Честь и Желание

С первыми лучами послеполуденного солнца в тренировочном дворе Медусельда осталась одна пара бойцов — Эовин и Мерри. Большинство воинов, те кто уже проспался, уже поели и ушли по делам, а эти двое решили поупражняться после завтрака. Впрочем, ни Эовин, ни хоббит за стол попасть не успели, так, перехватили на бегу, и теперь голод и дух соперничества боролись внутри них друг с другом. Эовин, облачённая в простое платье с широкими рукавами, подобранными для удобства, держала деревянный учебный меч со спокойной уверенностью. Против неё — Мерри, выглядевший рядом с ней почти комично из-за разницы в росте. Но в глазах хоббита отражались серьёзность и решимость, словно он стоял перед самым важным испытанием в жизни.       — Атакуй сильнее, — попросила Эовин, делая шаг вперёд и указывая на его слабый замах. — Ты ведь умеешь владеть клинком, не так ли?       — Я стараюсь, госпожа Эовин, — немного неловко отозвался Мерри, поднимая свой деревянный меч, на котором он сам настоял, хотя Эовин была готова тренироваться и обычным клинком. — Просто… — он чуть запнулся, робко взглянув на девушку, которая так и не надела защиту. — Не хочу нечаянно ранить. На лице Эовин отразилось лёгкое умиление: хоббит действительно был готов к сражению, но каждый раз, когда его «удар» мог достигнуть цели, он тут же замирал и торопился убедиться, что не причинил ей вреда. Даже если удар получался достаточно слабым, он всё равно прерывал бой, вглядываясь в её реакцию с деловитым, но растерянным видом. Даже будь на ней доспех, он всё равно слишком боялся поранить прекрасную леди.       — Ничего со мной не станет, — заверила она, — мне не впервой получать удары посильнее твоих. Мерри нахмурился и сосредоточенно поднял меч, снова и снова делая серию выпадов. Но каждый раз, когда клинок стукался об боковое блокирование Эовин или даже легко задевал её руку, он резко ослаблял силу, тут же останавливаясь с тревожным: «Всё в порядке?» — и замирал, пока Эовин не кивала, что всё хорошо. Это было трогательно, и Эовин внутри улыбалась, глядя на его старательность и заботу. Впрочем, наблюдая за его движениями, она поняла, что поначалу недооценила хоббита. В схватке с Кадиром ему действительно пришлось нелегко — но вовсе не из-за недостатка силы или умения. Напротив, его техника владения мечом была безупречной, а в каждом движении чувствовалась немалая сила. Дело было скорее в том, что Мерри был слишком честным бойцом для грязных уловок противника. А сейчас он просто щадил её, хотя она почти вдвое выше его и сильнее сложена. Мерри относился к ней с безграничным уважением, смешанным с лёгкой застенчивостью. При этом он оставался очень серьёзным: каждое движение он старался отработать, без шуточек, будто на нём лежало высокое обязательство. Когда упражнение завершилось, оба вздохнули с облегчением: хватало жары и физической нагрузки. Они перекинулись улыбками, вытерли пот с лица и пошли пешком в сторону дворца. День уже переваливал за середину, и дневная трапеза в замке давно закончилась, а до вечерней было ещё далеко.       — Сестра моя говорила, что вы хоббиты любите поесть, — начала Эовин полушутливо, неся под мышкой свой меч. — Но ты сегодня почти пропустил и завтрак, и дневную трапезу. Разве не голоден? Ведь, кажется, только виделось, как ты жевал тот медовый пряник, да пару пирожков, что в трапезной мы взяли.       — Да, миледи, — Мерри сделал слегка официальной тон, но в голосе слышалась и застенчивая улыбка. — Мы, хоббиты, имеем несколько приёмов пищи в день: завтрак, второй завтрак, предобеденный перекус… — Он вдруг прервался, резко схватив Эовин за локоть:       — Осторожно, здесь грязно! — с этими словами он оттянул её в сторону, чтобы она не наступила прямо в неприятную лужу, оставшуюся после вчерашнего пира. Эовин улыбнулась, ощутив, как сердце её потеплело от внимания со стороны маленького спутника. В его заботе чувствовался элемент почитания, почти рыцарского, что смущало и умиляло её одновременно. Ей было почти непривычно, что кто-то столь бережно относится, смотрит на неё снизу-вверх с абсолютным уважением и… нежностью?       — Спасибо, — ответила она, мягко высвобождая руку, — Если бы не ты, я бы уже искупалась в этой… помоине. Он улыбнулся, покраснев от комплимента. Они двинулись дальше по мощённой дорожке, усыпанной кое-где остатками трапезы и вчерашних празднеств. В Эовин рождалось любопытное ощущение, будто этот молодой хоббит смотрит на неё глазами безмерного восхищения, в то время как все вокруг видят в ней лишь «деву-воительницу» Рохана или «невесту» Арагорна, подобные речи ходили, хоть люд об этом шептался и робко. Мерри же обращался к ней с нежностью и серьёзностью, не пытаясь выказать высокомерия или флирта, а будто почтительное, трепетное поклонение. Что ж, и это было мило.       — Так что, Мерри? — проговорила она, когда они свернули на короткую тропку, ведущую к нижним залам, где хранились припасы. — Вечерняя трапеза уже скоро, но если хочешь, можем поискать что-нибудь перекусить в кухне.       — Да, я бы не отказался, — согласился он, улыбнувшись, и потёр живот. — Всё-таки я… хоббит. Эовин тихо хохотнула, видя, как при этих словах он выпрямился, будто гордясь своей «расой едоков». А его же взгляд бессознательно скользил по её фигуре — ему казалось, что румянец продолжал теплить его щеки. Взрослая женщина, выше него почти вдвое, и такая прекрасная. Он ощущал себя чуть неловко, но не мог скрыть восхищения. Дойдя до дверей кухни, они уже слышали гул и стук посуды — там разгорались дела по подготовке к вечерней трапезе. Запахи бульона, специй и жареного мяса щекотали ноздри. У входа Эовин на миг задержалась, позволив Мерри первым войти. Он прошёл, приподняв брови, и галантно приоткрыл дверцу для неё:       — Прошу, леди, — проговорил он с тем самым деловито-серьёзным тоном, что невольно вызвал у неё тепло в сердце. Эовин улыбнулась и чуть склонила голову:       — Спасибо, Мерри, — прошептала, думая: «Какие у него всё же большие и искренние глаза…». Они вошли в тёплое, залитое светом помещение. Кухонная суета сновала туда-сюда, но увидев племянницу короля в сопровождении маленького, но очень вежливого хоббита, повара и помощники потеснились, чтобы им дать пройти. В запасном уголке они могли рассчитывать на миску супа или что-нибудь покрепче для аппетита. Пока им готовили тарелку с нарезанными сырами и ломтями хлеба, Эовин украдкой поглядывала на Мерри, замечая, как он внимательно старается не задеть никаких разложенных корзинок и при этом не отводит от неё взгляда. Сама она чувствовала прилив симпатии: такая искренность, даже если это немного шутовство с его стороны, грела душу.       — Вот, для вас, миледи, — отвлекающий голос подоспел со стороны поварёнка, который поставил перед ними простенькую тарелку с хлебом и сыром. — Прошу, мистер хоббит, — второй раз повар назвал его с почтением, всё же вспомнив, как эти двое хоббитов вчерашним вечером забавляли народ своими песнями. Мерри, поблагодарив, первым делом всё придвинул к Эовин, подвинул ей миску и взял ломтик для себя, вежливо накладывая, что вызывало в девушке ещё больше внутреннего умиления.       — На здоровье, — прокомментировал он, всё ещё серьёзно, но в его глазах проскользнуло довольство: и хотя мясо ещё не подали, он радовался любой еде. Эовин улыбнулась, ощущая, как внутри разливается непривычное тепло. «Каково это — получить столько искреннего, чистого почитания?» Она привыкла к иному — к любви колкой, как северный ветер. Даже сестра, при всей их близости, любила её остро, пронзительно, словно защищая от мира острыми гранями своей заботы. А это... Это было что-то совершенно новое. В глазах Мерри светилось нечто особенное — то ли нежность, то ли восхищение, она не могла точно определить. Его чувство было подобно мёду — тягучее, обволакивающее, целительное. Оно не требовало ничего взамен, просто окутывало теплом, как мягкое одеяло в зимний вечер. Может быть, думала она, хоббит видел в ней не грозную «Белую даму», а просто человека, достойного такой вот медовой, исцеляющей душу заботы. И это становилось для неё редким утешительным оазисом среди всех тревог — о дяде, брате, сестре, да и собственных запутанных чувствах к Арагорну.       — Приятного нам аппетита, — негромко сказала она, слегка приподняв ломоть сыра, и Мерри улыбнулся в ответ, зажмуриваясь от удовольствия: «Вроде бы совсем простой приём пищи, но как же хорошо...». Так они и занялись короткой трапезой, вместе, в полутени кухни, без лишних взглядов, просто отдыхая от тяжёлого мира, не зная о том, что за стенами дворца назревали большие перемены.

