Честь и Желание

Эодред, сонно потянувшись, приподнялась на локте. Ночная лавка, на которой она уснула, казалась неожиданно мягкой, будто убаюкивающей после всех суетливых событий пира. Она блаженно потёрла щёку о подушку, даже не сразу осознав, отчего на голове что-то негромко бренчит. «Колокольчики», — мелькнула мысль, и она прикрыла глаза, вспоминая, как оставила их вплетёнными в пряди прямо перед сном — слишком устала, чтобы снимать. При движении они приятно звякнули, но теперь ленты тянули кожу. Она невольно улыбнулась, пока смутные образы вчерашних событий всплывали в памяти — песни с Пиппином, озорные танцы, эль и… горячий поцелуй, что вновь заставил сердце колотиться сильнее.       — Сумасшедший вечер, — пробормотала она себе под нос, дотронувшись пальцами до губ и ощутив, как невольно замирает от воспоминания об этом касании. Как бы ни было, она спала крепко, словно убитая — то ли из-за выпитого эля, то ли от хмеля радостных ощущений, которые позволила себе прочувствовать. Обычно она просыпалась легко, ещё до восхода солнца, но в этот раз солнце уже высоко стояло над Эдорасом, а она ещё не встала. Настоящее пробуждение пришло, когда в дверь постучали. Тот самый настойчивый, но при этом робкий стук, который повторялся отрывисто, соблюдая странный ритм: тук-тук, пауза, тук-тук. Сразу стало понятно, что это Лин — служанка, умеющая сигнализировать о своём приходе деликатно и терпеливо.       — Ну, ну… — Эодред откинулась на спину, ощущая приятную истому во всех мышцах, — Входи, Лин, входи, — позвала она, глухо зевнув и потянулась. Ленты царапнули кожу на затылке, и от этого она тихо застонала: «Надо было все же снять их ночью…»        Дверь отворилась, и в комнату тихо проскользнула Лин, неся на подносе свежезаваренный травяной чай. Тонкий пар струился над глиняной чашкой, распространяя лёгкий пряный аромат.       — Моя госпожа, — мягко произнесла она, поставив поднос на столик у окна. Но, судя по поклонам и тому, как её руки нервно теребили край накидки, Лин явно что-то волновало.              — Да, Лин? Что-то случилось? — Эодред села, свесив ноги с лавки. Холодные деревянные доски коснулись босых стоп, и она невольно поёжилась.        Лин переминалась с ноги на ногу:       — Король Теоден… Ваш отец… желает вас видеть, госпожа, — наконец выпалила она, дрогнувшим тоном.              — Хочет меня видеть? — Эодред качнула головой, пытаясь отогнать воспоминания о вчерашней ночи. — Отец… уже на ногах?!              — Да, да. Он с самого утра на ногах, — Лин кивнула, подметив удивлённый взгляд Эодред. — Он велел передать, что ждет вас до полудня.              — М-да… — Эодред провела рукой по спутанным волосам, колокольчики звякнули вновь. Внутри кольнуло тревожное чувство: «Значит, не просто так будят». Конечно, отец мог видеть ее танцы и веселье или может осудить за то, что она позвала жриц… «Ну вот еще! Скажу, что никто и не жаловался. Пусть только братец или кто-то еще что-то пикнет про нравственность — я-то припомню ему как он ушел с Илвэ с пира». Хотя может, всё проще: снова обсуждение дел? Отринув догадки, она вздохнула:       — Ну что ж, придётся вставать, — сказала Эодред, бросив взгляд на окошко. Солнце уже стояло высоко.       — Помочь одеться, госпожа? — предложила Лин, заметив, что в волосах у Эодред остались ленты. — И ленты снять?       — Да, сними, пожалуйста… — промолвила Эодред, коснувшись пальцами тех самых колокольчиков. — Они ужасно тянут волосы.        Служанка поставила поднос поближе к кровати, и аромат крепкого травяного чая с примесью степных трав Рохана — шалфея, чабреца и мяты, собранных на склонах Белых гор — наполнил комнату. Этот особый напиток, который варили по старинным рецептам конного народа, позволял пробудить и успокоить голову после крепкого роханского эля. Она сделала глоток терпкого, чуть сладковатого от добавленного меда настоя, ощущая, как горячая влага разгоняет остатки сна.       — Как там люди в дворце? Наверное, все спят, после такой попойки? — спросила она между глотками, стараясь придать голосу будничность.              — Да, большинство ещё похрапывает, — кивнула Лин. — Гном Гимли, говорят, так и не просыпался, а кое-кто из рохиррим отсыпается во дворе. Только… — она запнулась.              — Что? — Эодред непонимающе подняла бровь.              — Рано утром, говорят, кое-кто видел, как король ходил… — Лин потупилась, не зная, стоит ли говорить детали.       — Понятно, — коротко бросила Эодред, осознав, что Теоден просто мог и не ложиться, она видела, как когда жрицы стали танцевать король ушел, словно это напоминало ему об ошибке молодости, о ее матери.              — Из разговоров больше ничего особого, — ответила Лин, — разве что люди обсуждают: мол, вы вчера так открыто веселились. Слуги-то видели, как танцевали с хоббитами… — улыбнулась она. — Все говорят, леди Эодред была на редкость радостна.        Эодред чуть покраснела, обхватив колени руками. Точно — её сияющую физиономию заметили, теперь болтают. Но ей было не до пересудов, мысли тут же перескочили на поцелуй, и сердце затрепетало.       — Ну и ладно, — она отмахнулась, отгоняя смущение. Достаточно волнений о том, что скажет отец: лучше не забивать голову пересудами. — Помоги расплести мне волосы, Лин. А потом подай новое платье.       — Может зеленое? — служанка кивнула, подходя и осторожно вытаскивая ленты из густых тёмных прядей Эодред. Вынимать пришлось аккуратно, чтоб не выдрать волосы вместе с узлами, — вот так… Терпите, госпожа.        Эодред сморщилась, когда натянулось пару колтунов:       — Ох… — выдохнула она, кусая губу, чтобы не ойкнуть, — кажется у зеленого платья был испачкан грязью подо… Ой-ой-ой!              — Простите, простите, моя госпожа, — успокаивающе произнесла Лин, осторожно распутывая особенно сложный узел. — Я отнесла его застирать вчера, когда вы переоделись в праздничное, подумала оно вам пригодиться.              — Спасибо, — тихо поблагодарила Эодред, пытаясь не морщиться от боли, когда Лин распутывала очередной узел. Она сделала еще глоток чая, и мысли снова вернулись к вчерашнему вечеру, несмотря на неприятные ощущения от расчесывания, она улыбалась.        