Честь и Желание

Пиппин лежал на животе, раскинув ноги, на широкой шкуре в мужских покоях — там находились всего несколько человек: Арагорн да Гэндальф. Они негромко говорили о делах «Братства» и судьбе Фродо, и хоббит какое-то время внимательно их слушал. Насколько хватало интереса и терпения.       — Нет вестей от Фродо? — осторожно спросил Арагорн, устало проведя рукой по волосам.       — Ни слова, — ответил Гэндальф с тихим вздохом. — Пока ничего.       — Но время есть. С каждым днём Фродо приближается к Мордору… — добавил Арагорн, чуть сжав губы.       — И мы не знаем точно, где он, — хмуро подытожил маг, — но сердце подсказывает: он ещё жив. Хоббит вздрогнул, услышав что маг уверен в жизни Фродо. Этого, в принципе, было достаточно, чтобы Пиппин вновь погрузился в свою счастливую полудрёму — ведь «Фродо жив», значит, надежда есть. И раз это сказал Гэндальф, то сомневаться не приходится. Пиппин снова упёр подбородок в ладонь, локтём опираясь на ворс шкуры, и сощурился, разглядывая аппетитный «полдник» на подносе: смородиновый пирог, по виду, с вареньем — свежих ягод сейчас не достать и маленький кувшин с тёплым козьим молоком. Лин принесла это специально для хоббитов. Молодая служанка также добавила два небольших льняных платочка, с простенькими узорами. По словам Лин, эти платочки вышивали их благородные дамы — и у Пиппина внутри всё трепетало от одной мысли о том, что «его принцесса» — как он называл в голове Эодред — трудилась над стежками. Он аккуратно провёл пальцем по швам, любуясь, как вышитый незамысловатый орнамент превращается для него в нечто бесконечно драгоценное. Казалось, он даже слышал, как принцесса склонилась над тканью и думала о нём и Мерри, высчитывая каждую петельку. Едва ли это соответствовало правде, но Пиппин грезил именно так. Погружённый в мечтания, он не слышал дальнейших переговоров Арагорна и Гэндальфа про Мордор и войско Саурона. Лишь спустя время понял, что в комнате вдруг стало тише и что над ним склонилась какая-то фигура, коснувшись его лба пальцами.       — Ох! — Пиппин дёрнулся и приподнял голову, моргая. Рядом стояли Гэндальф с Арагорном, они насмешливо переглядывались, а позади Мерри хитро ухмылялся. Но самое неожиданное: руку к его лбу тянул Боромир, в чьих волосах застряли остатки сухой листвы или соломы — будто он копался в пыли.       — Вроде не горячий, — Боромир убрал руку и глянул на Мерри, приподняв бровь. — Не похоже, что болен… Мерри отмахнулся:       — Хм, что странно, — прищурившись, поддел он, — учитывая, КАК тихо он себя ведёт. Да и задумчивый такой… — тут он бросил на Пиппина насмешливый взгляд. — Что случилось, пока нас не было? Я-то был занят — тренировался, знаете ли. Пиппин закашлялся, отодвигая грязноватую ладонь Боромира:       — Да ничего! Я не болен… — пробормотал он, глядя на то, как чёрные соринки осыпаются с пальцев гондорца. — Просто… думал о важном.       — О «принцессах», не иначе, — будто невзначай заметил Боромир с полуусмешкой, перехватывая взгляд Пиппина.       — Ч-т-что?! — Пиппин чуть не поперхнулся. Он даже не вспомнил, как, возвращаясь из Изенгарда, сам выспрашивал у гондорца подробности о «некоей роханке», ради которой тот задержался, и при этом … нечаянно проболтался о своей любви к романтическим сказаниям. Мерри уставился на него, чуть приподняв брови:       — Какая принцесса, Пип?       — Да нет, — залепетал Пиппин, махая руками, — всё не то, я… — он бросил взгляд на старших — Арагорна и Гэндальфа, которые явно сочли происходящее забавным и уже переключились в полушутливое любопытство. Боромир сдержанно улыбнулся, качнув головой: — Ладно, давайте оставим хоббитские тайны хоббитам, — негромко сказал он, видя, как лицо Пиппина заливается краской. — Если он не болен, то мы спокойно можем… — он взглянул на пирог, чуть облизнув губы в шутку, — … отведать что-нибудь? Пиппин поспешно прижал платочек, к груди, при этом бросил на Мерри красноречивый взгляд, мол, «не обсуждай это». Тот лишь насмешливо сморщил нос, но промолчал. Гэндальф, слегка повеселев от разряженной атмосферы, хлопнул себя по коленям:       — Ну, раз всё тут ясно, продолжим разговор о планах: нам нужно быть готовыми к сообщениям из Гондора и… — он призвал Арагорна к разговору о положении войск. Покой в комнате восстановился. Арагорн снова рассказывал что-то про тропы к Минас-Тириту, Гэндальф — про слухи о движениях врага. Мерри ещё раз подмигнул Пиппину: «Позже всё объяснишь». А сам хоббит, слегка пунцовый, сел на пол, подвинув поднос с пирогом ближе. Разговор старших продолжался, но сердце Пиппина стучало от одной мысли: «Боромир угадал… он понял о «принцессе»? Или как?» Ведь сам Пиппин уже был в плену собственных романтических фантазий про Эодред, бормоча под нос «принцесса» в полудрёме своих грез. Боромир время от времени вставлял фразы в разговор мага и Странника, но заметно менее охотно, чем раньше. Раньше он часто говорил о доме, но теперь при упоминании Гондора лишь напрягался и отстранялся. Вместо разговоров он сосредоточился на очистке рук от грязи тряпкой, словно пытаясь избавиться и от тяжёлых мыслей. Пока Гэндальф с Арагорном обсуждали передвижения врага, он молча придвинул медный таз, чтобы отмыть руки, запачканные по локоть, и стряхивал пыль с сапог, вздрагивая при каждом упоминании родной земли. Пиппин, с любопытством выгнув брови, смотря на эту странную картину, прожевал последний кусок пирога и встал, мигом струсив с штанов крошки. Когда Пиппин подошёл ближе, он увидел, как Боромир осторожно льёт воду на одну руку, стараясь не расплескать. Мутные ручейки стекали в таз, окрашиваясь в тёмный оттенок — то ли древесная пыль, то ли какие-то ошмётки травы. Поставив кувшин на пол гондорец потер ладони, из которых обрывками осыпались тёмные волокна и стружки.       — Ты что, в сарае лазил? — негромко и весело поинтересовался Пиппин, облокотившись о ближайшую балку. — Или… подрался с кем? Боромир фыркнул, взяв тряпку и смочив ее водой, чтобы оттереть оставшуюся грязь:       — Исполнял приказ короля, — отозвался он уклончиво. Пиппин приподнял брови и двинулся ближе:       — Приказ короля? Что за приказ? Гондорец не сразу ответил, сосредоточенно намыливая ладонь. Вода в тазу становилась всё более тёмной. Наконец, покосившись на хоббита, он нехотя добавил:       — Ну… Король просит… — проговорил, нахмурив брови. — Амулет, знаешь, как фигурка.       — Из дерева? — Пиппин заулыбался, припоминая. — Ты же про фигурки, что ты вырезал, когда мы ещё только вышли из Ривенделла? — Всплыли приятные воспоминания, как по пути Боромир им смастерил пару маленьких игрушек: Мерри, кажется, достался медведь, а самому Пиппину — лань. — Я помню! А что ему нужна за фигурка? Может Олифант? — добавил он с энтузиазмом, — Ты можешь вырезать олифанта, как в легендах?       — Олифанты — не сказка, а реальность, — отрезал Боромир устало. — Полей мне на руки, будь другом. Пиппин, оживлённо кивнув, схватил кувшин и аккуратно полил воду на ладони Боромира. Тот тщательно тёр жёсткой тряпочкой между пальцами, пока грязная взвесь осыпалась вниз. Царапины, оставшиеся на коже, явно были свежие — следы от тесной работы с деревом или сучьями.       — Значит, король хочет, чтобы ты сделал фигурку, — подытожил Пиппин. — Это не то «исправить», которое я случайно слышал? — Он смутился, осознав, что выдал, будто подслушивал их аудиенцию, но упрямо не отводил взгляда. Боромир чуть улыбнулся:       — Хоббитские уши, — выдохнул он, — видно и впрямь славятся чуткостью. — Пиппин тут же смутившись ещё сильнее, заалел.       — Спасибо тебе, дружочек, за тот медальон, — продолжил гондорец, стряхнув воду и наклоняясь ближе. — Отчасти он помог… Веру в знаки предков здесь уважают. Без него было прям совсем худо… Потом он приподнялся и вытер руки и слегка поворошил волосы, из которых осыпалась древесная пыль:       — А что касается «исправить» — не всё можно вернуть в прежний вид. Проще вырезать новую фигурку… — он отвёл взгляд.       — Новую? — Пиппин нахмурился. — Лошадь, наверное? — ухмыльнулся Пипин и убедившись что Боромир кивнул добавил — Ох, как символично. — Он заметил, что на шкуре, где лежали пожитки Боромира, валялось и небольшое полено, вполне пригодное для резьбы.       — Воот. — Пиппин заёрзал, будто всё понял, хотя вряд ли. — Ну и почему же ты весь исмазался? — показал он на колючие опилки, осыпавшиеся с волос гондорца.       — В степях деревьев не так уж и много, — отозвался он, — пришлось хорошенько пошуршать запасами, ищя подходящее. Пиппин понимающе кивнул, затем приподнял взгляд и спросил:       — Но почему королю вздумалось просить фигурку сейчас? — он моргнул: — Или это личная вещь, связанная с амулетом? Боромир вытер остатки влаги об ткань, потом потянулся к бурдюку с питьевой водой и отхлебнул словно руки получив свою порцию влаги заставили желудок ревновать и требовать удалить жажду:       — Есть некоторые семейные причины у короля, — ответил сдержанно. Пиппин кивнул, хотя весь горел от любопытства вдвойне — и от природной хоббичьей тяги к чужим секретам, и от желания порадовать свою принцессу. Ведь Эодред как бы невзначай расспрашивала его, не слышал ли он чего из разговора гондорца с королём. «Если Боромир не хочет распространяться, — размышлял хоббит, — значит дело и правда важное. А раз важное — Эодред точно захочет об этом узнать». Пиппин взглянул на поднос, где лежал последний кусок пирога. Он знал, что нет лучшего способа расположить к себе собеседника, чем разделить с ним трапезу — уж в этом-то хоббиты были настоящими мастерами. К тому же, после такой работы Боромиру наверняка не помешало бы подкрепиться.       — Ну, главное, что работа есть, — вздохнул хоббит, отступая на шаг. — Слушай, а пирог ещё остался. Не хочешь кусочек? Боромир качнул головой, улыбнувшись вежливо:       — Пока нет, — он провёл рукой по щеке, где торчала короткая щетина, — может, позже. Пойду пройдусь, пока солнце не село. Боромир чуть улыбнулся, благодарно кивнув. Он взял тазик с тёмной водой, подошёл к окну и аккуратно вылил остатки наружу — оставил его на подоконнике сушиться. Затем отправился к месту, где лежали его пожитки и заготовка из дерева, морщась от предстоящих хлопот. Но «приказ короля» — ничем другим не назовёшь: к чему бы это ни вело, он возьмётся за нож и вырежет новую фигурку лошади. Может, такая станет знаком его будущего? Арагорн и Гэндальф продолжали говорить о стратегиях, а Мерри слушал через раз, поглядывая то в окно то на Пиппина. Всё вернулось на круги своя — спокойное затишье перед грозными событиями. И только Боромир, стряхивая остатки древесной пыли с одежды и готовясь к нудному делу, хранил в сердце тайное волнение: разрешит ли новая фигурка «исправить» поломанное и заручиться доверием? И вспоминал, как хоббит передал тот самый медальон… ведь «Принцесса» ждёт, да и её отец уже дал условие.

