Честь и Желание

В тронном зале Медусельда царила почти неподвижная тишина. В каких-то нишах за колоннами стояли несколько стражников, да слуги тихо сновали у стен, стараясь не привлекать к себе внимания. Свет полуденного солнца через высокие окна падал на пол жёлтыми полосами, словно осенние лучи осторожно нащупывали то место, где сейчас остановился Боромир. Он стоял в центре просторного зала — спина ровная, плечи широко расправлены, и по виду нельзя было сказать, что он хоть немного смущён или взволнован. Одежда его была приведена в относительный порядок настолько, насколько это было возможно после вчерашней ночи: рубаха теперь высушенная и аккуратно выглаженная, по крайней мере, не такая мятая и пропитанная потом, а на штанах всё же выделялись какие-то тёмные пятна, которые скорее походили на следы пролитого эля, — но сам Боромир решил, что иных объяснений никто не потребует. Сапоги были тщательно начищены, а волосы он уложил, даже чуть смазав эфирным маслом, но весьма умеренно, чтобы не привлечь подозрений — ему не хотелось, чтобы король Теоден решил, будто он чересчур прихорашивается. И всё же следы от вчерашнего безумия в его облике оставались: ещё недавно «бушующая» борода теперь была сбрита, но кое-где можно было заметить тонкие проплешины волос и парочку мелких порезов на шее, выдающих, что делалось всё в спешке и без нормального зеркала, да бритвы. Впрочем, издали это не бросалось в глаза, и создавалось впечатление, что перед королём стоит благородный воин из Гондора — сын Наместника, как он и есть. Его серые глаза смотрелись холодными и отстранёнными, будто он мог нести груз невероятного самообладания. Со стороны могло показаться, что в нём ни капли нервозности. Но внутри, в глубине существа, всё бурлило и кипело: каждая секунда ожидания наполняла тело тревожной дрожью. Он понимал, что этот разговор будет далеко не самым простым — король Теоден явно видел больше, чем хотелось бы, а время, проведённое Боромиром в Рохане, уже бросало тень намёков и на его отношения с дочерью короля. И всё же он упорно сохранял свою гордую осанку, стремясь не выдать собственного волнения. «Я — сын Наместника Гондора, — повторял он мысленно, — и никакой король не вынудит меня почувствовать себя ничтожеством». Но воспоминания о прошлой ночи — о жёстком противоборстве с собственными желаниями, о странных пятнах на штанах, которые он до сих пор боялся, что Теоден мог заметить, — всё это упрямо толкалось в голове. Вспыхивали лица, мысли об Эодред, недавние ласки, её колокольчики… Он внутренне содрогнулся, но внешне остался отчуждённым, почти равнодушным. Как раз был ровно полдень, и Боромир знал, что момент настал: Теоден вот-вот обратится к нему, чтобы начать разговор. Тот взгляд, которым король уже одарил его — долгая оценивающая пауза — ничего хорошего не обещал. Боромир повёл плечами, расправил их ещё на пару сантиметров, как перед боем: ведь, по сути, это и был свой «бой» — пусть без мечей и копий, но не менее серьёзный. Он продолжал стоять прямо перед троном, чуть склонив голову в знак почтения и одновременно удерживая на лице бесстрастное выражение. Внутри сердце колотилось, как у загнанной лошади, но на лице это не отразилось ни морщинкой. Он ждал первого слова от Теодена, прекрасно осознавая, что за этим последует: вопросы о политике, о союзе Гондора и Рохана, а заодно — и самый главный вопрос: что задумал сын Наместника с дочерью короля? И к каким последствиям это приведёт? «Не дрогну, — молча пообещал себе Боромир. — Я не отступлюсь.» Тишина висела в высоких сводах, будто сама Минас Тиритская сталь оценивающе звенела на частоте молчания. Боромир слышал лишь собственное дыхание и далёкие голоса из-за закрытых дверей: там, на палубе дневного шума, слуги бурно обсуждали какие-то мелочи быта, шёпотом упоминая об «аудиенции». Но за гранью этих огромных дверей в зал казалось, был только он и король. Теоден, сидящий на троне, на вид казался погружённым в глубокую задумчивость. Его пальцы мерно постукивали по резному подлокотнику, а взгляд, обращённый к прибывшему гондорцу, ронял на Боромира непрошеную тяжесть. Отец Эодред, повелитель Рохана — и сейчас он выглядел достаточно сурово, без улыбающейся снисходительности, которая иногда характеризовала его при весёлом разговоре. Наконец король сделал небольшой выдох, который зазвучал в тишине почти эхом.       — Боромир, сын Наместника Денетора, — произнёс он низким, будто слегка осипшим голосом. — Пришло время для разговора, который я неоднократно откладывал…        Боромир склонил голову в знак уважения:        — Слушаю вас, государь, — ответил он ровным тоном, сглатывая ком в горле.        Теоден чуть сместил вес тела, привставая с трона и опираясь на тёмный резной посох, заменяющий ему жезл. Легко было различить следы недавней усталости, но скрытые мышечные зажимы свидетельствовали о том, что он, как и Боромир, готовился к сложному разговору.       — Прежде всего, — медленно заговорил король, — хочу поблагодарить тебя за отвагу. Ты сражался плечом к плечу с моими людьми и внёс немалый вклад в спасение Хельмовой Пади. В этом нет сомнений.        Он чуть кивнул, и Боромир ответил столь же коротким жестом признательности.       — Я лишь исполнил долг, — тихо сказал гондорец. — Ведь враг общий. Теоден продолжил:              — Да, наш долг перед народами Средиземья и есть главное. И тем не менее, весть, что ты, сын Гондора, остался в Эдорасе, меня… смущает.        Боромир взял короткую паузу, выбирая слова. «Он начинает издалека», — понял он.       — Смиренно прошу прощения, государь, если мои мотивы кажутся вам неясными. Теоден едва заметно хмыкнул, и в его взгляде мелькнуло что-то колкое:       — В самом деле неясны. — Он приподнял подбородок. — Ты из Гондора, чьи силы сейчас тоже нуждаются в твоём присмотре и защите. Но ты решил задержаться в Рохане. Скажешь ли мне правду: зачем?        Боромир почувствовал, как сердце пропустило удар. «Вот оно», — сказал он себе. В груди накатил жар, но он, не отводя взгляда, чуть вздохнул:       — Ваше Величество, — начал он, — Гондор действительно нуждается во мне, однако… — Он запнулся, пытаясь не оговориться. — Я не могу уйти, пока… не буду уверен, что Рохан тоже не оставлен в беде. И… — он краем глаза опустил взор в сторону, затем снова глянул на Теодена, — я чувствую, что моё сердце теперь частично принадлежит этим землям. Теоден на миг качнул головой, перекладывая посох из одной руки в другую:       — «Частично принадлежит этим землям» — повторил он, — или… не этим землям, а одному человеку?        Голос звучал почти насмешливо, но на самом деле в нём жила отцовская забота, приправленная ревностью к будущему дочери. Боромир выпрямился ещё на полсантиметра, стискивая губы, но всё же решился говорить прямо:       — Я не стану лгать: часть моей привязанности связана с вашей дочерью, леди Эодред. Я… осмелюсь сказать, что уважаю её как воина и как человека.       — Воина, — повторил Теоден безучастно, — Что ж не лучшая похвала для девы, — его взгляд затуманился и то что он говорил далее казалось было обращено вовсе и не к Боромиру, — Хотел бы я чтобы мои дети были живы и здоровы и не видели всех этих ужасов войны. Повисла тяжелая пауза, Боромир не до конца осознавал, что такое для отца потерять своего сына и теперь отстаивать свою дочь перед чужестранцем, которому вздумалось забрать её из отчего дома. Не понимал. Но даже то что он чувствовал, ту маленькую толику боли, по сравнению с той что сжирала сердце государя, заставило его опустить взор. Столь тяжела была эта ноша. Король продолжил и Боромир снова заставил себя поднять глаза:               — Признаюсь, мужчина, которому просто нравится отвага женщины, вряд ли станет рисковать престолом Гондора, как сказал бы твой отец.        Боромир вздрогнул от упоминания отца, Денетора. Но быстро взял себя в руки:       — Так и есть. Речь не о том, что мне «нравится отвага». Я… больше скажу, государь. — Он перевёл дыхание, чувствуя, как внутри поднимается волна смущения и решимости. — Мои чувства к Эодред выходят за рамки простой дружбы, и вряд ли стали результатом одной хмельной ночи.        