Наконец ленты и колокольчики были сняты, и Лин отложила их на стол, бросив любопытный взгляд на колокольчики. Девушка слышала об их особой роли в танцах, но сейчас не решалась спрашивать подробнее.       — Давайте, — она потянулась за гребнем, слегка держа им пряди Эодред. — Я расчешу.              — Угу, — кивнула Эодред, глотнула ещё чая, стараясь не задерживать взгляд на них, чтобы не поощрять свои фантазии о Боромире. Если… Вдруг чуткий слух Лин или других слуг уже слышал что-то про её поцелуй? Как бы не расползлось это по всему замку.        Наконец причёска была в относительном порядке — просто распущенные пряди, которые сейчас были чуть волнистыми от кос и лент. Лин помогла надеть простое, но всё же не полинявшее платье в зелёных тонах, и аккуратно стянула шнуровку на талии.       — Вот, — служанка отступила, оглядев хозяйку. — Кажется, всё.        Эодред посмотрелась мимолётно в небольшое зеркальце, в котором едва виднелось её отражение. Платье сидело строго, но не излишне празднично. То, что нужно для разговора с отцом, без лишних украшений.       — Спасибо, Лин, — поблагодарила Эодред, набираясь смелости. — Теперь я готова.        Она сделала пару шагов, сглотнула напряжение и выдавила улыбку. Надо идти, всё равно Теодена не заставишь ждать. «Может, ничего страшного не будет», — убеждала себя, чувствуя, как внутри всё сжимается в маленький комочек. И уже у порога, уловив, что Лин покорно опустила глаза, Эодред добавила чуть тише:       — Ты не волнуйся, всё хорошо, — и, чтобы придать уверенности, коснулась плеча служанки.        Лин улыбнулась в ответ и вышла, закрывая за собой дверь. Оставшись на секунду в одиночестве, Эодред глубоко вдохнула:       — Ну, пора, — прошептала она, вспомнив тот образ, когда Боромир стоял, прижимая её к себе, какой жар исходил от его тела… Шёпот ночи, колокольчики… Надо взять себя в руки. Она вздернула подбородок, прямо как учила её мать в детстве: «Никогда не показывай слабости». И, выйдя в коридор, зашагала к приёмным покоям, готовясь к возможному шторму вопросов, который готов был обрушиться на неё этим утром со стороны отца.

***

Миновав коридоры и выйдя во внутренний двор Медусельда, Эодред на мгновение остановилась: картина, открывшаяся перед ней, была так себе. После ночи беспробудного веселья здесь повсюду спали пьяные воины — кто прислонился к стене и тихо храпел, а кое-кто свернулся клубочком среди грязного сена, сваленного у ворот. Запах, мягко говоря, не радовал: смешение пролитого эля, пота и прочих следов ночной «радости». «Всё-таки они праздновали, что пережили страшную бойню» — мысленно оправдалась Эодред, стараясь смотреть ровно перед собой, чтоб не замечать специфических подробностей — мокрых пятен, оставленных явно не водой, и мусора, перемешанного с блевотиной. Желудок её неприятно сжался, и она сделала вид, что торопится. Она ускорила шаг, опасаясь, что кто-то из них внезапно очнётся и начнет несусветно болтать или, ещё хуже, приставать. В мыслях невольно мелькнуло: «Надеюсь, Боромир не валяется где-то так же.» Но тут же она вспомнила, каким он был, когда они расстались во дворе: хоть и подвыпивший, но вполне на ногах. «Вряд ли», — усмехнулась она, на миг ощутив, как сердце пропустило удар от воспоминания о вчерашнем поцелуе. Пробираясь между парочкой всхрапывающих рыцарей у входных дверей, Эодред наконец вошла в главный зал. Казалось, он пуст, тих, разве что кто-то неторопливо убирал остатки недоеденной пищи и кружки. Но на троне, прямо по центру, сидел Теоден, опершись головой о ладонь, прикрыв глаза, будто дремал или о чем-то глубоко задумался. Подойдя ближе, Эодред поняла, что отец действительно прикорнул — если бы он был в раздумьях, она бы ощутила его сосредоточенный взгляд, а так он не отреагировал даже на звук её шагов. Решив не шуметь, она тихо опустилась на колени у основания трона, чуть склонив голову набок. Несколько мгновений она просто смотрела на его уставшее лицо, разглядывая тяжесть морщин, которые добавила война. Сердце защемило: как же он устал за эти годы… Тепло коснувшись его руки, она тихо позвала:       — Отец… Теоден вздрогнул и всхрапнул, с отчаянием моргая, словно выдернутый из забытья.       — Что? А… — он провёл рукой по глазам, отгоняя сон. — Эодред? Дитя моё, ты чего так рано?..              — Вы сами велели позвать меня до полудня, — мягко напомнила она, не поднимаясь с пола и двигаясь чуть ближе к его ногам.        На лице Теодена промелькнула растерянность, будто он с трудом вспоминал, когда успел дать такое распоряжение. Он сел ровнее, запустив руки в замок и потянув затёкшие мышцы. Несмотря на возраст и долгое заточение под мороком Сарумана, в его телодвижениях всё ещё ощущалась сила воина: плечи расправились, мышцы напряглись, и даже в чертах лица проявилась та давняя твёрдость.       — Ты… ничего не хочешь мне рассказать? — задал он внезапно, холодно, хотя старался держать голос ровным.        Эодред почувствовала, как сердце гулко кольнуло. «Какую именно историю отец хочет услышать? Про куртизанок и танцы? Про Боромира и поцелуй?..» Её щёки предательски занялись жаром, но она при этом пытаясь выдавить спокойное лицо:       — Нет, отец, — произнесла она как можно ровнее. — А что именно я должна рассказать?        Теоден внимательно, проницательно посмотрел на дочь. В его взгляде читалось что-то так и оставшееся невыраженным, от чего по спине у Эодред пробежал холодок.       — Например, о том, как ты кружишь голову… — король приостановил речь, и Эодред тут же встрепенулась, вскинув бровь:              — Если вы имеете в виду, что чья-та женка жалуется, что муж провел ночь с другой — поверьте, я никого не принуждала, а лишь позвала на пир танцовщиц — перебила она. Старалась говорить равнодушно, хотя под леденящим взглядом отца это получалось с трудом.        