***

Эодред стояла перед массивными дверями тронного зала и не находила в себе мужества войти. Ну, не совсем «не находила» — просто знала: не время. Король был занят разговором с её братом… и им. Уже слишком долго тянулось это молчаливое мучение ожидания, и всё, что она могла — нервно переминаться с ноги на ногу, ломая пальцы в тревоге. Несколько раз кто-то выходил из зала: слуги или молодые стражники, — они беззвучно кивали ей и спешили прочь, не говоря ни слова. От этого гнетущая тишина внутри Эодред сгущалась: «Никто не сообщает ничего. Слишком… — О чём же там речь, какие решения?..» Наконец скрипнули створки, и в проёме показался Эомер, насупленный, будто резко протрезвел от всех этих политических и личных разговоров. Она подалась вперёд, собираясь задать вопрос, но брат лишь коротко кивнул, тут же отвёл взгляд к двери, словно показывая: «Жди». Что, скорее всего, тот, с кем он говорил… Мысль додумывать она не стала, терпения было на нуле, а страх и сомнения душили похлеще любой удавки.       — Ты изде… — начала было она зло, но тут заметила, что из зала вышел следом Боромир. Его взгляд казался потерянным, даже немного ошеломлённым. Воротник рубахи у шеи был влажный от пота, а дышал он чуть сбивчиво, будто пережил сильное эмоциональное потрясение. Эомер не стал задерживаться, лишь мотнул головой Эодред, давая понять, что их разговор будет потом. У неё внутри заныло — если он тоже вышел, значит разговор закончился. И какой итог?! Она медленно подошла к Боромиру, чувствуя, как каждый шаг отдается дрожью во всем теле. Внутри бушевала буря эмоций - еще мгновение, и она либо рухнет под тяжестью переполняющей её тревоги, либо, забыв обо всем на свете, бросится в его объятия, ища защиты и утешения. Но она заставила себя двигаться размеренно и спокойно. Он тоже сделал шаг навстречу, и когда их взгляды встретились, время словно замерло, оставив их наедине друг с другом посреди огромного коридора.       — Ты... — начала она, но слова застряли в пересохшем горле, а сердце колотилось так оглушительно громко, что его стук, казалось, эхом отражался от стен, и она была уверена - Боромир тоже его слышит. Боромир с усилием сглотнул, будто пытаясь пробиться сквозь густую пелену, окутавшую его разум:       — Мы поговорили, — произнес он глухо, словно каждое слово давалось ему с трудом. Она смогла лишь коротко кивнуть, боясь, что голос подведет её:       — И...?       — Если на то будет твоё согласие, и... когда кончится война, мы поженимся, — произнес он с той твердостью. Но в его глазах мелькнуло удивление, словно он сам не до конца верил, что эти слова наконец прозвучали вслух. Эодред застыла, чувствуя, как жар приливает к щекам, окрашивая их румянцем. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда она заговорила:       — А если она не кончится? — голос её звучал тихо, почти шепотом. Она не знала, радоваться ли ей этому мгновению надежды или страшиться его. В мире, где каждый следующий день был под вопросом, даже призрачная возможность будущего казалась почти невероятной. И всё же в её голосе звучала неуверенность, словно им пообещали несбыточное: «Если не будет конца войне, как быть?» Брови Боромира дрогнули, на лице промелькнула тень волнения:       — Для меня нет более иного пути. — Он замолчал, но его взгляд говорил яснее всяких слов: «Я в любом случае буду добиваться этого будущего». Она медленно и глубоко выдохнула, пытаясь осознать всю глубину произнесенных слов, их значимость для их обоих. Её взгляд, словно завороженный, скользил по его лицу, задерживаясь на каждой детали: на влажных прядях волос, прилипших к вискам, на свежих порезах и мелких царапинах, оставшихся после неумелого бритья. Внезапно её охватило почти непреодолимое желание протянуть руку и нежно провести пальцами по этим следам, будто своим прикосновением она могла исцелить каждую ранку, стереть каждый шрам. Он же чувствовал, как её глаза жадно всматриваются в него, словно пытаясь прочесть в каждой черте его лица ответы на все невысказанные вопросы. Её взгляд скользил по его чертам с такой пристальностью, что у него перехватывало дыхание. Ему безумно хотелось просто взять её за руку, прижать к своей груди, чтобы она могла почувствовать, как гулко бьётся его сердце. Сейчас она излучала какую-то особую мягкость - её привычная колкость растаяла, уступив место трепетной тревоге.       — Твои волосы вьются, — выдавил он неловко, делая полшага ближе, не в силах отвести взгляд от смоляных прядей, обрамляющих её лицо. В горле стоял ком, и каждое слово давалось с трудом, будто он забыл, как правильно складывать их в предложения. Эодред сначала непонимающе моргнула, словно его слова вывели её из глубокой задумчивости, а потом медленно провела рукой по волосам, и этот простой жест показался ему невероятно грациозным:       — О, это… от ленточек после пира… — пояснила она тихо, и в её голосе промелькнули нотки смущения. — А ты… побрился, — проговорила она, и её взгляд с нежным беспокойством остановился на свежих царапинах и едва заметных следах щетины, что остались от его прежней бороды. Она подняла руку и осторожно, почти благоговейно коснулась его щеки, словно боясь причинить боль. Боромир вздрогнул всем телом, невольно закрыв на мгновение глаза: её ласковое прикосновение обжигало кожу, посылая волны тепла по всему телу, будто пламя костра в холодную ночь.       — Болит? — выдохнула она с искренним беспокойством, заметив, как порезы слегка покраснели под её прикосновением. Он хотел соврать, сказать "нет", чтобы не тревожить её, но честность взяла верх:       — Немного, — пробормотал он, непроизвольно склоняя лицо ближе к её тёплой ладони, словно стремясь продлить это драгоценное прикосновение. Его сердце колотилось так сильно, как перед самым решающим боем в его жизни, и он был уверен, что она может почувствовать эту дрожь через кончики пальцев. Эодред, казалось, удивляя даже саму себя, медленно приподнялась на цыпочки и с невероятной нежностью поцеловала этот порез, словно пыталась исцелить его своим прикосновением. Лёгкое касание губ было тёплым и почти невесомым, как прикосновение крыла бабочки. Боромир замер, словно громом поражённый, всё его существо сконцентрировалось на этой единственной точке соприкосновения. Внутри него бушевал настоящий ураган чувств — руки сами тянулись обнять её, прижать к себе, защитить от всего мира. Но он остался недвижим, боясь даже вздохом нарушить этот драгоценный момент, будто случайное движение могло развеять его как утренний туман. Она медленно опустилась на пятки, встречаясь с ним взглядом. В её глазах читалось удивление от собственной смелости — привычная уверенность сменилась трогательной растерянностью. Может быть, всему виной был недавний страх ожидания, когда она металась перед дверями, не зная, чем закончится разговор с отцом, а может, это было что-то совершенно новое, доселе неизведанное чувство.       — Это поможет? — прошептала она хрипловатым от волнения голосом, словно сама не до конца осознавая всю интимность момента, который только что создала между ними. В её шёпоте слышалась забота, смешанная с лёгким трепетом неуверенности. Он выдавил горьковатую улыбку, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на нежность:       — Вряд ли, — сказал он вполголоса, чувствуя, как от её близости перехватывает дыхание. — Но мне нравится думать, что да. Твоё прикосновение делает боль незначительной. Она чуть-чуть улыбнулась, на губах ещё дрожал отблеск смятения, а щёки едва заметно порозовели. В её глазах читалась уязвимость, которую она никогда прежде не позволяла себе показывать: «Что теперь? Я ведь... вручила себя в твои руки, открыла то, что прежде скрывала».       — Ты странный, сын Гондора, — прошептала она с нотками нежности в голосе, но не отстранилась. Пальцы её всё ещё ощущали его щетину, словно не в силах оторваться от этого простого, но такого значимого прикосновения. Боромир сглотнул, чувствуя как пульс гремит в ушах, а сердце готово выпрыгнуть из груди:       — Ты тоже, — признался он тихо, с восхищением глядя в её глаза, и медленно, давая ей время отстраниться, если она того пожелает, потянулся к её губам. Они были одни в этом тихом коридоре, где каждая доска, каждый гобелен, казались, хранили древние тайны: Эомер уже растворился в лабиринтах дворца, ни единого слуги не было поблизости, а время, словно замедлив свой бег, подарило им драгоценные мгновения уединения. Эодред стояла перед ним, как воплощение доверия и решимости – в её взгляде не было и тени страха, губы были приоткрыты в немом ожидании, а всё её существо излучало готовность принять то, что должно было произойти. И он поцеловал её, вкладывая в этот поцелуй всю накопившуюся нежность и страсть, что была сильнее и глубже их первого, неуверенного соприкосновения накануне. То, что вчера было робким прикосновением, сегодня превратилось в пламя – пусть в нём ещё чувствовалась неопытность, но желание было острее и ярче. Он больше не страшился её отпора, не боялся быть отвергнутым: всё-таки теперь она была его обещанным будущим, светом после долгой тьмы войны. Она ответила на его порыв с неожиданной страстью – её руки, ещё мгновение назад дрожавшие от волнения, уверенно обвили его шею, сжимая сильнее, чем он мог представить. Её пальцы оставляли горячие следы на его коже, а губы встречали его с той же жаждой, что переполняла его самого. В ней не было ни капли покорности – каждое движение, каждый вздох был полон вызова и силы, от чего его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Время, казалось, застыло в этом упоительном мгновении – каждая секунда растягивалась в вечность, наполненная трепетом и нежностью их близости. Когда наконец Эодред прервала поцелуй, её грудь часто вздымалась от прерывистого дыхания, а в глазах плескался жидкий огонь, смешанный с искрами нежности и озорства.       — Кажется, ты уже не боишься пчёл, — прошептала она с лёгкой улыбкой, вспоминая свою прежнюю насмешку о том, как он "боится" быть ужаленным, хотя так жадно стремится к «мёду». В её голосе звучала та же игривость, что и раньше, но теперь к ней примешивалась особая мягкость.       — Ты жалишь не так сильно, как я думал, — ответил он с нежной усмешкой, всё ещё пытаясь восстановить сбившееся дыхание. В его глазах светилось тёплое восхищение. Она тихонько рассмеялась, собираясь ответить какой-то очередной колкостью, но внезапно тишину нарушил громкий голос, эхом разнёсшийся по коридорам замка:       — Леди Эодред! — В этом возгласе явно слышалась срочность – мог быть слуга, спешащий с важным поручением, или кто-то из отряда с неотложным делом. Она мгновенно отстранилась, словно пробуждаясь от сладкого сна, её руки соскользнули с его шеи, а дыхание постепенно выравнивалось. Боромир тоже сделал шаг назад, пытаясь придать своему лицу более сдержанное выражение, хотя румянец всё ещё горел на его щеках. Оба повернулись в сторону голоса, прекрасно понимая: в этих стенах крик означал что-то действительно важное.       — Мне пора, — произнесла Эодред чуть дрогнувшим голосом, бросая на него взгляд, в котором читалась целая буря эмоций: сожаление, нежность и тревога. «Надо уходить, нас могут застать…». Он медленно кивнул, прекрасно осознавая неуместность продолжения их встречи в этот момент. Но его взгляд всё ещё пылал тем же неугасимым огнём, что разгорелся во время их поцелуя. Она, сделав два шага назад, ещё раз посмотрела на него, будто говоря «прости, что заканчиваю так резко», а потом развернулась и пошла по коридору. Он пытался удержать её пальцами, но решился лишь сжать воздух. Тихие шаги стихли, эхо разлетелось по деревянным сводам. Боромир выдохнул, проводя рукой по волосам. Губы горели от отголоска её поцелуя, и вся усталость, вся тревога разговора с Теоденом куда-то на миг исчезла. «Пусть жалят пчёлы, если мёд так сладок», — подумал он невесомо, упершись плечом о стену и прикрывая глаза, радуясь, что, хотя бы одно в его будущих планах обрело ясность: Она хочет его так же, как он её.

***

Теоден сидел на троне, устало подперев щёку ладонью и опираясь локтем на подлокотник. Тяжёлые мысли одолевали его после насыщенных событий последних дней: изнурительное путешествие из Изенгарда по размытым дорогам, затянувшийся до глубокой ночи пир с бесконечными тостами и песнями, бессонная ночь в раздумьях, а теперь ещё этот непростой разговор с гондорцем, который, казалось, был готов увезти его дочь прямиком в жерло войны, в самое пекло битвы за Минас Тирит. Он дал Боромиру возможность высказать все свои намерения и чувства, выслушал каждое слово с королевским терпением, но пока воздержался от окончательного ответа. Слишком серьёзным было это решение — отпустить своё дитя, последнего оставшегося ребёнка, туда, где тень Мордора с каждым днём становилась всё длиннее и чернее. «Кровь прилила к другим местам, а в голове у него… пустовато, — мысленно проворчал король, морщась от тягостных раздумий. — Хочет сватовства и женитьбы, ну-ну… А мне теперь что — отдать дочь под бок Саурону?!» Боромир покинул тронный зал всего несколько минут назад — бледный как полотно, с промокшим от волнения воротником, пытаясь сохранять достоинство, но выдавая себя прерывистым дыханием. Король видел насквозь эту попытку казаться невозмутимым — напряжённые жилы на шее гондорца выдавали бурю эмоций внутри молодого воина. А за дверями, Теоден знал наверняка, металась его дочь, терзаясь неизвестностью и ожиданием. От его внимательного взгляда ничто не укрылось за эти дни. Они, должно быть, считали его выжившим из ума стариком, неспособным замечать очевидное. Но его глаза оставались острыми: он видел, как постепенно менялся взгляд Боромира при виде Эодред — задолго до того, как они сами осознали природу своих чувств. Замечал, какими глазами провожала Эовин наследника Исильдура, храня в сердце свою тайну. Предчувствовал, что на пиру должно произойти нечто важное. Поэтому ни весть о поцелуе, ни последующая сцена в конюшне не стали для него неожиданностью. Что до ночного происшествия в конюшне, Теоден мог лишь горько усмехнуться. Несмотря на годы, он прекрасно помнил пылкость молодости и мог безошибочно определить следы уединённых грёз по влажным пятнам на одежде, да и по виду в целом. Очевидно было, что разум гондорца затуманен желанием, а не здравым смыслом. И сейчас, Теоден не сомневался, его дочь стояла за дверями, изнывая от тревожного ожидания. В глубине души его даже забавляло, как он мог использовать своё всеведение для маленьких уроков — пусть знают, что от отцовского ока ничто не укроется. После минутного размышления он обратился к слуге, который уже готовился отправиться на поиски Эодред:       — Нет, нет, просто позови громче, — произнёс он вполголоса, с едва заметной усмешкой, — она наверняка совсем рядом. Слуга, хоть и с явным недоумением на лице, исполнил приказ. Теоден застыл в ожидании: вот-вот она появится на пороге. И всё же его сердце сжималось от горькой тоски — почему судьба уготовила такое испытание именно сейчас, когда тьма сгущается над миром. Взгляд короля упал на медальон в его руке: Старинная рельефная подвеска из потускневшего золота покоилась в его ладони, словно живой свидетель минувших времён — её искорёженные края хранили память о жестокой битве, а в самом центре, будто немой укор прошлому, застыл почерневший осколок вражеской стрелы. Медальон был настоящей летописью: одна сторона украшена витиеватыми золотыми узорами, складывающимися в древние руны, а другая испещрена глубокими шрамами-царапинами и усеяна тёмными пятнышками — следами давно запёкшейся крови, которые, казалось, намеренно оставили нетронутыми, как напоминание о пережитом. Теоден тяжко вздохнул, погружаясь в пучину горьких воспоминаний. Даже на пиру он не смог досидеть до конца, когда появились танцовщицы. Несмотря на то, что он прекрасно понимал решение Эодред пригласить жриц — и даже позже распорядился отправить им щедрое вознаграждение — созерцать полуобнажённых девушек оказалось невыносимо болезненным испытанием. Их присутствие безжалостно воскрешало в памяти те тёмные дни много лет назад, когда, раздавленный горем после утраты жены, он искал забвения в домах удовольствий. В одну из таких ночей, когда разум затуманился от хмеля и отчаяния, он подарил точно такой же медальон некой женщине — тогда ещё целый и нетронутый, без следов крови и этого зловещего осколка орочьей стрелы в центре. Возможно, просто потому что золото было единственной ценностью, оставшейся при нём, а может... может быть, в той незнакомке действительно было что-то неуловимо особенное. Теперь память сохранила лишь размытые образы той ночи: развевающиеся тёмные волосы, призрачный силуэт в серебристом лунном свете, мелодичный тихий смех, эхом отдающийся в воспоминаниях. И вот теперь, спустя столько лет, открылась горькая правда — та женщина оказалась матерью Эодред... Хотя черты её лица давно стёрлись из памяти — она была лишь одной из многих безымянных утешительниц короля — но каждый раз, глядя на дочь, он невольно ловил какие-то неуловимые отголоски той далёкой ночи. В такие моменты реальность и воображение сплетались в причудливый узор: он уже не мог с уверенностью сказать, действительно ли тот характерный поворот головы, та особенная улыбка принадлежали её матери, или же это его измученный разум, пытаясь заполнить пустоты памяти, создавал новые образы, проецируя их на повзрослевшую дочь. Эти призрачные тени прошлого, будь они реальными или рождёнными воображением, неизменно отзывались в его сердце мучительным стыдом и раскаянием. Дверь медленно приоткрылась, впуская Эодред. Её глаза, широко раскрывшиеся при виде отца с памятным медальоном в руке, выдавали целую бурю эмоций, но она лишь молча приблизилась к трону. Внешне она казалась необычайно сдержанной, даже покорной — слишком покорной для той, кого знали близкие. Те, кто действительно понимал её натуру, безошибочно угадывали: под этой показной смиренностью всё ещё пылал тот самый неукротимый дух, за который покойный Теодред, посмеиваясь, прозвал сестру "дикаркой". Однако сейчас, вопреки своему обыкновению, она хранила удивительно долгое молчание, словно собираясь с мыслями или примеряла более выгодный образ стремясь переломить ситуацию в свою сторону.       — Мне нужно рассказать тебе, как завершилась наша беседа с гондорцем? — медленно произнёс Теоден, внимательно изучая лицо дочери своим проницательным взглядом, — или он уже успел поделиться всеми подробностями? Эодред судорожно сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле:       — Я... — попыталась начать она, но Теоден, заметив её явное замешательство, позволил себе горькую усмешку. Вчера он сам велел гондорцу побриться, и теперь эта предусмотрительность оказалась как нельзя кстати — следы на коже дочери стали безошибочным доказательством их близости. Можно не гадать о правдивости слухов и не пытать слуг расспрашивая о "поведении" дочери. Ну по крайней мере, пока не отрастет борода у гондорца. А учитывая принадлежность, пусть и косвенную, к роду дунэдайн, это займет немало времени.       — Что там "я". — Он тяжело вздохнул и медленно протянул руку к её лицу, бережно касаясь щеки. — Знаешь ли, щетина оставляет весьма характерные следы на нежной девичьей коже. В отличие от окладистой бороды, — его палец осторожно скользнул по едва заметным красноватым следам раздражения, которые предательски проступали в косых лучах света. Эодред мгновенно залилась краской от столь неожиданного разоблачения, инстинктивно отстраняясь:       — Мы... — начала она, пытаясь найти слова для оправдания. Теоден нахмурился, сводя брови:       — "Всего лишь поцелуй" — так ты уверяла меня этим утром? Еще один. Похоже, понятие "официального ухаживания" существенно изменилось со времён моей молодости. В глазах девушки вспыхнула целая буря эмоций — гнев смешался со смущением и затаённой горечью.       — Вы же сами загнали нас в угол, — прошипела она, чувствуя, как предательский ком встаёт в горле, — зачем давать благословение на брак, если обставлять его такими жестокими условиями? Король откинулся на спинку трона, задумчиво сводя брови:       — Все смертные уязвимы, дочь моя, особенно мужи, особенно на войне, — произнёс он с неожиданной резкостью. — Ты и впрямь веришь, что некий "дух Рохана" будет вечно хранить его от острых стрел и разящих мечей? — Он снова повертел в руках медальон, тот самый, что если верить словам Боромира, спас его жизнь на Амон Хен. — А если вдруг...       — Неужели вы... — Эодред резко вскинула голову, — неужели вы полагаете, что я не понимаю всей опасности?!       — Я полагаю, — громко перебил её Теоден, — что твой гондорец сейчас слишком юн и пылок, а страсть совершенно затуманила его рассудок! Эодред стиснула кулаки, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу гнев:       — Говорите что угодно, отец, но...       — Ты, кажется, забываешь, с кем разговариваешь! — в его голосе зазвенела отцовская строгость, подкреплённая тяжёлым, испытующим взглядом. Эодред сжала кулаки ещё сильнее, борясь с жгучим желанием выкрикнуть: «Как вы смеете?!» Но глубоко внутри она понимала — перед ней не просто отец, но и король.       — Чего вы хотите, отец? Теоден, не выпуская из рук медальон, слегка подался вперёд:       — Мне нужно знать лишь одно: действительно ли люб тебе сын Наместника, или это всего лишь мимолётное увлечение? Отвечай честно, от всего сердца, иначе я отправлю его обратно в Гондор с пустыми руками. — Его голос приобрёл тяжёлый, почти зловещий оттенок. Она молча кивнула, не находя нужных слов для ответа. Тяжесть заданного вопроса словно придавила её к земле. Теоден видел её замешательство и продолжил говорить — тихо, но с непреклонной твёрдостью:       — Подумай хорошенько, Эодред: там, в Гондоре, при их чопорном дворе, ты не сможешь смыть это клеймо. Твоё происхождение — для них это не просто пятно на репутации. Вспомни, как даже здесь ядовитые слухи отравляли твою жизнь. Там будет во сто крат тяжелее, и хотя он постарается защитить тебя, ему самому придётся несладко. Ты действительно готова к такому испытанию? Она закрыла глаза, погружаясь в воспоминания. Жизнь здесь, в Рохане, никогда не была простой, но всё же это её родная земля. Теперь она даже заслужила титул «Леди Света», и героические сказания начали перевешивать злые сплетни. Она внимательно всматривалась в лицо отца, пытаясь понять его истинные намерения — хочет ли он действительно уберечь её или просто пытается удержать подле себя.       — Что же вы предлагаете, отец? — спросила она охрипшим от волнения голосом. — Какой у меня есть выбор? Он обещает мне дом, семью... говорит о любви. Что ждёт меня здесь взамен? Теоден нахмурился, приподнимая брови:       — Здесь у тебя есть Рохан — родные поля, знакомые люди, привычная жизнь. Ты могла бы стать супругой одного из лордов Вестфольда, где никто не посмеет шептаться о твоей матери — там её ремесло считается не просто законным, а даже уважаемым. В тех краях есть места для подобных занятий, и никто не станет плевать вслед, как это сделают в Гондоре... — Он глубоко вздохнул, стараясь смягчить тон своего голоса: — Я просто не хочу видеть, как тебя терзают чужие злые языки. Эодред бессильно опустила взгляд. Она знала — в его словах горькая правда. Слишком хорошо помнила, как больно ранили едкие слова тех, кто называл её «дочерью продажной женщины». Даже могущественный Теоден не смог полностью оградить её от этой боли. Что уж говорить о дворе Денетора и его окружении...       — Эодред... — тихо позвал король, протягивая руку, чтобы коснуться её руки. В его жесте всё ещё чувствовалась настойчивость, но уже не было прежней суровости. Перед глазами у неё мелькали образы: Её, в Рохане, где и так не всё гладко, но меньше осуждений. Или он, Боромир, готовый бороться против семьи, двора, и жгучей войны. К чему это приведёт? Она стиснула зубы, чуть качнув головой, но молча выслушивая отца. Возможно, так и не проронив ни слова, она должна сделать выбор — но… вдруг у неё перед глазами всплыл образ недавнего поцелуя, тёплых рук Боромира, его решимости. И это перевешивало все остальные страхи.       — А что же истинные чувства? — тихо спросила она, не в силах встретиться с его взглядом. — Вы предлагаете вестфольдского лорда, который даст мне положение в обществе, крышу над головой, но... разве может быть счастливым брак без любви? Король медленно искривил губы в горькой усмешке:       — Я не властен над сердцами людей, — проговорил он с тяжестью в голосе. — Даже над сердцами собственных детей... — он опустил взгляд, словно груз этого разговора стал непосильным для его плеч. Эодред сглотнула ком в горле, едва заметно кивая:       — В таком случае, я отказываюсь от брака с вестфольдским лордом, — произнесла она тихо, но в её голосе звенела несгибаемая решимость. — Пусть люди шепчутся за моей спиной, пусть клеймят меня позорными словами — моё сердце принадлежит только ему. Теоден издал глубокий, протяжный вздох, и его плечи поникли, словно под невидимой тяжестью:       — Что ж, ты знаешь мои условия, как и он, — произнёс он с нотой окончательности в голосе.       — Дождаться окончания войны, — эхом отозвалась она, и её голос дрогнул от волнения. — И лишь потом... — она прикусила губу, не в силах произнести вслух то, что было очевидно: её неизбежное расставание с родными степями. Король помедлил, прежде чем молча кивнуть. Затем он неторопливо поднялся с трона и приблизился к дочери, бережно приподнимая её подбородок кончиками пальцев, заставляя встретиться с ним взглядом.       — А до тех пор, — проговорил он негромко, но твёрдо, — твоё место здесь, в Рохане. Глаза Эодред широко распахнулись от внезапного осознания:       — А что... что будет с ним? — спросила она дрожащим голосом, страшась услышать ответ, который мог разрушить все её надежды.       — Он волен остаться, — ответил Теоден с горькой усмешкой, и в его глазах промелькнула тень понимания. — Если только сам не решит уехать. А если всё же уедет... — он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, — ...я не стану его осуждать. Ведь долг перед родной землей священен, на то она и война. Ваша помолвка останется в силе, что бы ни случилось. Но ты, дитя моё, — его пальцы чуть крепче сжали её подбородок, и в голосе зазвучала отеческая забота, — останешься в Рохане и будешь ждать своего жениха, как подобает благородной леди. А ежели он падет или не вернется, — добавил он мягче, и в его словах послышалась глубокая печаль, — я освобожу тебя от данной ему клятвы, чтобы ты могла жить дальше, а не влачить свои дни в бесконечном горе.       — Но так нельзя... — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.       — Я все же не только твой отец, но и король, — произнёс он с твёрдостью в голосе. — У меня есть некие привилегии, и я должен думать не только о счастье своей дочери, но и о её будущем.       — Они не понадобятся... — возразила она с отчаянной уверенностью.       — Искренне на это надеюсь, — ответил Теоден, и его лицо смягчилось. — Я не желаю ни ему, ни тебе, дитя моё, такой участи. Но решение должно быть принято сейчас, и я надеюсь, что ты понимаешь всю его важность не только для себя, но и для всего нашего народа. Эодред почувствовала, как всё внутри сжимается от понимания отцовского решения. Она осознавала: это окончательный вердикт. Боромир может остаться рядом, если готов принять все испытания. Если же он выберет возвращение в Гондор для защиты своих земель — это его право, но их помолвка сохранится. Однако терзающий душу вопрос оставался: вернётся ли он? А она... она будет вынуждена остаться здесь, не в силах последовать за ним. Отец даже был готов разорвать помолвку, несмотря на то, что это могло бы осложнить отношения с соседним королевством, если Боромир... От одной мысли об этом сердце сжималось от боли. Теоден на мгновение стиснул медальон в ладони, погружаясь в воспоминания о своей собственной неожиданной связи с её матерью. Его взгляд затуманился, словно старые раны вновь начали кровоточить. Эодред заметила эту перемену, но понимала: сейчас не время бередить прошлое — это принесёт лишь новую боль.       — Иди, — хрипло произнёс он, отпуская её подбородок. — Мне нужно побыть наедине с собой. Эодред молча склонила голову, сделав короткий реверанс. Движение получилось чуть угловатым — слишком много эмоций внутри. Она развернулась и зашагала к выходу. Спиной чувствовала, как отец снова опустился на трон, поддерживая голову рукой, как от тяжести сомнений и угрызений. На миг она остановилась, у двери, обернулась — и увидела, как он, прикрыв глаза, всё ещё сжимает медальон в пальцах. Лицо у него было усталым, прорезанным угрюмым смирением. Тихо закрыв за собой тяжёлую створку, Эодред вышла в коридор. Внутри билось тревожное осознание: полупобеда, полупоражение. Отец не запретил окончательно брак с гондорцем — но и не пустил её с ним, поставил условие: Ждите, пока кончится война. И если Гондор падёт… или сам Боромир не выживет? “Я останусь здесь, а он… будет рисковать жизнью, дабы вернуться.” Сердце её сжалось от боли. Но вместе с тем вспыхнуло тихой радостью: король всё же дал добро, пусть и с тяжёлой оговоркой. Значит, любовь их не пресёк на корню. Остановившись на миг у перил, она вздохнула и посмотрела в окно: солнце стояло высоко, слуги сновали вниз по двору, а где-то там Боромир, наверное, уже ждёт её слов или хотя бы взгляда. Скорее бы его найти, отогнать холодный страх, прижаться к нему в коротком поцелуе. Ей нужно было ощутить, что не всё потеряно. Что шанс на их будущее есть, пусть и зависящее от исхода беспощадной войны… Она глубоко вдохнула и двинулась вниз по каменным ступеням, понимая: с этой минуты вся её жизнь будет одним долгим ожиданием конца войны — и его возвращения, если он решится уйти. А пока… надо надеяться, что тьма не поглотит их стремления, и что сын Наместника оправдает свою пылкую решимость.