       — Пол замка не спит, пир все-таки, — коротко сказал король, всё ещё не сводя глаз с лица гондорца. — А вот обещания «уговорить жену»… — он откинул незаметно один из локонов со лба, — О каком уговоре шла речь, если не секрет? Не слышал, чтобы Боромир сын Денетора был хотя бы помолвлен.        Сердце Боромира подскочило: король наверняка краем уха услышал про то, что он шутливо грозился не позволять Алдору встречаться с кобылой Майдис, если тот не будет послушен… и упоминал жену. Разумеется, речь-то была про возможность брака, о котором он только что толковал Алдору. Сжимая губы, он криво улыбнулся:       — Простите, государь. Пьяная болтовня… — сказал он, стараясь говорить твёрдо, но ощущая, как легко может выдать своё волнение.        Теоден чуть нахмурился:       — Понимаю, — произнёс он негромко. — Сегодня все мы можем сказать лишнее. Но боюсь, некоторые слова имеют слишком большую цену, чтобы бросаться ими налево и направо.              — Согласен, — коротко ответил Боромир, опустив взгляд, сжав кулаки. Внутри таилось опасение, что король не просто так стоит и смотрит. Быть может, Теоден хотел поговорить о нём и… Эодред?              — Ты обретешь трезвость ума к завтрашнему полудню? — негромко спросил Теоден, не сводя с него внимательного взгляда. Потом помолчал, будто не требуя ответа, а лишь отдавая приказ, но в форме вопроса.        Боромир коротко кивнул.       — Вы хотели спросить о моём намерении? — негромко продолжил он, собрав всю храбрость.       — Я предложил тебе аудиенцию, ибо вижу, что ты, сын Гондора, остался в Рохане не из-за простых дружеских уз наших королевств, — тихо сказал Теоден. — И я готов тебя выслушать, раз уж пребывание на нашей земле так затронуло твоё сердце. — На мгновение на его лице отразилось скорее сочувствие, чем гнев. Но тут же король принял более жёсткий облик: — Однако предупреждаю: ложные слова о чувствах, не подтверждённые поступками, не пройдут. Я не собираюсь терять ещё одного ребёнка. Боромир ощутил, как ледяной укол пронзил его внутри. «Он говорит о Теодреде…» — подумал он, понимая, насколько сильно король опасается за судьбу дочери.       — Я люблю… — заговорил было Боромир, но осёкся, чувствуя, что не может вывалить всё в этот момент. Да и состояние его было далеким от ясного. — То есть… Позвольте поговорить на трезвую голову, государь.        Теоден кивнул, будто одобряя благоразумие:       — Отдыхай. Отчётливый разум будет лучше помощником завтра. — Теоден окинул его внимательным взглядом с головы до ног, и что-то в его взгляде явно выдавало неодобрение. — И… — Боромир почувствовал, как сердце пропустило удар, когда заметил, что король смотрит на пятна на его одежде. Он с трудом подавил желание прикрыть их ладонью. — Побрейся, а то выглядишь не как наследник Наместника, а как разбойник с Северных гор. Война войной, но достоинство и чистоту нужно блюсти всегда.        Боромир провёл рукой по отросшей бороде, всё ещё мокрой после того, как он умывался в бочке. Король был прав. Даже замедленный рост волос, дарованный нуменорской кровью, не спас его от этого дикого облика. Сейчас он был больше похож на одного из тех северян, что промышляли на заброшенных трактах — грязный, заросший, с лихорадочным блеском в глазах. Ударив ладонью коня по шее, король повернулся к Боромиру и добавил уже тише:       — Надеюсь, твои намерения чище, чем то, что я иногда вижу у многих искателей «королевских» выгод.        Боромир сжал губы, кивнул коротко, стараясь не выдать вспыхнувшей обиды. Он ведь вовсе не искал королевской власти: он был водим чувствами. Но Теоден пока не знает, что у него на душе. Теоден тяжело кивнул, разворачиваясь. Его шаги прозвучали в коридоре конюшни, и спустя полминуты тишина снова окутала помещение. Боромир сделал выдох сдавленным ртом, моргнул несколько раз, изводя остатки пьяного тумана. Дотронувшись до холки Алдора, он прошептал:       — Видишь, всё будет серьёзнее, чем думалось… Ну хоть отпустило, — он нервно хохотнул.        