Теоден потер бороду, в которой ещё оставались светлые, не седые пряди:       — Ох, нет, — проговорил он, явно сдерживая едкое раздражение от того, как дочь дерзко перебивает. — Не о них речь. Хотя вряд ли я всегда приветствую столь откровенные развлечения, но народ не жаловался. Пока.        Он прикрыл глаза на миг, будто взвешивая слова, потом тихо добавил:       — Но меня волнует, что среди всех… «утех» один воин явно увлёкся кем-то слишком… близким моей крови.        Эодред прищурилась:       — Вы считаете, что я «увлекла» или «увлеклась», не пойму? — проговорила она, пытаясь отшучиваться. Но внутри всё сильнее жгла тревога.        Теоден шумно выдохнул:       — Не прикидывайся наивной, Эодред, — тихо, но жёстко. — Меня интересует, как получилось, что моя дочь вступила в «физическую связь» с мужчиной.        Слово «связь» прозвучало с явной тяжестью и подразумевало нечто значительно большее, чем просто разговор.       — «Связь?» — переспросила Эодред, не понимая, о чём он толкует.              — Поцелуй, — коротко уточнил Теоден, приподняв бровь.        Эодред ощутила, как внутри всё сжалось. «Проклятые слухи…» Вспышка ревности и гнева мелькнула в ней. Она скрестила руки на груди, отстранившись от трона:       — Отец, вы всерьёз?.. — начала она, а потом тоном насмешки: «Физическая связь» — да мы лишь…        Но Теоден не дал ей договорить, хотя первый же её выпад утонул в её собственной полуреакции.       — Вижу, ты готова к спору, — буркнул он, — но не увиливай.        Эодред, напрягшись, тут же взорвалась, может, даже чуть резче, чем следовало:       — Правда? И кто доносит вам о моих поцелуях? Может, ещё говорят, что моё лоно величиною с колодезное ведро, ведь столько «физических связей» у меня, да? — она дерзко показала руками примерную «емкость». — С кем только не было? Там про гнома еще ничего не сочинили? Странно.        Теоден поморщился, словно от пощёчины — так резка была её манера. Лоб его нахмурился, а пальцы крепче сжали подлокотник трона. Эодред, поняв, что сказала лишнее, замолчала и опустила руки.       — Простите, отец, — тихо сказала она, смягчаясь. — Меня так злят эти вечные слухи… Король шумно вздохнул, предпочтя не распалять конфликт.       — Ну что ж, видимо, я пришёл к тому, что наш разговор с гондорцем станет проще, — медленно проговорил он, глядя, как Эодред напрягается.              — Гондорец? — спросила она, чувствуя внутри волнение.              — Да. Твой… знакомый. Боромир, — уточнил Теоден. — Я жду его после полудня… если он проспится, разумеется, — усмехнулся король, явно выслушав про пьяные происшествия ночи. — Нужно будет сказать ему, чтобы перестал порочить мою дочь, распуская грязные слухи, явно для преувеличения своих «подвигов».              — Это он сказал, что мы… — Эодред умолкла, вытаращив глаза. Сжала ладони поднеся их к губам, пытаясь понять: «Что именно отец услышал?»       — Он признался… Алдору — Теоден усмехнулся, глядя как Эодред явно была обескуражена таким фактом, — Да, мой конь, твой конь, его, неважно. Я оказался невольным свидетелем.        Эодред выпрямилась, пытаясь сдержать дрожь. «Выходит, отец, скорее всего, подслушал какой-то разговор Боромира с Алдором, когда тот «мог бы» упомянуть поцелуй?» Как бы ни было, теперь всё ясно — король точно знает. Она склонила голову, смягчая тон:       — Отец, Боромир ничего не распускает… — попыталась оправдать, — да, мы… позволили себе… один поцелуй… — она почувствовала, как щеки обожгло жаром, но всё же звучала ровнее. — В этом нет злого умысла. Теоден тяжело вздохнул, смотря, как дочь, против воли, заливается краской, смешанной с упорством.       — Злого умысла, может, нет, — грустно отозвался он, — а последствия?              — Последствия? — переспросила она, нахмурившись. — Разве это преступление — поцелуй?       — У рохиррим всё проще, — тихо признался Теоден, — но ты… не просто роханка и не просто дочь короля. А тот воин — не просто чужестранец, а сын наместника Гондора. Здесь всё сложнее.        Эодред наконец поняла, что отец явно смотрит на ситуацию куда глубже. Это не просто нежелательный роман, а возможное переплетение судеб двух королевств. И слухам — вольная дорога.       — Так вы считаете, что я буду его… «порочащим образом»? — горько спросила она.              — Я считаю, что вы сделали шаг, за который придётся отвечать. — король сжал подлокотники. — Если Боромир действительно… — он замялся, не желая произнести слово «любит», но в глазах читалось сомнение, — тогда пусть докажет это.              — Докажет? — Эодред фыркнула, ощущая вдруг, что отец ставит условия, словно на рыночной сделке. — Отец, мы ведь не какой-то товар?! Который нуждается в проверке качества!        Он медленно кивнул:       — Нет, но ты можешь оказаться разменной монетой, если он не искренен. — После чего уже тише: — Если же его чувства чисты… тогда будущее всё расставит.        Она отвела взгляд, боясь выдать, насколько всё это задето за живое.       — Вы хотите, чтобы я присутствовала при разговоре? — спросила она.       — Нет, — ответил Теоден, упрямо сжимая челюсть. — Мы сначала поговорим с ним наедине. Если… потребуется, я позову твоего брата, если уж и этого будет мало — то тогда уже и тебя. Молчание повисло, в котором Эодред чувствовала, как внутри всё клокочет: обида, что отец уже предрешает, тревога за то, что Боромир должен выдержать этот допрос. Но в то же время что-то светлое теплилось: если он действительно готов признать любовь перед королём, значит… нет, до этого ещё далеко.       — Иди, поешь, — добавил король чуть мягче, — ты, видно, после хмельного пиршества не позавтракала. И найди брата, а то с пира пропал, в покои не приходил.        Она тихо кивнула, вставая с пола. Ощущение, будто одна битва прошла. «Утро ещё не закончилось, а уже столько выяснений», — подумала Эодред, ощущая, как колокольчики царапают её память. И сердце скручивала в узел сладостная тревога: всё решится, может, даже сегодня. Хоть бы всё было не так страшно… Она поклонилась отцу, покинула тронный зал, чувствуя, что ещё один разговор тут, с Боромиром, наступит очень скоро. И оттого внутри всё сильнее билось сердце: «Надеюсь, он не струсит и не откажется. А я смогу ли…?»