Теоден медленно опустился обратно на трон, скрестив на коленях ладони. В его взгляде мелькнул проблеск эмоций, непонятно, то ли облегчение, то ли скрытая злость:        — И чего же ты хочешь? Боромир сглотнул.       — Хочу попросить вашего разрешения… — он ощутил, как горло сжимается, ведь произносить эти слова было словно нагишом выйти на совет, — разрешения ухаживать за ней честно и открыто.        На миг зал погряз в тишине, что слышно было, как снаружи скрипнула створка двери. Теоден моргнул, не отводя взгляда.       — Ухаживать… — король смаковал слово, слегка напрягшись. — Значит, речь об официальном сватовстве? Боромир не смел отвести глаз:        — Да. Пусть так. Теоден пару секунд молчал, потом выпрямился так, что тень от его фигуры легла на пол ещё длиннее:        — А как же твой отец, Наместник Денетор? — произнёс он. — Что он скажет о том, что сын его решит жениться на «бастарде», как у вас там многие говорят? Эти слова звучали грубо, как ножом по сердцу, Боромир невольно стиснул кулаки, чувствуя вспышку гнева. Но всё же заставил себя говорить спокойно:       — Признаю, — он слегка покачнул головой, — что в Гондоре… не все примут её просто. Но я — не мальчик, живущий по прихотям отца.       — Ты говоришь смело, — хмуро отметил король, щурясь. — Ведь Денетор — твой государь, да ещё и отец. Боромир коротко выдохнул:        — Конечно, отец будет против этого союза. Но… — тут его голос дрогнул на секунду, — я готов принять последствия своего решения. Я верю, что со временем и он поймет мой выбор.              — И что же ты думаешь делать? Как поступишь, если отец и правда воспротивится всеми силами? — В голосе короля звучал неприкрытый вызов, смешанный с любопытством.              — Я намерен напомнить ему, именно Денетор настаивал на укреплении связей с Роханом через… мой брачный союз. Что брак с дочерью самого короля Рохана несет больше политической выгоды, чем союз с племянницей.              — Законнорожденная племянница и бастард? Хм… — Теоден покачал головой. — Боюсь, такой довод не сильно убедит твоего отца, известного своей гордостью.       — В таком случае, мне придется воззвать к его государственной мудрости и напомнить, что любой союз с Роханом сейчас жизненно важен для укрепления наших земель. А если и этого окажется недостаточно, я готов отстаивать правильность своего выбора даже перед всем Советом Гондора. Потому что теперь, когда я обрел надежду связать свою судьбу с вашей дочерью, я найду в себе силы противостоять любым пересудам и предубеждениям.        Теоден скользнул ладонью по гладкому подлокотнику, потом поднял взгляд на лицо Боромира, которое уже не казалось таким холодным: под бронёй решимости было видно напряжение и жар румянца на скулах.       — Что ж… интересно слушать такие слова от человека, с которым моя дочь пару месяцев назад шла на смертный бой, — протянул король. — Вы сошлись… уже в пути?       — Нет, Государь, вернее будет сказать — мы столкнулись, — негромко уточнил Боромир. — И прошли через опасности, которые сближают быстрее, чем годы в мирном дворе.        Теоден кивнул едва заметно, внутри размышляя. Затем поднял руку, будто прося тишины, и встал с трона, обойдя его сбоку. Подойдя ближе к Боромиру, он был выше лишь на два пальца, но этого хватало, чтобы смотреть сурово сверху вниз.       — Скажи тогда, — мягко, но холодно проговорил он, — подтвердишь ли ты перед всеми воинами Рохана, что твои намерения — не минута похоти, не игра, а правда чисты?        Сын Наместника выпрямился почти как под боевым строем:       — Клянусь моей честью, что намерения чисты, — отчеканил он.        Теоден задержал на нём взгляд, будто изучая каждое колебание ресниц. Потом кивнул, отступив на полшага:       — Не могу отрицать, что твоя доблесть и вклад в нашу победу говорят о тебе хорошо. — И затем глухо добавил: Но… я ещё не дал согласия на твои отношения        Мускулы на шее Боромира дёрнулись, он сжал руки за спиной, подавляя вспышку волнения:       — Разумеется, — сказал он. — Я пришёл, чтобы просить позволения… а если потребуется, я готов доказать свою верность Рохану и вашей дочери.        