Алдор слабо фыркнул, как будто соглашаясь. Боромир, скривив улыбку, погладил гриву и отстранился: ему нужно уходить, пока здесь снова кто-нибудь не появился. Особенно Эодред, которая, возможно, и сама бродит где-то в ночи. А в эту ночь честь и благоразумие покинули чертоги его разума оставляя место похоти и страсти. Появись она тут вряд ли он будет просто смотреть и слушать ее колкие речи. Внутри он чувствовал нарастающий ком в горле — смесь паники и решимости. «Завтра… завтра я объясню, что мы тогда просто шли вместе, ничего непристойного. Но… да, чувства есть. И либо король это примет, либо…» — Чего точно он не знал, так это того, как Теоден отнесётся к браку дочери с гондорцем, учитывая назревшую тень меж двумя королевствами и «бастарда»-репутацию Эодред. О реакции собственного отца он старался даже не думать — ответ был слишком очевиден и болезнен. Возможно, всё сложнее, чем кажется. Стиснув кулаки, Боромир зашагал прочь, стараясь всем видом показать уверенность, хотя в груди стучало так, что, казалось, сейчас рванёт наружу. Спать или не спать? Возможно, всё равно не сможет сомкнуть глаз. Мелькнула мысль пойти к статуе Варды, попросить её благословения и поддержки, но он тут же отбросил эту идею. После всего, что он натворил сегодня, после того как позволил себе потерять контроль… Как он мог осмелиться просить помощи у Владычицы Звёзд? Нет, нужно как-то продержаться до утра самому. Впрочем, и другого варианта у него уже нет — только дождаться, пока солнце поднимется над Эдорасом, и прийти к Теодену трезвым, готовым к разговору. Он решил выполнить указ короля, пусть и не своей страны, незамедлительно. Руки дрожали, привычных инструментов не было. И теперь же ему нужно было раздобыть зеркало, воду и желательно мыло. Но конечно идеальных условий достичь не удалось. Устроившись в каком-то углу, он аккуратно разложил добытый инвентарь. Боромир вглядывался в отражение своего лица в том самом медном подносе, что он приспособил под зеркало. Свет плясал на грубой поверхности, и изображение получалось искажённым: контуры кривились, а пятна и потёки придавали лицу ещё более дикий вид. Всё равно другого способа рассмотреть себя не было — обычные зеркала в Рохане являлись редкостью. Измученный бессонницей, хмелем и переполняющими чувствами, он выглядел куда более потрёпанным, чем после самого тяжёлого похода.       — Ладно, — пробормотал он и криво усмехнулся, поправляя свою мокрую рубаху. — Хочешь быть достойным дочери короля — начинай с собственной физиономии.        Король, явно дал понять, ждал его на аудиенцию со свежей головой и, возможно, с более опрятным видом. Да и сам Боромир чувствовал, что пора сбрить эту отросшую бороду, которая лишь усиливала его дикое нынешнее обличие. Он поставил факел на выступ стены, подальше от гобеленов, которые висели почти на всех стенах дворца, чтобы избежать пожара, а сам опустился на корточки у небольшой тумбочки, где нашёл кувшин с водой. Сразу же снял кинжал с пояса, проверяя его лезвие пальцами. Пусть не бритва, но должно хватить.       —Уж простите, Валар, но после сегодняшнего я вряд ли осмеливаюсь просить вашего благословения, — прошептал он с горькой иронией.        Считалось, что бритьё для потомков смертных мужей было священным ритуалом очищения — ведь сами Благословенные не нуждались в этом, их лица оставались чисты. Чем дальше род отходил от первородной крови Нуменора, тем гуще становилась растительность на лице, словно знак падения. Любое прикосновение лезвия к коже требовало особых молитв, ведь это было сродни самонаказанию. Но какой смысл в этих древних обрядах теперь, когда он и так погряз в грехе? Набрав воды в ладонь, он плеснул её себе на лицо, смачивая отросшую за последнее время бороду и короткий упрямый шип под подбородком. Густая щетина тут же потяжелела, прилипнув к щекам. Обычно в Гондоре о таких вещах заботился слуга, а во время военных кампаний он ограничивался тем, что лишь раз в пару неделю тщательно брил лицо наголо. Но теперь, после долгого похода и всех событий, борода успела сделаться неровной, грубой и ещё больше подчеркивала его опустошённое состояние. Занеся кинжал, он осторожно провёл им по щеке. Лезвие снесло небольшой участок волос, оставив гладкую полоску воспалённой розовой кожи. Боль была ощутимой, ведь у него не было ни мыльного раствора, ни мягкой губки — только холодная вода и тусклый свет факела. Тем не менее, в этой рези и скоблении было нечто вроде искупительной церемонии: «Срезать» вместе с шерстистой бородой свою вину и спутанные мысли.       — Он понял, откуда эти пятна?.. — пробормотал он, и от сбившейся мысли рука дрогнула, царапнув щеку глубже. Боромир зашипел, почувствовав, как тёплая капля крови выступает на коже. — Проклятье.        Он зажмурился на миг, провёл рукавом по щеке, останавливая каплю. В памяти всплыл взгляд короля, направленный прямо на него в конюшне: «Мог же заметить, что штаны влажные… Точно заметил…» «Может, подумает, что я просто облился при умывании?», — судорожно успокаивал себя Боромир, чувствуя, как внутри поднимается волна тревоги.       — Где как не в конюшне умываться, конечно, все гондорские лорды так поступают, — фыркнул он с горькой усмешкой. Как же глупо он, должно быть, выглядел, пытаясь сохранить остатки достоинства в промокших штанах. По крайней мере, в темноте его позор был не так заметен.        