***

Когда Эодред наконец вышла из тронного зала, настроение у неё было вовсе не самым приподнятым. Но на пороге следующего коридора она вспомнила, о просьбе отца. Найти Эомера… Эодред едва сдержала усмешку. Она прекрасно помнила, как вчера её брат, этот образец добродетели, уходил с одной из куртизанок, ну как помнила — это ей рассказал Боромир очень сильно краснея. «Ну конечно, в покои он не приходил,» — подумала она с иронией. Слуги, от которых скрыть что-то было почти невозможно подсказали, ей: «Попробуйте заглянуть в комнату на втором этаже, где обычно отдыхают гости короля; возможно, он там». Эодред хотела было только приоткрыть дверь, но увиденное заставило её замереть на пороге. Эомер лежал, кажется, прямо на узкой лавке, стоящей у стены — точнее, уже наполовину съехал с неё и растянувшись частично на полу, частично на лавке. Яркий свет из окна падал на его обнажённую грудь, переходящую в крепкую, слегка подсушенную мускулатуру живота. Ни рубахи, ни штанов при нём не было, одно только чуть помятое покрывало, кое-как сбившееся на ноги и едва прикрывавшее самую нужную зону. Судя по всему, ночью оно выполняло более надёжные функции, но сейчас явно соскользнуло. Длинные светлые волосы Эомера, обычно стянутые кожаным шнуром, были теперь растрёпанны, волнистыми прядями раскинулись по лавке. Его рука, свисая с края, почти касалась пола, а лицо, приоткрытое, дышало глубоко и спокойно — очевидно, он всё ещё спал. Эодред осторожно зашагала ближе, чуть приподняв брови, стараясь не шуметь. Зрелище было довольно странным. Каким бы воином ни был Эомер, сейчас он напоминал маленького мальчишку, слишком громко пересчитавшего кружки эля. Правда, «мальчишка» он только в остроумной головушке сестры: на деле грудь и бёдра его говорили о том, что брат давно возмужал, а покрывало… ну, покрывало висело критически низко. И ещё удачно помогали скрыть остатки «достоинства» густые темно-русые лобковые волосы, возвещавшие, что ниже там будет уже неприкрытая «правда»! Эодред сдержала смешок, подумав, как неловко будет Эомеру, когда он обнаружит, что так крепко спал почти нагишом. «Какой же ты «мальчишка» братец, после прошлой ночи?» — промелькнуло у неё в голове, «И кто здесь порочит честь рода? Мы, бастарды, или ты?» — Её губы тронула насмешливая улыбка. Точно: он, должно быть, провёл весёлую ночь с одной из жриц: Илвэ или кто там ещё пошёл с ним? И неудивительно, что она уже ушла — под утро работа у них могла быть и в других местах. Склонившись, Эодред чуть наклонила голову, приглядываясь к брату. Тот продолжал спать богатырским сном. Ну разве что одна рука время от времени дёргалась, будто во сне он хотел схватить меч. По комнате слегка веяло кисловатым ароматом проспиртованного пота — эль в большом количестве давал о себе знать. Она хотела было протянуть ногу и слегка толкнуть брата пяткой под бок. Но остановилась, решив, что, пожалуй, делать это грубовато. Всё-таки жалко парня после его праздничных «подвигов». Усмехнувшись, она нагнулась и тихо окликнула:       — Эомер… эй, братец…        Ноль реакции. Ни звука. Лишь глубокий вздох. Тогда она чуть громче позвала:       — Эомер, просыпайся, — поднеся ладонь к его плечу и легонько потрусив.        Тут он приподнял веки, но, видимо, всё ещё спал. Снова закрыл и отвёл голову в другую сторону. Потом резко разомкнул глаза, мигом оценив ситуацию.       — Что… Эодред? — произнёс он сипло, пытаясь толком вспомнить, где находится. Но тут же уловил сквозняк на коже и понял, что почти нагишом. Его лицо, ещё пару секунд назад дремотное, исказилось от осознания. Эомер метнулся, пытаясь натянуть покрывало получше. При этом едва не свалился с лавки окончательно. Эодред отвернулась, прикусив губу, чтобы не захохотать в голос.       — Что ты… какого Моргота ты тут делаешь? — пробормотал он, потирая виски. Тошнотворное ощущение похмелья медленно догоняло его.              — Ничего, — хмыкнула она, облокотившись на стену. — Захотела посмотреть, жив ли мой брат. А он, оказывается, живее всех живых… — Она бросила мимолётный взгляд на его промежность, прикрытую тканью, и добавила с фальшивой невинностью: — Ну, почти.        Эомер, не в силах скрыть смущение, приподнял покрывало получше, чтобы не светить наготой:       — Тьфу ты… жрицы… — пробормотал он, пытаясь вспомнить, что было ночью, — Похоже, ушла уже?              — Илвэ? — спросила Эодред насмешливо, понимая, что угадала правильно. — Наверное, да. Работы у них много… — Она перевела взгляд на разбросанную одежду брата: штаны валялись в одном углу, нижняя рубаха небрежно скомкана у порога, а верхняя — на спинке стула, да и то только наполовину, будто её срывали в порыве страсти.              — Понятно, — буркнул Эомер, поднимаясь на локтях. Глаза его чуть прищурились, видимо, голову сжимал похмельный болевой обруч.        Пару мгновений они молчали, Эодред продолжала отмечать, как брат съёжился, осматриваясь, — на лице его читалась смесь страдания и стыда.       — Ты-то чего явилась… — начал он, но потом сам поморщился, — Прости, голова болит. Она сложила руки на груди и насмешливо приподняла подбородок:       — Такое бывает, когда срываешься с пира с куртизанкой, — проговорила она негромко. — Но я не собиралась тебя упрекать.        Эомер вскинул бровь:       — Ты — не собиралась?! — прижав к груди покрывало, он явно был смущен, но лицо все же было мрачным: возможно, ожидал, что сестра сейчас уколет его за «двойные стандарты».              — Расслабься, — отметила она, перекатывая ступнями по полу. — Просто хотела убедиться, что ты жив, и предупредить: отец с утра на ногах, а может и не ложился. Похоже, хочет обсудить много вопросов. Велел найти тебя.        Он при упоминании дяди побледнел:       — Много вопросов… — почти переспросил. — К тебе тоже?        Вздохнув, Эодред пожала плечами и кивнула, сама не определившись с ответами. Перекатившись с носков на пятки и обратно, она неспешно наклонилась и принялась собирать разбросанную по полу одежду брата. Она протянула их Эомеру на вытянутой руке, изо всех сил стараясь сохранить серьезное выражение лица и подавить рвущуюся наружу ухмылку. С нескрываемым весельем она наблюдала, как брат, краснея и путаясь в складках, пытается натянуть штаны, неуклюже маневрируя под покрывалом в попытках сохранить остатки достоинства и не показать лишнего. Глядя на эти акробатические упражнения, она не смогла сдержать легкую понимающую улыбку:       — Скажи, братец, вчерашняя ночь хоть стоила последствий?        Эомер, натягивая нижнюю рубаху через голову, с досадой хмыкнул:       — С чего такая язвительность, а? — И вдруг, остановившись, слегка криво улыбнулся: — Ладно… скажем, ночь была хороша, только утро «не очень». Не расспрашивай о большем, молю.        Эодред кивнула, чувствуя, что на самом деле достаточно уже наслушалась. Шутливо покачала головой:       — Расспрашивать? Пф-ф, я росла в месте где такого вида мужи попадались мне слишком часто. Так что примерно я представляю, что происходило и не собиралась тебя мучить, у меня самой голова кругом…        Эомер затянул штаны, одёрнул их повыше и наконец убрал покрывало, теперь можно было сесть без смущения:       — Что-то случилось на пиру? — спросил он осторожно, заметив её задумчивость. Эодред только отмахнулась, не желая углубляться в подробности своего вечера:       — Ничего особенного. Просто… много всего навалилось.        Эомер пристально посмотрел на сестру, в его взгляде читалось беспокойство и понимание. Он хотел что-то сказать, но, видимо, решил не давить — в конце концов, у каждого свои тайны. Вместо этого он просто кивнул, признавая право сестры на недосказанность. Она лениво пожала плечами:       — Ну, не буду тебе мешать. Если что, ищи меня либо в покоях, либо… — замолчала, решив не упоминать про то, что у неё свой разговор с отцом. — Да береги голову.       — Я зайду к вам с Эовин позже, — сказал он пытаясь собрать непослушные волосы. Она развернулась к выходу, скользнув напоследок взглядом по брату, который, морщась от головной боли, пытался совладать с остатками сна и похмелья. Казалось, только что Эодред полностью насмешливо контролировала ситуацию, а теперь внутри будто что-то ёкнуло — где, в самом деле, Эовин? Последний раз она видела сестру на пиру, и та выглядела бодрой, в лучших чувствах. Однако к их общей светлице Эовин не возвращалась. Эомер, заметив внезапную тревогу на лице Эодред, приподнялся, схватив рубаху:       — Что случилось? — спросил он, нахмурившись, разминая затёкшую шею.              — Эовин не ночевала со мной, — пробормотала Эодред, стараясь не выдать беспокойства. — Я вернулась в нашу светлицу, а её там не было. В глазах Эомера вспыхнуло лёгкое удивление, перемешанное с тревогой:       — Как это?.. — он уже более трезво попытался вспомнить концовку вечера, — Мы же были вместе на пиру…       — Да, но я ушла раньше, — призналась Эодред, пожалев, что спешно покинула праздник с Боромиром. Тогда всё закружилось, и ей стало не до сестры.       — Ну пойдём, — отряхнувшись, Эомер не стал даже толком застёгивать рубаху, лишь накинул ее поверх нижней. — Нужно найти её.