Король тяжело вздохнул, будто несчастлив, что это вообще происходит:       — Пусть так. — Он устремил взор куда-то в пространство за плечом Боромира, потом вернулся к его лицу: — Я выслушаю ещё кое-кого, — обронил Теоден загадочно.        Внезапно в боковой дверной проём вошёл Эомер, видимо, ожидавший сигнала. Он подошёл ближе, глядя на Боромира холодно, но не враждебно. Накатило новое напряжение — Боромир понял, что вторым этапом будет и разговор с принцем, братом Эодред. Сердце стиснулось: придётся доказать и ему, и отцу, что его слова не ложны. Теоден, кивнув сыну-племяннику, обернулся к гондорцу:       — Подожди немного, — велел он коротко, а затем жестом подозвал Эомера к себе, отводя его чуть вглубь зала, чтобы поговорить вполголоса.        Боромир остался стоять неподвижно, сцепив руки за спиной, стараясь не выдать внутренней дрожи. Его ловили на крючок и проверяли, но он поклялся, что выдержит. Любые расспросы, любые испытания — лишь бы получить право быть с ней. В глубине души он ощущал странное облегчение: всё наконец вышло на поверхность, и эта откровенность — лучше, чем прятаться в тени. Да, сейчас сложно, но уж лучше так, чем жить тайно от всех, скрывая каждый взгляд и поцелуй. «Только бы… она тоже не отказалась», — мелькнуло у него мысленно, напомнив, что и мнение самой Эодред король обязательно учтёт. А уж что там она чувствует, Боромир мог лишь надеяться, вспоминая её пылкий поцелуй и в то же время зная, что ей придётся бороться со всеми слухами и сплетнями о своей репутации. Он с выпрямленной осанкой ждал продолжения, пока Теоден со своим племянником скользили взглядом в его сторону. Сейчас их шёпот эхом отливался в пустом зале, а время, казалось, тянулось бесконечно.

***

Пиппин, наполовину вприпрыжку, наполовину вразвалочку, обошёл практически половину двора, балансируя на шагу спелым яблоком, но даже не надкусывая его. Окружающая картина была далека от идеала: после вчерашнего «грандиозного» пира по углам и лавкам уже поднимались отяжелевшие тела воинов и сельчан, для которых нынешнее утро оказывалось не таким ласковым. Кто-то корчился в муках похмелья, кто-то разбужен собственной острой «естественной нуждой», а кто-то ворочался от возни товарища, чего-то ищущего. Запах стоял соответствующий: перемешанные испарения эля, пота и других «следов». Сам хоббит чувствовал себя куда лучше — возможно, сказывалась практика частых праздничных посиделок в «Зелёном Драконе» у себя на родине. А может, причина была в другом: весь его взор и мысли были направлены на определённую особу, ради которой он сейчас нёс это самое яблоко. Поначалу он и сам не осознавал, отчего не съедает сладкий плод, а теперь всё стало очевидным: он хотел вручить его особенной девушке. Было в этом нечто слишком смущающее, чтобы признаться даже самому себе, но вот он уже ходит с яблоком, словно рыцарь с даром для дамы сердца. Проходя мимо конюшен, Пиппин покрутил яблоко на ладони и, подняв голову, понял, что бессознательно ищет её взглядом. И… нашёл. Эодред сидела на деревянной оградке возле одной из пристроек, свесив ноги и ссутулив плечи. Подперев подбородок скрещёнными на ограждении руками, она глядела куда-то вдаль — задумчиво и, кажется, печально.       — Эй, Эодред! — позвал хоббит, улыбаясь своей лучезарной улыбкой. Девушка оторвалась от мыслей, подняла на него глаза и фыркнула с напускной насмешливостью:              — О, Пиппин, — пробормотала она, пытаясь сделать весёлый тон, но у неё не слишком выходило, — Решил прогуляться?              — Ага! А вот ты… Ты… кое-что потеряла, — объявил он шутливо. — Колокольчики в волосах, которые так… звенели и… — Хоббит краснеет, заметив, как уши чуть потеплели: — …ну и улыбку свою потеряла, — добавил он, ощутив, что сказал нечто чуть более смелое, чем обычно.        Лицо Эодред осветилось неожиданным теплом, она улыбнулась, пусть и чуть грустно:        — Улыбку? Ах… Пип, ты умеешь поднимать настроение. — Она вздохнула и поманила его: — Садись со мной, если не торопишься по важным «геройским» делам.        