***

Боромир шёл по замку, толком не зная, куда направляется. Он хотел бы сразу увидеть Эодред, но представления не имел, в каких покоях её сейчас искать. Да в дамскую светлицу зайти нельзя — не то чтобы в его воспитании это было прямо воспрещено, но наверняка смотрелось бы слишком навязчиво. «Как в деревне — шутливо подумал он, — выйду под окно и буду распевать серенаду». Но нет — и так они с Эодред почти на грани дозволенного, благодаря более «вольным» нравам Рохана. В его родном Гондоре такие открытые ласки были бы невероятны: там ведь нередко считали, что помолвленные могут лишь слегка прикасаться к рукам… А здесь он успел её уже поцеловать даже дважды, и при этом их «помолвки» ещё как таковой не было, лишь условно проговорённая договорённость с королём. «Помолвка…» — промелькнуло у него в голове, и сердце сжалось. Теоден сказал, что спросит согласия дочери, прежде чем объявлять о будущем браке. Значит, может, уже спросил? Точно спросил. И теперь он ещё пуще хотел разыскать Эодред, чтобы узнать её ответ. Вечер уже склонялся над Эдорасом, и Боромир решил выйти наружу — воздух там был свежее, чем в душных коридорах. Полузатемнённые залы наводили на него ещё большую тоску. А на улице, под оранжевым закатом, любая мысль о том, что она может отвергнуть его, казалась чуть менее мучительной. Но оказалось, что он не так уж и блуждает в пустую — ноги сами привели его в конюшню, где робкий свет факелов дрожал на брусьях. Внутри пахло сеном и лошадиным потом, смешанным с весенней прохладой. Слишком знакомый запах. И там он её увидел: Эодред, оперевшись на невысокую перегородку стойла, она неспешно расчёсывала гриву своей кобылы Майдис, которая стояла необычно спокойно, лишь изредка переступая копытами. Видимо, вечернее время её убаюкивало. Эодред осторожно проводила гребнем по жёсткой каштановой шерсти, сосредоточенно и размеренно. Но, судя по всему, она слышала его шаги: движения её стали более напряженными, но она не повернулась.       — Ты пришёл, — проговорила она спустя миг, по-прежнему глядя на гриву лошади, будто не решаясь посмотреть на него.       — Ты знала, что я приду? — отозвался он, останавливаясь рядом. Эодред вздохнула, на миг замерла, а потом всё же медленно повернулась к нему лицом. Её глаза смотрели внимательно, ни капли не пряча напряжения.       — Ты сказал королю, — напомнила она, — что хочешь увезти меня в Гондор, жениться на мне.       — Сказал, — подтвердил он. Голос звучал спокойно, хотя внутри всё пронзило волнением.       — Что теперь? — её зрачки расширились, взгляд выдавал целую бурю мыслей. Боромир подался вперёд на шаг:       — Теперь я жду, что ты скажешь, — произнёс он негромко, дав ей понять, что окончательное решение за ней. Она чуть прищурилась, но не отступила, размышляя. Кажется в ней тоже бурлило то еще варево чувств — король уже дал условие — «до конца войны». Но все же у Боромира положение было более волнительным, для него было ещё неизвестно, согласилась ли Эодред с этим условием или нет. Наконец, спустя долгие секунды, она выдохнула:       — Ты не спросил меня, прежде чем пошёл к нему, — её голос звучал укоризненно.       — Я сказал, что готов просить твоей руки. — Боромир покачал головой — А то, что тебе придётся покинуть родные степи… жёны следуют за мужьями. Её губы искривились в усмешке, и в глубине взгляда вспыхнула ирония:       — Наглец ты, Боромир из Гондора.       — Возможно, — признал он, при этом не отводя взгляда. — Но я здесь. И ты тоже. Эодред молчала, медленно опустив гребень, крепче сжав пальцы на гриве. Он видел, как под подбородком у неё сомкнулись мышцы, когда она сглотнула. И вдруг она заговорила:       — Ты и правда этого хочешь? — её голос звучал тише, чем ожидалось. Он ответил без промедления:       — Если бы не хотел — не стоял бы здесь. Она чуть прикусила губу, взгляд скользнул в сторону, растерянный, а затем вернулся к нему:       — А если я скажу «нет»? — спросила она, опустив веки. Боромир напрягся, но не выдал волнения:       — Тогда я уйду, — сказал он. Голос ровный, почти отрешённый.       — И всё? — её голова наклонилась, изучая его реакцию. Он повёл плечами, будто легкомысленно:       — Всё, кроме того, что мне будет жаль. — Его губы дрогнули в полуулыбке. — Так что решай, пожалуйста. Эодред покачала головой, видимо негодуя, но при этом в глазах сверкала искра. Внезапно она сделала резкий шаг вперёд, притянув его за ворот рубашки — Боромир даже не успел отшатнуться. Она поцеловала его, почти с вызовом, горячо и смело. Этот поцелуй не был осторожным: в нём было отчаянное «да», будто она уже свела все доводы в голове и приняла решение. Он затаил дыхание, ощущая, как её пальцы сжимают ткань, как её губы решительно ищут его. Всё смешалось: вкус, тепло, стук сердец. Почувствовав, что она чуть ослабила хватку, Боромир попытался удержать её поближе, но она все же прервала поцелуй, осталась почти у его губ, дыша глубоко.       — Ты всегда отвечаешь поцелуями? — спросил он, приподняв бровь, переводя дух. Эодред тяжело выдохнула и усмехнулась:       — Не нравится?       — Мне — очень, — признался он. — Но хотелось бы услышать слова. Девушка ухмыльнулась ещё сильнее, замечая, как он внимателен к каждому её жесту:       — Что ж, чего ты хочешь — «да?»       — Скажи, что на сердце, — вкрадчиво ответил он. Эодред прищурилась, будто наслаждаясь тем, как держит его в напряжении. Затем равнодушно пожала плечами:       — Хм, ну хорошо, — проговорила, но Боромир и не понял сразу, что она имеет в виду. Повисла долгая пауза когда он смотрел пытаясь понять ее реакцию и почему она стоит и так улыбается и ни чего не говорит, ни «да», ни «нет».       — Эодред? Она с невозмутимым видом нацепила на лицо лукавую усмешку:       — Я же сказала «хорошо». Хорошо — я пойду за тебя. У Боромира вырвался короткий смешок. Он моргнул, будто проверяя, не ослышался ли.       — Ты… невыносима, — провёл он ладонью по её волосам. Она рассмеялась тихонько, глядя в его глаза:       — А ты думал, со мной будет просто? Он тоже усмехнулся и, не удержавшись, потянулся к её лицу, сжимая её затылок в ладони:       — Ни на миг, — прошептал он, прежде чем снова поцеловать её. На этот раз более уверенно, не стесняясь сильных чувств. Эодред позволила ему углубить поцелуй, ответила сама, чувствовала, как её колени немного дрожат от прилива новых эмоций. Лошадь Майдис, видимо, почуяв движение, тихо фыркнула и пошатнулась, но не мешала им: пожалуй, вся конюшня будто сникла под красотой этого момента. Когда они отстранились, оба тяжело дышали, взгляды пересеклись:       — Ну вот, и всё, — вымолвил он чуть охрипшим шёпотом.       — Нет не всё! — сказала она и снова потянула за рукаху к себе. Никто не считал мгновения того сколько были соединены их уста, но с каждым из них что-то внутри Боромира рушилось, словно крепость, осаждённая таранным ударом желания. Вначале он ещё пытался удержать остатки самообладания, но Эодред отвечала ему так смело, так безоглядно, что каждый её выдох, каждый ответный порыв становился новым ударом по его обороне. Он прижимал её к себе всё крепче, их дыхания перемешивались, и этот жар, сначала приглушённый, разгорался всё сильнее, превращаясь в пламя. Его губы находили её снова и снова, требовательнее, жаднее, глубже. В нём не осталось осторожности, не осталось сомнений — только раскалённое до бела желание, которое заполняло всё существо, шепча: она здесь, она твоя… Но именно в этот момент что-то внутри надломилось. В его сознании вспыхнуло воспоминание о минувшей ночи. В груди обожгло странное, горькое чувство — смесь стыда и осознания, что сейчас не только он один боролся с этой жаждой. И тогда он отстранился, тяжело дыша, точно после боя, где одержать победу оказалось невозможным. Эодред смотрела на него. Губы её припухли от поцелуев, дыхание было сбито, в глазах пылал вызов…       — Что? — выдохнула она, проводя рукой по подбородку где ее особенно сильно покусала его щетина.       — Нам надо… остановиться, — проговорил он глухо, и отвёл взгляд, почти подавляя дрожь, которая хотела снова вернуть его к её губам. Она прищурилась, явно не понимая, чего это он вдруг занервничал:       — Почему? Говорить правду — значит признаться, что он уже не раз сгорал от желания, что вчера ночью, одурев от мыслей о ней, пошёл в эту самую конюшню… Чтобы самостоятельно унять жгучее наваждение. Нет, этого он не мог выговорить вслух.       — Потому что… я не смогу остановиться, если мы пойдём дальше, — родилось у него на языке. Звучало низко, хрипло, точно ему самому непривычно было это озвучивать. Она смотрела на него несколько секунд, и в глазах отразилось нечто похожее на любопытство и оценку:       — Ты и не должен, — вдруг бросила Эодред, снова потянувшись для поцелуя. Боромир позволил ей поцеловать себя, но отвечал вяло, почти безучастно — в нём всё ещё полыхала прежняя страсть, но стыд сковывал каждое движение. Он чувствовал, как его тело цепенеет от внутреннего противоречия: она здесь и сейчас даёт согласие, а внутри у него отзвуки той мучительной ночи и страха, что она узнает. Она тут же ощутила перемену, отстранившись слегка, заглянула в его потемневшее лицо:       — Ну что? — голос её прозвучал насмешливо, но в глазах мелькнула забота. — Что такое с тобой происходит?       — Н-ничего, — отозвался он, понимая, как фальшиво звучит. Начал краснеть, хотя до этого всегда умел держать лицо. Но борода сбрита, и теперь румянец виден отчётливо. Эодред прищурилась, скрестив руки на груди:       — Никогда тебя не видела таким смущённым. Обычно у тебя только уши краснеют, а под бородой и не заметно. Что ты натворил, а? Боромир выпрямился, стараясь придать себе уверенности:       — Ничего, — повторил он угрюмо.       — «Ничего»? — она наклонила голову, и насмешка, и любопытство боролись в её взгляде. — Что-то случилось? После пира? — вдруг осенило её, и глаза вспыхнули.       — Ах ты отродье морготово! — выпалила она, ткнув пальцем ему в грудь. Боромир вздрогнул, совершенно сбитый с толку.       — Что?       — Он «что»! — передразнила она, глаза её сверкали, голос задрожал от ярости. — С кем ты спал?! Отвечай! Он моргнул, ощущая, как его разум буквально тормозит, не успевая за скачущей мыслью женщины перед ним.       — Спал?       — Ой, не прикидывайся дураком! — рявкнула она, в голосе её была смесь негодования и оскорблённости. — Кто из жриц тебя ублажил?! Он замер, осознавая, что её подозрение ищет путь в неверном направлении, но нет сил признаться в реальной причине.       — Что молчишь?! — взвилась она. — Прекрасно. Я его целую, он мне в любви признаётся, а потом идёт и падает промеж ног шлюхе?! Боромир в отчаянии хотел возразить, поднимая голос:       — Не спал я ни с кем! — выкрикнул он, уже начиная сердиться на её дикие обвинения.       — «Не спал»? — прошипела она. — А я должна просто поверить на слово?       — Просто поверь, — он сердито выдохнул.       — А вот не верю и знаешь что, — она оттолкнула его ударив в грудь, — Мне вот теперь даже интересно с кем ты спал. Пойду спрошу. Заодно узнаю как долго ты пыхтел! Ноздри Эодред раздувались, как у разъяренной кобылицы, и Боромир видел, как пульсирует жилка на её шее. Это была не просто ревность — в её глазах полыхала настоящая ярость, грозившая в любой момент выплеснуться подобно извергающемуся вулкану. Её пальцы, сжатые в кулаки, побелели от напряжения, а голос, хоть и звучал насмешливо, дрожал от уже не сдерживаемого гнева. И она уже двинулась к выходу, когда он схватил ее за запястье.       — Да не было жрицы… — выдохнул он не смотря ей в глаза, — Я… как в ту ночь мы расстались ни с кем не говорил больше пары фраз… честно.       — Значит, не было жрицы? — она прищурилась, всё ещё скептически. — Но ты… — и тут осеклась, её лицо побледнело, а затем брови взлетели от внезапного осознания, вырвав руку из его хватки она начала разглядывать его — сначала с изумлением, потом шоком, а затем…       — О, нет… — выдохнула она, приложив руку к губам. Боромир только покачал головой, чувствуя, как краска снова приливает к его лицу. Эодред медленно подняла на него взгляд, и теперь в её глазах… Теперь там была… насмешка.       — О, нет! — повторила она, но теперь её голос был другим, её губы дрогнули в зловещем смешке. — Боромир… — она подалась вперёд, голос её вибрировал от почти истеричного смеха. — Значит, ты пришёл сюда ночью — в одиночестве, потому что не мог успокоиться после нашего поцелуя? Он закрыл глаза рукой:       — Это было не… — пробормотал он, понимая, как бессильно звучат любые пояснения.       — Вот оно что, — выдохнула она, отворачиваясь, но тут же рассмеялась, не скрывая больше рвущегося наружу веселья. — Гондорский герой…       — Эодред.       —… не нашёл жрицу…       — Эодред!       —… и решил сам…       — Хватит!       —… «отполировать свой рог»?! — она уткнулась в ладонь, не в силах удержаться от насмешки. Он закрыл глаза.       — Хочешь, скажу, что я думаю? — спросила она, нагнувшись к нему. — Это ж… мило.       — Мил… — Он поморщился, стараясь не смотреть на неё. — Будь я проклят, не смешно, — проговорил он, ощущая, как внутри всё горит от позора.       — Ну уж нет, — её глаза снова заплясали весёлыми искрами, — Я этого не забуду. С каждым разом, как ты решишь показаться суровым «благородным» воином, я буду помнить, где и как ты «полировал свой рог»…       — Ведьма, — простонал он, окончательно потеряв самообладание, закрыв лицо рукой. — Зачем я всё это сказал… Она прикусила губу, борясь с новыми приступами смеха:       — Потому что сам выдал себя, мой «суровый» будущий муж… — в её взгляде читалось лукавое озорство, и, Бог знает, она ещё не перестала дразнить его. — Так что?.. Значит, теперь ты мой должник, — подытожила она тихо, слегка задрав подбородок. Боромир тяжело вздохнул, стискивая кулаки, пытаясь вернуть себе хладнокровие:       — Можешь шутить, сколько влезет, — буркнул он. — Но знаешь… — он отнял руку от лица и взглянул ей в глаза на удивление решительно, — я всё равно хочу на тебе жениться. Её веселье на мгновение приостановилось, она подняла брови:       — После такого?       — Тем более после такого, — он ухмыльнулся, делая шаг ближе. — Ты меня уже видела в самом позорном виде. Некуда отступать. Эодред прикусила нижнюю губу, глядя, как он снова притянул её. В её взгляде всё ещё плясали искры шутливой злости, но и какая-то тёплая нежность. Медленно, она подняла руку, тронула его грудь сквозь тунику. Стыд отошел на второй план и его захлестнуло желание и он поспешил запечатлеть на её губах очередной глубокий поцелуй. Майдис, та самая кобылка, встрепенулась в своём стойле, но люди в этот миг не обратили внимания: их разговор завершался не словами, а жаром близости. Уже ни смех, ни лёгкая издёвка не могли отменить их взаимного выбора, пусть и на фоне пикантного открытия о ночной «приватности» гондорца.