***

Тем временем, в другом конце двора, Эовин шагала по каменным плитам, прищурившись от яркого утреннего солнца. За плечами оставалась длинная ночь, из которой ей досталось всего пару часов сна — и то случайных: она будто присела в коридоре, перепачканном следами пира, лишь на минуту дать отдых ногам, а проснулась от неясных снов, укутанная покрывалом. Было смутное воспоминание, как кто-то тихо завернул её, будто шепча: «Ночь уносит плохие мысли. Спи, Эовин, спи, пока есть возможность.» Но кто это был — Арагорн? Или кто-то ещё? Теперь в голове всё смешалось, и она не могла отделить реальность от полусна. У двора, куда уж добрался рассвет, лежали те же пьяные воины, что и видела Эодред. Эовин двигалась, не особо сознавая, куда направляется. Она боялась идти обратно в женские покои — боялась того, что может увидеть или… не увидеть. Её разум рисовал самые разные картины: после того, как Эодред уводила Боромира из пира «спасти его честь», они ведь исчезли вместе. И кто знает, как всё закончилось? Может, между ними случилось что-то большее, чем поцелуй? Эта мысль неожиданно согревала её, хотя приносила и лёгкую ревность: ведь она сама испытывала к Арагорну что-то схожее, но получила лишь теплый взгляд, а потом — отступила, не решаясь на большее. Теперь Эовин бродила по двору, успокаивая себя, что сестра сильна и умна, а Боромир… «Да он же благородный, точно», — убеждала себя. В конце концов, он из рода Стюартов, воспитан в традициях Гондора, а значит, никак не мог навредить Эодред. Но вдруг… Она тихо вздохнула и побрела дальше, опустив взгляд на свои башмаки, бесцельно ища что-то в мощёном полу. С этими мыслями Эовин прошла мимо одного дома за дворцом, за которым скрывался тренировочный круг — старый небольшой плац, усыпанный утрамбованной землёй и обломками щепы, где обычно практиковались в дневное время. Она намеревалась сама побить деревянный манекен, чтобы выплеснуть внутреннюю тревогу, но вдруг услышала звяканье металла и глухие удары. «Немыслимо, кто так рано тренируется после вчерашнего гулянья?» — мелькнуло у неё. Почти бесшумно обойдя угол, она застыла: Кадир, тот самый седой воин из Весфольда, чьи уроки отличались суровой жестокостью, отрабатывал с кем-то приёмы. Среди мастеров над оружием Кадир славился своим подходом к ученикам – он считал, что тренировки не должны быть легче, чем настоящий бой. По его мнению, настоящая закалка происходила не в учебных дворах, а там, где каждый удар мог оказаться последним. Он не щадил своих подопечных: они неизменно возвращались с тренировок в синяках, со сбитыми руками и рассечёнными губами, а порой – с переломанными рёбрами и вывихнутыми плечами. Даже Эодред, которую он, казалось бы, жалел больше прочих – и потому что девушка, и потому что королевская дочь, – постоянно ходила с ссадинами и кровоподтёками. Но не только этим отличался Кадир. В отличие от прочих наставников, он не был рожден в землях Рохана. Его детство прошло в боевых ямах – варварском обычае диких кочевых племён, где мальчишек бросали в узкие углубления в земле и заставляли сражаться с волками, пленными разбойниками или друг с другом, пока не выживут сильнейшие. Считалось, что так закаляется дух. Отчасти это было правдой. Но вместе с духом приходили иные навыки – нечестные, порой жестокие. Боевая стойка, стиль ударов, умение использовать грязные трюки – всё это делало его учеников опасными противниками на поле боя. Король знал, что Кадир, будучи вестфольдцем, да и с таким прошлым, не только не станет осуждать происхождение бастарда, но и поможет улучшить ее варварский стиль, который она приобрела, выживая на улицах, а потому именно ему доверили обучение Эодред, с единственным условием - не увечить. И если для Эодред он хоть как-то смягчал удары, то к другим ученикам снисходительности не проявлял. Множество юношей уносили с его уроков не только ценные навыки, но и сломанные кости. Вот и сегодня его голос звучал обыденно, словно страдания его учеников ничего ему не стоят.       — Не с плеча, — сказал Кадир, и тут же противник с шумом упал оземь. Эовин приподняла бровь: в этот ранний час мастер мог гонять неопытного ученика, но кто бы мог быть таким отчаянным? Она присмотрелась и, к своему изумлению, увидела хоббита — Мерри. Тот, судя по дыханию и грязи на лице, уже добрый час получал «уроки» от рохиррима. Кадир же прохаживался рядом, словно волк, снисходительно, но настойчиво поправляя ошибки. Мерри, отдуваясь, поднимался — снова принимал стойку и снова атаковал, пусть и с топорной, рубящей манерой. Удары шли гладко, и казалось, рохиррим не прилагает ни единого усилия, чтобы блокировать их. Меньше минуты — и Кадир подсек ногой хоббита.       — Не позволяй врагу вести тебя! — спокойно говорил Кадир, когда Мерри вновь оказался на земле. — Встать! Мерри тяжело дышал, раздражёный своими неудачами, но упрямо поднимался. Звякнул металл — он опять пошёл в атаку. И снова — хоббит получил удар эфесом в живот и отшатнувшись, упал на спину.       — Не… — начал было Кадир уже давать совет, но тут раздался женский голос:              — Не дерись с таким, как он. Вообще. Эти слова прозвучали громко, с явной уверенностью, и сопровождались внимательным взглядом на хоббита, который, к счастью, пока был цел — пусть и запыхавшийся, сгорбленный от усталости, но без серьёзных ран.        Мастер, с присущей ему грацией воина, медленно перевёл пристальный взгляд к источнику голоса и увидел Эовин, которая стояла у входа на плац, уверенно держа в руках отполированный до блеска меч. Лучи утреннего солнца играли на его лезвии, придавая ей ещё более воинственный вид. Мерри, всё ещё сидя на земле, неуклюже утёрся рукавом, но этот жест лишь сильнее размазал пыль по его раскрасневшемуся от тренировки лицу. Он смотрел на Эовин с явным восхищением в глазах — то ли от её внезапного появления, то ли от той уверенности, с которой она держалась. Хоббит не торопился подниматься на ноги, вместо этого он осторожно поправил своё оружие, лежавшее рядом, и лишь слегка приподнялся, машинально одёргивая помятую от падений рубаху. В этот самый момент, чуть выше на настиле, ведущем над конюшней, появились два силуэта: брат с сестрой — точнее, сводные брат с сестрой. Она потирала виски, словно сама страдала от похмелья, которое на самом деле больше мучало Эомера— разлепив глаза, он был более бледен, чем хотелось бы. И даже в таком состоянии они ухитрялись подкалывать друг друга: Эодред криво усмехалась, упоминая «подвиги» Эомера, он отшучивался, напоминая, что она сама, будучи «бастардом», ещё и привела в зал полуголых танцовщиц. Впрочем, эта бравада постепенно меркла, отступая под натиском сомнений. Брат в сотый раз пытался выведать у неё «подробности». Ведь она утверждала, будто его ночь могла иметь последствия, как и её поцелуй, и он, утонув в этой мысли, раздувал: «А вдруг она зачала?», «Как распознать, мой ли это ребёнок?» — всё это повторял он без конца, выворачивая свою же репутацию наизнанку. А она лишь усмехалась, явно добившись своей цели. На самом деле, они оба понимали, что по-настоящему не хотят ссориться — просто нужна была разрядка, ведь каждому досталось: одного ждало осуждение за бурное времяпрепровождение, другой — за «вольности к гондорцу». Так или иначе, они обсуждали последствия пира. В их разговоре звучали шутливые нотки, но и достаточная доля тревоги, особенно касаемо отцовского гнева. Когда же они добрались до наружной галереи, с которой открывался вид на внешний двор у крепостных стен, Эодред перехватила разговор:       — Ладно, благородный рыцарь, — вздохнула Эодред, — но как ты узнаешь, что он твой, если за ночь могла обслужить… — начала она в полушутливом тоне, а потом замолчала, слова зависли в воздухе, и Эодред прикусила губу, едва не выронив остатки саркастического самообладания увидев, что брат, похоже, ее совсем не слушал. Взгляд Эомера прикован к чему-то внизу, на тренировочной площадке. Он сощурился, прислушиваясь к звукам.              — Что там? — спросила она, заинтересованно наклоняясь над перилами.        Снизу, под дощатым настилом, было сравнительно тихо — ни лязга металла, ни глухих ударов. Лишь два негромких голоса: мужчина и женщина. Эодред пригляделась и узнала знакомую фигуру в простом одеянии вестфольдца. На плацу же Кадир — высокий, с парализованной правой стороной лица от старого шрама — смотрел на Эовин, слегка прищурившись. Он, однако, держался прямо, и в этой статике было что-то отточенное до высшего искусства воина.       — Миледи, вы хотели потренироваться? — спросил он с лёгким поклоном, окинув взглядом её меч. — Я позову мастера над оружием…              — Если бы он сейчас не валялся в хлеву, обнявшись с юной девой, — усмехнулась Эовин, имея в виду другого оруженосца, — то может и был бы какой то толк.        Кадир повёл уцелевшей половиной губ так, что могло быть отдалённо улыбкой.       — Осмелюсь предположить, что, вы хотите попробовать со мной? — в его голосе скользнуло уважение и вызов.              — Вы ведь поклялись служить всем «детям» нашего короля, не так ли? — поддела его Эовин, поднимая меч в боевую стойку, взглядом указывая на Мерри «отойди».        Мерри, смутившись, отошёл в сторону. Его лицо светилось восторгом при виде того, как роханская принцесса готовится сразиться. Эовин и Эодред стоя на парапете переглянулись — их присутствие казалось увидел только хоббит, который рассеянно поднял голову к деревянному сооружению, на которой стояли эорлинги.       — Нельзя так драться, миледи. На вас нет бронника, — высказался Кадир, всё же проявляя осторожность, — Я могу принести деревянные мечи…       — Не стоит. Вы не попадёте, — провокационно бросила Эовин, улыбаясь. — Я тоже кое-чему научилась.        Кадир криво ухмыльнулся:       — Я постараюсь, — и они сошлись. Сначала он вяло атаковал, явно щадя противницу и нанося лишь пробные, осторожные удары. Однако Эовин с изящной лёгкостью парировала каждое движение его клинка, демонстрируя отточенную технику защиты. Вскоре её собственный меч молниеносно скользнул вперёд и нацелился на его горло с поразительной точностью. Кадир, признавая неожиданное мастерство соперницы, одобрительно кивнул и наконец начал сражаться в полную силу. Тренировочная площадка наполнилась звоном стали, когда их клинки сошлись в стремительном танце атак и защит. В особенно ловком выпаде Эовин сумела достать его руку острием меча, заставив Кадира отдернуть конечность и встряхнуть её от пронзительной боли.        Зрители, а особенно Мерри, наблюдали за поединком, затаив дыхание, не в силах оторвать взгляд от мастерского боя. Внезапно Кадир, то ли разозлённый полученной «раной», то ли наконец осознавший истинный уровень противницы, обрушил на Эовин целый шквал сокрушительных ударов. Каждый его выпад был подобен удару молота, способному сломить любого даже тренированного воина. В кульминационный момент особенно мощная атака выбила меч из рук Эовин. Сердца зрителей замерли от ужаса: Эовин безоружна! Но она, не растерявшись, применила неожиданный и коварный приём — молниеносно скользнула под его занесённую для удара руку, выполнила стремительный разворот и нанесла точный удар локтем в солнечное сплетение противника. Кадир, застигнутый врасплох, видимо не ожидавший от леди такой тактики, на мгновение потерял концентрацию, и в следующий миг его собственный меч оказался в руках Эовин, которая замерла в победной стойке, направив острие клинка в его сторону. В её глазах пылал триумфальный огонь воительницы. Кадир улыбнулся так широко, как только позволяла парализованная сторона лица. Вместо досады от поражения, в его глазах загорелся восторженный огонь, и он стоял, не пытаясь скрыть улыбку.       — Кто научил вас этому приёму, миледи? — выдавил он, всё ещё переводя дыхание.        Эовин опустила меч и небрежно поправила складки на своём платье:       — Моя сестра, — коротко сказала, бросив взгляд на Эодред, что стояла на настиле слегка ошарашенная, но вместе с тем гордая. Ведь ее сестра только что победила ее учителя.        В глазах Кадира, который тоже поднял глаза на парапет, отражалось понимание: «Значит, через Эодред — это и его собственная непрямая школа, ведь он не пытался вытравить из Эодред уличные замашки, а интегрировал их в систему боя. Если Эодред передала их Эовин…». Он кивнул со странным выражением уважения:       — Отлично, — прошептал он, принимая свой меч назад.        Тут Мерри, всё это время, смотревший снизу вверх на Эовин с благоговением, радостно зааплодировал, сколько мог, улыбаясь. Эовин улыбнулась в ответ, слегка смутившись от его восторга. Наконец Кадир отвёл взгляд от Эовин, оглядел её платье:       — Хватит на сегодня? — спросил он сдержанно.        Эовин кивнула, лёгкий румянец ещё не исчез с щёк, дышала она немного учащённо, но явно гордая своей победой.       — Да, пожалуй. Спасибо, — произнесла она, с облегчением ощущая тяжесть меча в руках — всё же это не лёгкая работа.        Кадир преклонил голову, переводя меч в спокойное положение.       — Всегда к вашим услугам, миледи, — сказал он, не сводя с неё пристального взгляда, в котором читалось одобрение.        Мерри стоял взволнованный, отряхивая ладонь брюки похлопывая по бедру, не зная, как продолжить тренировку после такого финала. А Эовин подошла к своему брошенному мечу, подняла его и, бросив шутливый взгляд на Мерри, проговорила:       — Может, как-нибудь потренируемся вместе, друг? Покажу тебе пару приёмов полегче. Может после трапезы?        Хоббит сдёрнул губы, слегка обиженно, но всё равно уважительно кивнул. Он отчаянно хотел научиться, но понимал, что с пустым желудком и без должного сна никак не стать выдающимся воином за одну ночь. На этом коротком «сборище» учебный процесс был завершён: Кадир, уточнив у Мерри, не желает ли он продолжить, получил угрюмое, но уставшее «нет» и спокойно повёл ученика к скамье, чтобы объяснить ошибки. Эовин же, перекинув меч на плечо, направилась к выходу с площадки, мельком взглянув наверх, где стояли Эодред и Эомер. Судя по их лицам, у них тоже назрело немало разговоров — слишком много чего произошло за прошедшую ночь. Шаг — и она ощущала, как внутри ликует: несмотря на тревожное утро, победа над Кадиром показала, что она способна на большее, чем думали мужчины. «Ведь я тоже могу быть сильной — не только сестра и брат». И на сердце сделалось чуть легче, несмотря на приближающиеся волны проблем, которые, казалось, только набирали силу в стенах Медусельда.