Хоббит охотно подошёл и уселся рядом с ней, всё ещё покручивая яблоко в руке. Солнечный свет скользил по её тёмным волосам, которые сейчас были без лент, распущенные и слегка спутанные, отчего оттенок выглядел ещё глубже. Почувствовав лёгкий трепет, Пиппин прикусил губу, не сразу решаясь вручить ей яблоко.       — Это тебе, — наконец выдавил он, протягивая сочный плод. — Самое лучшее из Изенгарда! Я специально… ну… — он стиснул плечи, запинаясь, — держал его… на всякий случай.        Эодред понимающе наклонила голову и взяла дар, заметив, как рука хоббита чуть дрожала. От одного взгляда на его расплывшуюся улыбку у неё на душе потеплело:       — Мне? Ох, спасибо, — она задумчиво повертела яблоко, — знаешь, я даже не завтракала…       — Не завтракала?! — воскликнул Пиппин с ужасом, — Так уже почти обед! Значит ты… пропустила… Но он не смог договорить, потому что Эодред, внезапным движением, погладила его волосы, как будто вспоминая их прошлые будни, когда она была «Каем», а Пиппин — хоббитом, которого защищали. Разница лишь в том, что тогда он не знал, кто она на самом деле. Сейчас это прикосновение казалось ему почти блаженством, и он млел, закрыв глаза, забывая о фразе, оборванной на полуслове. Её пальцы робко, но ласково вплетались между светлыми прядками.       — В Рохане всё иначе, милый друг. Завтрак, дневная и вечерняя трапеза, и все, без всяких… «вторых завтраков», — пояснила Эодред насмешливо, продолжая поглаживать его макушку. — Но я обещаю, что мы постараемся подстроиться. Да и вы заслужили особый режим: наши хоббитские герои! — она хмыкнула. — Медовые пряники с утра — то был «второй завтрак», так?              — Да! — кивнул Пиппин, моргая. Память о тех сладостях, что передала им Эодред через служанку, приятным теплом сжимала его сердце. — Их было так много, что я осилил только пять… — Хоббит поднял глаза на неё, видя, что она смотрит, как и тогда, со смесью улыбки и нежности. Он тогда не знал, что пряников принесли так много специально — Эодред уже успела изучить неуёмный аппетит хоббитов, которые не могли насытиться даже эльфийским лембасом.        Руки Эодред продолжали ласково рыться в его волосах, изредка постукивая ногтями по коже головы, и Пиппин вдруг заметил, как его щеки заливает румянец. Он хотел продолжать разговор, но каждое прикосновение отнимало умение логично мыслить. Он лишь видел, какой у неё тихий грустный взгляд, как будто она что-то вспоминала.       — Знаешь, — проговорила она, снова вертя яблоко в руках, — ты очень мил, Пиппин. Такой… искренний. Спасибо. И вдруг добавила совсем тихо: — Я… скучала. Хоббит опешил:       — Скучала? По ком? — вырвалось у него. Эодред на миг замолчала, словно не зная, как пояснить. Поднеся яблоко к губам, она надкусила его, распробовав сочную мякоть. Глотнув, выдохнула:       — По тебе, глупыш, — ответила она чуть насмешливо, но с теплотой. — По тебе и Мерри, моим маленьким героям, по тому, как мы играли… Помнишь нашу старую игру? «Кого ты видишь в отражении?»        Пиппин нахмурился, силясь вспомнить. В голове всё смешалось. Он уловил какие-то отрывочные воспоминания, будто из полусна, с неким «зеркалом» или «водой». Но оно ускользало, как развеявшийся сон. Эодред, заметив его растерянность, снова улыбнулась и сделала ещё один укус яблока.       — Хочешь поиграть опять? — предложила она вдруг, и, не дожидаясь ответа, нашла неподалёку небольшую катку и принесла её, поставив перед Пиппином. Затем плеснула туда воды из кувшина, чтобы на поверхности образовался отражающий слой.              — Вот, смотри: — она наклонилась, указывая хоббиту на зеркало воды, — Я вижу самого храброго хоббита на свете.        Пиппин смущённо улыбнулся, аккуратно заглядывая в водную гладь. Вначале там мелькало его обычное отражение, но, когда он двигал головой, менялся угол зрения, и вдруг… на миг ему будто привиделось, что в отражении Эодред опять с колокольчиками, такой, как он видел её вчера на пиру. Он потряс головой, отгоняя причуду. Но странное впечатление не исчезало — в отражении он разглядел не только себя, но и её — и была она в полузабытом облике «Кая», но женского…       — Самая красивая принцесса во всём Средиземье, — выдохнул он, затаив дыхание, и поднял взгляд на девушку рядом. — Правда вижу.        