Рука снова повела кинжал, снимая очередной клок волос. Клок срезанной растительности осыпался на пол под ноги. Промыв лицо водой из кувшина, он вздохнул: одна щека почти чиста, правда неровна и с порезом. Оставалось продолжать.       — Конечно, встал с утра пораньше и сразу к конюхам, они и умоют, и побреют, — продолжил он свой сарказм, проводя кинжалом по второй щеке. — Да уж, такая всем известная, интересная особенность Белого Города. Рука дрогнула, и острое лезвие снова царапнуло кожу, на этот раз у самого уголка рта. Он представил, как завтра придёт к Теодену, весь такой ободранный, с порезами. «Ну а какая разница? — криво усмехнулся он про себя. — Быть может, король будет больше увлечен моими штанами и тем как же все же возникли эти проклятые разводы…» Мысли снова унесли его к «греху». Перед глазами встал брат Эодред, Эомер, с которым они соревновались, кто быстрее захмелеет. Откровенно говоря, это была глупейшая затея — состязаться с роханцем. Боромира спасла лишь жрица-куртизанка, которая увела рохиррима. Тогда, на хмельную голову, это казалось почти милым… опасно, позорно, стыдно, но мило — как Эомер, рассказывая ей о стратегиях и подвигах, а она делала вид что слушает и вела его к выходу, явно готовясь разделить ложе. Сейчас же Боромира разбередили новые сомнения: «В Гондоре, особенно среди знати, считалось великим позором открыто посещать жриц любви — такое делали лишь тайком, а чаще спешили жениться, чтобы избежать искушения.» — Он скривился, стряхивая воду. Весь этот пир и ночные похождения вывернули его представление о нравственности наизнанку. Что грешнее «излить семя впустую» или же «купить» грех в объятиях жрицы? И всё же он понимал: ему было не всё равно, хотя бы потому, что все его мысли, желания и сны были… о ней, о Эодред.       — Будь проклята, моя горячая голова, — прошептал он, снова с силой скобля бороду под подбородком. — Но и спасибо за это чудесное чувство.        Наконец густая щетина отступила настолько, что можно было считать это «переходным» состоянием. Теперь на лице оставалась короткая колючая щетинка, кое-где неровно стояли небольшие островки волос, однако в полусвете считалось, что он обрёл более опрятный вид. С тягучим стоном он выпрямился, снова плеснул водой на лицо и шею. Вода растекалась по коже, стирая кровь и остатки обрезанных волос. Отчаянно хотелось лечь и уснуть, но предстояло убедиться, что он готов к завтрашней аудиенции. Он придирчиво оглядел себя, насколько позволял тусклый свет факела. Рубашка, пропитанная потом после всех событий этой ночи, неприятно липла к телу. Ткань местами топорщилась, кое-где была измята сильнее обычного. Он одернул её, пытаясь расправить складки, но это мало помогло. Впрочем, после такого пиршества вряд ли кто-то ожидал увидеть его в идеальном состоянии.       — Ладно, — вздохнул он, пальцами зачерпнул новую порцию воды из кувшина и осторожно протёр ткань, которая лишь слегка успела подсохнуть после прошлой «чистки» в конюшне. Хоть бы вышло более-менее чисто. Приблизив к факелу, он пригляделся — пятна всё ещё были, но уже больше походили на пролитый эль, а нечто другое.              — Что ж, лучше, чем было, — прошептал он, успокаивая сам себя. С этими словами хлопнув себя по ногам, довольствуясь результатом «лучше, чем было», он немного осмотрелся. Любопытный призрачный свет факела высвечивал его лицо в медном подносе: худощавая щека с порезом, мокрые пряди волос, помятая одежда…       — Ну и оборванец, — пробормотал он, криво ухмыльнувшись. — Зато без бороды.        Подхватив свой кинжал, чтобы не оставить его без присмотра, он вышел в коридор замка. Холодный сквозняк показался ему почти приятным — по крайней мере, после минутной возни с водой. Как бы там ни было, он выполнил приказ короля: привёл себя в порядок… ну, настолько, насколько мог этой ночью. Завтра с утра он предстанет на аудиенцию: голова болела, томимая мыслями об Эодред, и всё равно Боромир твердил себе, что должен быть готов. Если Теоден что-то видел или понял… значит, стоит объясниться, не труся, не пытаясь всё отрицать. Сжимая рукоять кинжала, Боромир шагал по коридорам назад к покоям, предоставленным братству, надеясь, что гном, которого туда принесли, храпит так громко, что никто не заметит его прихода. И с какой-то странной решимостью думал: «Хорошо, что завтра решается вся эта история. Я уже не отступлюсь. Ни от неё, ни от своих слов.» Осталось лишь достичь утра — а уж с королём Рохана он готов биться в диалоге не слабее, чем с орками в Хельмовой Пади. Он рылся в тени, чтобы пройти мимо шумной компании у развилки, где заваливались на ночлег подвыпившие воины. В груди неприятно кольнуло воспоминание о себе самом час назад в конюшне, о его собственном бремени желания…