***

Эомер, смотря на то как покидает плац младшая сестра, на миг задержался у деревянных перил, ведущих по настилу над конюшней, не слыша, как Эодред, которая уже отвернулась, собиралась спускаться к сестре. Он стоял, подавшись плечами вперёд, словно хотел потеряться в своих мыслях и во взгляде, устремлённом в пустоту. Его тревожила мысль о возможном «приплоде» — нелепая догадка, которую сестра бросила ему, пытаясь отвлечься от своих собственных волнений, связанных с Боромиром и Теоденом. Эодред, заметив, что брат не идёт следом, обернулась:       — Ты идёшь? — спросила она со вздохом, стараясь не выдавать нетерпения.              — Да… да, — кивнул Эомер, нахмурившись и, сделав два шага вслед, остановился. — Эодред. Прошу, не рассказывай Эовин про… «моё поведение». В душе он чувствовал себя неуютно, боясь, что в глазах младшей сестры он опозорился. Эодред сразу смягчилась, её брови сомкнулись с оттенком вины. Возможно, она осознала, что чуть перегнула палку с поддразниванием.       — Послушай, — сказала она, подходя ближе и быстро скользнув взглядом по сторонам, проверяя, не слышит ли кто. — Я пошутила, мне нужно было отвлечься от своих мыслей, и… возможно, было подло. Не бери в голову.              — Не брать в голову мысль о том, что девушка, — он перестал называть ее жрицей, ровно с того момента как Эодред намекнула на «последствия» их ночи, — Илвэ может понести от меня? — Эомер сглотнул, и в его взгляде мелькнул уязвлённый страх. — Ты же сказала…              — Я сказала так потому, что пыталась тебя «подколоть», а заодно самой занять голову ерундой, — Эодред вздохнула, чуть стукнув пальцами по его лбу. — Вкладывая подобную мысль тебе в солдафонскую голову… Извини.              — Но… — Эомер отвёл взгляд, заметно смущённый и обеспокоенный. — Я ведь излил семя… в нее… Не успел отстраниться, как ты сказала, — он запнулся, сглотнув комок в горле. — Что, если всё-таки?..              — Проклятье, Эомер… — Эодред прикусила губу, подбирая слова, чтобы объяснить спокойно и ясно. — Могла и не «понести». Не обязательно. К тому же, жрицы знают, как избежать этого.              — Избежать?       — Да, — кивнула она. — Есть травы, отвары… Они не стремятся к деторождению от каждого мужчины — им это ни к чему. «Тяжелые» жрицы — не пользуются спросом.        Эомер задумчиво провёл рукой по щеке:       — Избежать, как …убивать…?       — Нет-нет, не всегда… — она покачала головой. — Есть настой, который не даёт жизни зародиться. Он скорее ставит преграду, чем прерывает начавшееся. Понимаешь?              — Не особо, но ладно, — тяжко вздохнул он, опуская взгляд.        Эодред, видя, что брат всё ещё мрачнеет, пожалела его. Но прежде чем сказать что-то ещё, откуда-то из-за угла показался слуга в лёгкой походной одежде, с торбочкой через плечо.       — Лорд Эомер, Леди Эодред, — поклонился он, — король Теоден желает вас видеть, лорд Эомер.        Сердце Эодред сжалось: она вспомнила, что отец говорил, «Если потребуется, позову твоего брата…». Похоже, настал момент для Эомера.       — Ясно, — коротко ответил Эомер слуге. Тот кивнул и ушёл. Затем Эомер обернулся к сестре:              — Ты… не расскажешь Эовин? — повторил он то же беспокойство на прощанье.        Эодред чуть улыбнулась, криво, но дружески:       — Ни слова, — пообещала, прикладывая ладонь к сердцу. Но по его тревожному взгляду поняла, что он опасается продолжения. Она вздохнула и поманила его пальцем и когда он подошел поднялась на мысках к его уху: — Знаешь, что, братец, я спрошу у Илвэ косвенно, без имён, что да как, и дай-ка пару недель, и когда у неё «раскроется красный цветок», то всё будет ясно. — Она насмешливо приподняла бровь, стремясь успокоить.              — Да, спасибо… Скажи ей, что, если вдруг… — Эомер запнулся, слегка краснея. — Я не оставлю… Эодред похлопала его по щеке:       — Ты слишком мил, младший братец. — Затем вздохнула, отступив на шаг. — И помни мою доброту.        Эомер благодарно кивнул и пошёл по коридору вслед за слугой, чтобы предстать перед Теоденом. А Эодред проводила его взглядом, тихо прикусывая губу: ей тоже предстоял трудный день, ведь король мог всё ещё позвать и её на разговор, учитывая, что Боромир уже явился или явится к Теодену. Когда Эомер скрылся за углом, Эодред тихо пробормотала:       — Может, младший братец и мне поможешь, — и вдруг с каким-то тёплым чувством невольно коснулась своих губ. — Не мне, нам… нам с… — имя Боромира она не произнесла вслух. Но каждый миг мысленно повторяла его, вспоминая палящее прикосновение и ласковое тепло…