Эодред мигом напряглась. Ноги её были чуть согнуты по обе стороны катки, рука упиралась в край. Вполне могла бы выглядеть расслабленно, но от его слов её брови вздёрнулись:       — «Принцесса»? — тихо переспросила она. — Пип, я не… — она замолчала.        Потом всё же взяла себя в руки и потрепала его по щеке, стараясь не выказывать той внутренней горечи, что вспыхнула при слове «принцесса».       — Ах, Пиппин, милый мой, это звучит очень ласково, но… — вздохнула она горько. — Я бастард, а не принцесса.        Хоббит моргнул, припоминая, что Саруман когда-то назвал Теодена отцом «бастарда», но не понимал сути термина. Возможно, и раньше где-то слышал, но точного значения не знал.       — «Бастард?» — растерянно проговорил он. — Это… титул? — Его лицо отразило полное непонимание, и Эодред улыбнулась с грустной насмешкой.              — Нет, Пип. Это клеймо. Это значит, что я рождена не от законного брака. Моя мать… — она с трудом говорила: — Она была жрицей любви. Пиппин в замешательстве теребил край коленки:       — Жрицей любви? — он приподнял брови, кажется, ещё больше запутался. В Шире слова «жрица любви» ему ни разу не встречалось.              — Видел на пиру женщин, которые танцевали? — тихо спросила Эодред, стараясь доходчиво объяснить, — Они… не только танцевали, но и продавали ласку. За монеты.        Пиппин громко проглотил, чувствуя жар на ушах:       — А… да, что-то слышал, хотя… — он вспомнил рассказы о заведениях в Бри или о каких-то женщинах без мужей, о которых ходили слухи, — многие в Шире или Бри тоже болтают… но мы… — он запнулся.        Эодред легко понимающе кивнула, проводя рукой по его волосам:       — Люди любят судить о том, чего сами толком не видели, — сказала она. — Моя мать, например… — на миг глаза её увлажнились, но она тут же выровнялась и продолжила спокойнее: — Не бери в голову.        Пиппин сокрушённо прикусил губу, застеснявшись: он не хотел ворошить её раны, просто был слишком наивен, чтобы понять всё сразу. Несколько секунд они молчали, только Пиппин слышал, как вдалеке по двору прошмыгнул чей-то шаг, а яблоко в руках Эодред тихонько похрустывало, когда она надкусывала мякоть.       — Эй, не грусти, — прошептал он, увидев её слегка затуманившийся взгляд. — Ты… для меня ты самая настоящая принцесса. Да какая разница, кто твои родители, если… — он порозовел, не зная, как развить мысль.        Эодред криво улыбнулась, явно тронутая его непосредственной добротой:       — Ты, Пип, удивительно добр… — тихо произнесла она, ощутив, как на душе становится чуть светлее от его слов.        Она снова потянулась к его волосам, мягко приласкала его макушку, и Пиппин блаженно закрыл глаза, чувствуя, как по телу растекается совсем иная теплая волна, чем раньше с Каем. Если прежде прикосновения друга дарили уют и спокойствие, то теперь, когда он знал, что это Эодред — та самая девушка, что вчера кружила его в танце на пиру, заставляя сердце замирать — всё было по-другому. Он никогда не думал, что его верный друг Кай и прекрасная Эодред окажутся одним человеком, но после вчерашнего вечера его переполняли совершенно новые чувства, от которых кружилась голова. И пусть весь мир со своими «бастардами», «королями» и прочими этими бюрократами думал что угодно, сейчас он был абсолютно счастлив, лишь бы она продолжала так улыбаться. Наконец Эодред выпрямилась и вынесла катку чуть в сторону, легонько пододвинув её ногой к стене, чтобы никто не споткнулся, и снова опустилась рядом с Пиппином на невысокую ограду. Так, бок о бок, они ненадолго погрузились в безмятежность, дыша свежим утренним воздухом Эдораса и отрешившись от громоздящихся над замком тревог. В молчании, Пиппин уже не знал куда деть ему глаза, хотелось смотреть на нее, но он же не мог постоянно пялиться. Поэтому, опустив взгляд вниз он стал изучать свои руки, колени, да и просто пол. Вдруг Пиппин заметил в траве возле камней золотой отсвет. Он прищурился: «Что-то блестит…» — подумал он, соскользнув с ограды и приблизившись к предмету. Оказалось, это медальон — тот самый, который когда-то «Кай» носил на шее, не поясняя толком откуда он, но упоминая какую-то «бережную память». Прихотливые узоры на металле были деформированы, словно чем-то проколотые или ударенные.       — Ой, что здесь? — тихо пробормотал хоббит, поднимая находку и обмахивая её от пыли. В центре распознался тёмный осколок, словно инородная часть, въевшаяся в металл. «Что это торчит? Кусочек стрелы?» — подумал он, но не был уверен. Коснувшись пальцем зазубренного края, он почувствовал укол — но, к счастью, не до крови.              — Пип, что там? — окликнула Эодред, которая успела откинуться на ограде, поближе к нему, подбирая края юбки, чтобы перекинуть ноги.        Пиппин поднял глаза:        — Твой медальон, — предположил он, осторожно шагая назад к ограде. Он собирался вскарабкаться самостоятельно — ведь хоббиты неплохо умеют лазать. Но тут Эодред решительно подхватила его за шкирку и втянула почти себе на колени.              — Да я бы и сам… — запыхтел Пиппин от неожиданности, почувствовав, что его лицо оказывается слишком близко к груди девушки, пусть и прикрытой тканью, но так соблазнительно вздымающейся. Смущение подкосило его, а ещё он подумал, с какой лёгкостью она его удержала, хотя и стоило ей заметного усилия: дыхание Эодред чуть сбилось.        Впрочем, девушка не сразу обратила внимание на сам медальон — сначала она взяла ладонь Пиппина, тщательно осматривая его пальцы и подушечки, проверяя, не оставил ли осколок стрелы ран. Её лицо нахмурилось в озабоченности.       — Мы, хоббиты, хорошо лазим… — попытался пошутить Пиппин, но понял, что её тревога иная:              — Не поранился? — повторила она, скользнув по каждому суставчику. — Я же его обрабатывала, но мало ли, вдруг остаток яда? Это серьёзно, Пип.              — Яд?.. — Хоббит, вскинув брови, глянул на причудливый медальон и тот осколок. — Я… вообще хотел спросить, что с ним случилось.        Эодред чуть замерла, будто напряжённая. Убрала руки с его пальцев и отодвинулась, давая ему сползти с её колен. Внутри у неё, казалось, что-то дрогнуло.       — Да так, обронила у реки, когда мы причалили к… — начала она бодро, но замедлила речь. Взгляд рассеянно бегал, вспоминая: — Амон Хен… — произнесла она почти шёпотом. Затем провела ладонью по выпуклому узору. Её пальцы, заметно дрожа, касались и его руки, которая держала вещицу.              — Пиппин, дружочек, ты не против выполнить одну мою просьбу?              — Всё, что прикажет… принцесса, — улыбнулся он, хотя слова звучали чуть смущённо.        Эодред криво усмехнулась при слове «принцесса», но не стала возражать. Вместо этого решительно накрыла ладонями его руки вместе с медальоном:       — Тогда возьми эту штуку и беги в тронный зал. Отдай её… гондорцу. — Последние слова она произнесла тише, почти себе: — Может, она ему ещё раз поможет, как помогла тогда.        Пиппин, хоть и не понимал, о чём речь, кивнул с детской готовностью, сжимая твёрдый металл в ладони. Он заметил, как лицо Эодред, произнося эти слова, отражало и тревогу, и решимость. «Может, она хочет поддержать Боромира?» — мелькнула догадка, но вопросом он не стал тратить время. Лишь кивнул, улыбнулся, показывая, что понял, и повернулся, чтобы бежать со всех ног к тронному залу. Эодред провожала его взглядом, пока быстрые шаги хоббита не скрылись за углом. Она сжала кулаки, стараясь восстановить ровное дыхание. В памяти всплыл образ — Боромир стоит, глядя ей в глаза, держа тот самый медальон на Амон Хен, когда стрела, пущенная урук-хаем, врезалась в него, спасая ему жизнь… «Пусть спасёт ещё раз», — подумала она, надеясь, что и сейчас оберег, хоть и расколотый осколком, принесёт ему удачу в разговоре с Теоденом. Или… не только в разговоре? Тяжко вздохнув, дочь короля подняла взгляд на небо, где солнце было уже высоко: «Да, полдень, — мысленно напомнила она себе, — значит, беседа в самом разгаре…» И ей оставалось лишь надеяться, что Пиппин успеет вовремя и что медальон всё-таки дойдёт до рук того, кому она желала помочь. И он успел. Пиппин вернулся, дыша так, будто пробежал от Шира до Бакленда без остановки. Заскочив во дворик, он сразу увидел Эодред, та сидела на том же месте у ограды, где он её оставил, однако тут же вскочила, заметив, в каком состоянии он явился.       — Ну что? Отдал? — она присела на корточки рядом с хоббитом, чтобы быть на одном уровне, и положила ладонь на его плечо, ощущая, как тот с трудом заглатывает воздух.        Пиппин согласно кивнул, всё ещё сглатывая и прижимая руку к боку. Грудь его ходила ходуном, но на губах поселилась победная улыбка, показывая, как искренне он рад, что выполнил просьбу.       — Молодец, Герой Тук, — прошептала Эодред с облегчением, провела ладонью по его плечу, скользя вниз, чтобы на мгновение обхватить его локоть и осторожно взять за запястье. Как будто проверяла: цел ли, нет ли ран.        От близости её прикосновения у Пиппина сердце, и без того колотившееся быстро, теперь и вовсе подскочило: дыхание снова стало сбивчивым. Он хотел выпрямиться, но не мог, словно ноги не держали его после такого «спринта».       — Там… — он сглотнул, — Боромир… твой брат… и король… — только и выдал Пиппин, не в силах ещё пересказать всё подробней.              — И… как там обстановка? — Эодред прищурилась. — О чём говорили?              — Ну, — Пиппин нахмурился, вспоминая. — Я лишь вбежал, сунул Боромиру этот медальон… Там воздух такой, хоть ножом режь: три исполина — все стоят, никто не двигается. Боромир даже не смотрел на меня прямо, только боковым зрением.        Эодред тяжело выдохнула, пытаясь скрыть, как внутри всё напряжённо сжимается.       — И дальше что?       — Король Теоден заметил, что я что-то передал, — пояснил Пиппин. — Тогда Боромир покрутил вещь в руках — и передал королю, хотя тот вроде бы и не требовал… Король рассматривал его молча, пока я… ну, я уже улизнул.              — Понятно, — тихо отозвалась Эодред. — Он ничего не говорил?       — Ничего, — хоббит печально пожал плечами. — Лишь… — он вдруг припомнил одну обрывочную фразу, от которой его самого пробрала дрожь: — Когда я ввалился, кажись Теоден говорил: «Ты должен это исправить… что-то сломанное…» или «Разбитое». Не помню точно…        — Исправить… — повторила Эодред, и её взгляд померк. Она опустила веки, словно уходя куда-то в глубь своих мыслей. Пиппин, сам не осознавая почему, почувствовал, как его сердце сжимается от жалости к ней. Он не хотел оставлять её в такой грусти. Осторожно, чуть неуверенно, он протянул руку, коснувшись её макушки, почти как она делала с ним, только получилось довольно нескладно: его ладонь неловко «шлёпнулась» на её волосы. Она вздрогнула, приподняла глаза, в которых всё же промелькнула тёплая улыбка. И в тот миг, прежде чем он понял, что происходит, Эодред склонилась к нему и очень тихо поцеловала его в лоб — почти невесомое касание губ, как мать проверяет, нет ли у ребёнка жара. Для Пиппина это было словно удар лёгкой молнии: его лицо вспыхнуло, уши моментально зарделись. Всего миг — и она отстранилась, отведя взгляд, будто смутившись своих же действий.       — Спасибо, — пробормотала она, — ты добрый, Пип.        Хоббит ещё долго стоял, чувствуя, как щёки полыхают — он не в силах ни высказать смешанных чувств, ни даже сдвинуться с места. Всё в нём ликовало и мешкало одновременно. Когда Эодред поднялась и неспешно пошла прочь, он машинально проследил её взглядом, не двигаясь, будто привязанный к тому месту. Сердце стучало глухо, в ушах громкий звон собственного пульса. «Как… — думалось ему, — да что со мной такое?» Но в памяти оставался её лёгкий поцелуй, причём такое знакомое прикосновение, хоть и абсолютно невинное, отозвалось жаром во всём теле. Словно вспыхнуло какое-то осознание: она видит в нём больше, чем просто маленького товарища. Он позже не вспомнил, как двинулся с места и куда дальше пошёл. Запомнил лишь одуряющее ощущение тепла на коже, там, где она коснулась губами. И румянец, который, казалось, не спадал. Для маленького полурослика, это мгновение становилось светлым маячком в череде тревожных событий, переполняющих стены Эдораса. И, может, ещё одним добрым воспоминанием, хранимым в сердце — в эти непростые дни, когда даже скромная капля тепла могла разогнать немало теней.