Честь и Желание

Его колючая щетина царапала её кожу, точно тот самый рашпиль, которым она обрабатывала копыта Майдис, — резкий, почти безжалостная. Девушка надеялась, что к утру грубые следы их близости исчезнут и отец не задаст неудобных вопросов. Она тихонько фыркнула от смеха, уткнувшись в его губы, то ли вспоминая как мило он заливается краской, то ли ощущая остатки страха, то ли предвкушая новую проделку. Резко приостановив поцелуй, она чуть подалась назад, чтобы перевести дыхание, и, наклонившись к его уху, шёпотом спросила:       — И все же, где именно… всё это происходило?       — Эодред… — пробормотал он с ноткой предупреждения.       — Где? — переспросила она уже громче и её пальцы скользнули к его затылку, мягко, но настойчиво запутываясь в волосах. Будто бы случайно, а может и вовсе не случайно, играя с его воображением. Он сжал челюсти:       — Неважно, — выдавил наконец.       — Конечно, — согласилась она насмешливо. — Но я хочу услышать. Боромир поджал губы и, выдохнув, нехотя пробормотал:       — У дальней стены, — слишком тихо, но она услышала и лишь на мгновение застыла, а потом перевела взгляд в тот угол конюшни.       — Не смей подходить, — он понимал, что его протест может лишь раззадорить её, но слова уже вылетели.       — О чём ты? — она подняла руки в невинном жесте, однако все же сделав полуоборот, Эодред пошла к стене.       — Прошу, не надо… — выпалил он. Сердце Боромира ухнуло, когда он увидел как Эодред небрежно проводит рукой по стене. Не выдержав, он резко приблизился, схватил её за запястье и повернул к себе Она лишь ухмыльнулась во все лицо и положила вторую руку на поверхность доски, будто ощупывая:       — Хм… Кажется, здесь всё чисто, — протянула она, — а нет…       — Я всё стёр! — выпалил он машинально, делая очевидную оговорку и тут же замер, поняв, что поддался на её не хитрую провокацию. Она рассмеялась и встала, прижимая спину к стене, подбородок гордо вздёрнут, а её взгляд был насмешливым и вызывающим.       — Ты… — он замолк на полуслове, чувствуя, как пламя стыда поднималось к щекам, но Эодред уже совсем не сдерживала улыбки, наслаждаясь его смущением, как кошка, ловящая мышку.       — Ах, показалось, — прошептала она с театральной лёгкостью, прижимая пальцы к губам, как бы прикрывая вуаль своего смеха. Боромир простонал, лицо его мгновенно покраснело, а кулаки сжались в ответ на её игривое издевательство. Он сделал шаг вперёд, решив утихомирить её дерзкие шутки, но Эодред не дернулась, не боясь того, что между ними теперь всё ближе и напряжённей.       — Ну что, Боромир, — её голос стал почти тёплым шепотом, но с отчётливым провокационным оттенком, — ты ведь ночами думал обо мне? Он зажмурился, его грудь тяжело вздымалась. Жжение внизу живота было невыносимым, а её слова… они словно подстёгивали его. Да, он думал — и не только думал.       — Ты хочешь проверить, что будет, когда я теперь стою перед тобой наяву? — её голос становился ещё более чувственным, приглушённым, с нескрываемым вызовом. И вот тогда он не выдержал. Он прижал её к стене, жёстко, как будто пытаясь наказать за её дерзкие игры. Она не сопротивлялась. Напротив, её дыхание стало глубже, а взгляд — более жгучим. Она была готова, и он, кажется, знал это. Её губы скользнули по его шее, а его руки начали исследовать её изгибы, скользя по ткани платья. Он почувствовал, как её пальцы, крепко вцепившись в его плечи, подают ответный знак.       — Ты… ты представлял, что это я? Мои руки? — её голос сорвался, словно вся сила воли уходила, поглощённая его поцелуями и прикосновениями. Ох, как он представлял её руки. И не только их. Но он не мог сказать этого. Он просто крепче прижал её к себе, ощущая, как она выдыхает, запрокидывая голову назад, словно давая ему больше пространства.       — Ох, свет мой, — её губы дрожали от сдерживаемого смеха, но в голосе звучала буря эмоций, — столько тайн открылось… Теперь я не уверена, что это эль у тебя на штанах? Боромир на мгновение застыл, затаив дыхание. Её слова обожгли, и вдруг всё стало так очевидно. И так стыдно. Но потом его дыхание сбилось и он хрипло выдохнул:       — Не эль. Она стояла перед ним, её дыхание учащалось, а по телу пробегала дрожь предвкушения. Она чувствовала в себе этот острый и язвительный укол желания, который тянул её вперёд, к нему. Каждый нерв, каждая клеточка её тела отзывалась на его близость. Он медленно провёл ладонями по её талии, вызывая волну мурашек, чувствуя, как ткань её платья тянется под пальцами. Платье было простое — тонкая ткань обтягивала её формы, особенно на груди, которая вздымалась от частого дыхания. Когда его рука невольно скользнула по тому месту, где её грудь слегка приподнималась, она едва сдержала тихий стон, а соски затвердели под тканью. Он почувствовал, как нити её платья, застёгнутого до самой шеи, напряглись под его ладонями, будто она сама пыталась вырваться из его прикосновений. Это было её первым истинным испытанием его прикосновений, но и его — тоже. Его пальцы снова и снова проводили по её фигуре, не смещая ткани, не раздевая её, но он знал, как сильно тянет его к ней. Никаких резких движений, никаких смелых шагов — он должен был сдерживаться, хотя в груди его пылало что-то дикое, нестерпимое. Даже её простое присутствие рядом разжигало это пламя. А грань простого присутствия давно была перейдена. Когда лихорадочная мысль, что её грудь так удачно легла в его руку, словно сам Единый сделал ее именно под его ладонь, пронеслась в его голове, затуманивая разум и отключая последние остатки здравого смысла, он с трудом выдохнул, отчаянно пытаясь оторваться от неё, но она всё ближе прижималась к нему. И его неволе не было предела. Сколько бы он ни старался, не мог избавиться от желания, от того, как её тёплая ткань и её мягкость уже успели проникнуть в его душу. Её ладонь лёгким движением прошла по его груди, он ахнул от интенсивности своих ощущений. Его тело сотрясала буря, желания, которые он не мог сдержать. Её тело едва ли не притягивало Боромира, бедра так удачно прижимались к ноге и паху. Она же чувствовала, как влага стекает между её ног, скользя по лобковым волосам, пока широкое нижнее платье скрывало все следы её возбуждения. Каждое его прикосновение отзывалось новой волной жара, заставляя её внутренние мышцы сжиматься от желания. Она была почти на грани, а он всё ещё не мог оторваться. Он знал, что сдерживаться нужно, но был уже так близок, что не знал, как это делать. «Целовать целуй, но границу не переходи!»— слова Теодена звучали в его голове и он почувствовал, как внутреннее напряжение почти рвёт его на части.       — А ещё теперь… мне понятно, почему отец велел мне не сводить с ума зарубежных мужей… — её голос был почти лёгким, с насмешкой. Это было больше отрезвляющим, чем дерзким. Всё в нём теперь было сосредоточено на том, чтобы не сломать себя и её. Он тяжело выдохнул, стараясь не быть слишком жестоким в своём сдерживании. Его ладони замерли и он отстранился, чувствуя, как тяжело стало дышать.       — Мы не можем, — сказал он, его голос был хриплым. Эодред едва могла соображать, полностью поглощённая тугим узлом желания, что скручивался внизу живота. Она даже не осознала, что её собственные слова об отце стали тем самым ледяным душем, который помог Боромиру вернуть хотя бы каплю самообладания. Она лишь недоуменно хмурилась, не в силах понять, как он мог остановиться именно сейчас, когда честь казалась такой далёкой и неважной.       — Что? — она сжала губы, пытаясь удержать эмоции.       — До брака нельзя, — его слова прозвучали как приговор. Эодред посмотрела на него с удивлением, не веря своим ушам, её взгляд был полон недоумения и досады.       — Ты шутишь? Боромир закрыл глаза, выдохнул. С его губ сорвалась почти неслышная просьба, почти молитва.       — Поверь, я сам хотел бы, чтобы это было шуткой. Её взгляд стал ещё более насмешливым, но в нём было и разочарование.       — О нет, подожди. Ты хочешь сказать, что мы здесь, в конюшне, у той самой стены, где ты вчера… — она прикусила губу, пытаясь сдержать смех, но не смогла, — и ты только сейчас вспомнил про честь?! Боромир сжался, его дыхание стало резким, как у животного, пойманного в ловушку. Она была для него пределом желаемого, но его клятва — безжалостной преградой. И всё же, хотя он был близок, он не мог пройти эту грань.       — Эодред, — его голос звучал, как рычание, — не провоцируй меня. Нельзя, понимаешь? Не-ль-зя. Её взгляд стал холодным и она отстранилась, наблюдая за ним, как он разрывался между долгом и желанием. Её грудь медленно поднималась и опускалась, её дыхание сбивалось, но её голос, когда она заговорила, стал почти мягким и таинственным.       — Я знаю, — она провела рукой по его груди ласково, так же, как делала когда хотела успокоить непослушного коня, — твой отец, Денетор — может смотреть на меня косо, но… — она подняла руку к его щеке, проводя тыльной стороной ладони по щетине, заставив его прикрыть глаза. — Разве не лучше мне самой решить, как далеко мы готовы пойти? Его рука моментально схватила её запястье, как бы пытаясь удержать её, не давая ни малейшего шанса. Дрожь прошла по его плечам и он взглянул в её глаза, чувствуя, как его сдерживаемое желание готово выплеснуться наружу. Его тело, предательски откликающееся, давало знать, что сейчас это её «как далеко мы можем пойти» было истинной — сейчас только она решала, где они остановятся, потому что он уже был готов идти до конца, если она продолжит. Если позволит.       — Что тебя пугает? — её глаза глядели прямо в его, как будто она искала ответы на его душу. — В чём разница между тем, что ты делал вчера, и тем, что мы можем сделать сегодня? И то и то — грех. Его грудь сжалась, буквально выдавливая последние капли самообладания, когда он произнёс:       — Ты должна быть чиста… Это будет не первый… — он на мгновение замолчал, его губы дрожали от напряжения, — А должен быть он. — Кто узнает? Он сглотнул, его горло пересохло, и жар в теле поднимался, заслоняя разум. — К… крови не будет, — выдохнул он, но по правде говоря, ему было всё равно, будет ли кровь или нет. Всё, что имело значение — она должна была стать его, и если бы король назначил обряд на завтра или через три дня, или в любой другой день, но до войны — он бы взял её, не раздумывая. Во время войны публичной консумации не проводили, да и свадеб было мало. И он был уверен, что в такое время даже простого следа на простыне или платке было бы достаточно, но после войны… как требовал Теоден… все будет гораздо сложнее и церемониальнее. Боромир понимал, что обряд будет проведен по всей строгости его страны — по правилам Гондора, и из уважения к его благородной крови на их ложе в первую ночь будут смотреть, чтобы подтвердить чистоту их союза. И тогда он не сможет её защитить, как бы ни хотел. Поэтому он не мог взять её сейчас и должен был верить, что кровь будет, что она чиста. Но Эодред казалась бесстрашной, её глаза пылали.       — У меня? — она усмехнулась, почти с презрением. — Как будто её кто-то там ожидает увидеть после всех слухов. Боромир замер, её слова стали уколом. Он знал, что её репутация уже подпорчена, но в его душе всё равно оставалась приверженность к обещанию перед Теоденом. Он не мог сломать слово, не мог позволить ей стать ещё более уязвимой.       — Я дочь шлюхи, забыл? — её голос был почти саркастичен и в нём было что-то злое, что заставляло его внутренне вздрогнуть. Взгляд Боромира наполнился нежностью и беспокойством. Слова о «дочери шлюхи» больно резанули его — он не мог вынести, что она так принижает себя. Желая утешить её и показать, насколько она для него драгоценна, он осторожно притянул её ближе к себе, обвивая руками её талию. Но это простое движение вызвало в нём новую бурю ощущений — по всему телу пробежала волна острых, электрических мурашек, мгновенно снова разжигая внутри пламя желания, подобно тому, как раздуваются меха в раскалённой кузне. Его пальцы, до этого нежно лежавшие на её плечах, судорожно сжались, выдавая внутреннюю борьбу между желанием защитить и желанием обладать.       — Эодред… — выдохнул он сдавленным голосом, но его непослушное тело, казалось, жило собственной жизнью, не подчиняясь доводам разума. Он почувствовал, как её мягкие, влажные губы снова медленно и дразняще скользят по его шее, как её горячее, прерывистое дыхание согревает его пылающую кожу. Его голос стал хриплым, надломленным от желания. — Там будут старейшины… Я не смогу себя порезать… не смогу… — он не успел договорить важные слова «тебя защитить». Не смог — потому что она настойчиво прижалась к нему всем телом, ощущая твердость его паха и то, как в ответ на её прикосновение напрягся каждый мускул его тела. И при этом его бедро, словно насмехаясь над собственными словами о сдержанности, инстинктивно всё настойчивее прижималось к её ноге, будто тело отказывалось подчиняться голосу разума. Эта почти невольная, противоречащая его словам, но до болезненного искренняя реакция не могла оставить её равнодушной. Она задержала дыхание, не отводя взгляд.       — А если я скажу, что есть способ тебе получить удовольствие и сохранить мою невинность? — её голос стал почти шепотом, манящим и загадочным. Она протянула руку и Боромир, словно завороженный, позволил ей переплести их пальцы. Эодред повернулась и уверенно потянула его за собой в стойло. Он последовал за ней безвольно, как будто под действием чар. Боромир смотрел, как она хлопнула коня по ноге, заставляя того чуть подвинуться.       — Алдор, ну-ка подвинься! Конь фыркнул, но послушно переступил с ноги на ногу, освобождая пространство. Боромир нахмурился, оставаясь на месте.       — Зачем нам конь?.. Эодред обернулась через плечо, в глазах её плясали лукавые искры.       — Нам не конь нужен, а пространство, скрытое от чужих глаз. — Она указала на загон, на тёмный угол стойла, куда не доставал свет факелов. — Даже если кто-то и зайдёт… — её голос стал мягче, тише, — ты не делаешь ничего дурного. Просто ухаживаешь за своим конём. Эодред заправила за уши короткие тёмные пряди, медленно, будто нарочно, будто наслаждаясь тем, как он наблюдает за каждым её движением. И шагнула ближе, её губы снова оказались слишком близко к его. Боромир задохнулся, его разум окончательно выключился, его руки скользили по её телу, его дыхание смешивалось с её. Она впилась в его губы, сжимая его лицо в ладонях, а затем прерывисто прошептала:       — Привяжи его, чтобы не делал резких, ненужных нам движений, хорошо? Боромир замер, всё ещё тяжело дыша, его лоб почти касался её.       — Что? — его голос прозвучал хрипло, разум не просто тормозил, он просто был отключен. Эодред ухмыльнулась, её губы скользнули к его шее, и он задрожал, когда она чуть прикусила кожу.       — Алдора, — пояснила она, мягко толкая его в сторону коня. Боромир на мгновение моргнул, будто выныривая из горячего тумана желания, а затем коротко выдохнул, качая головой. Эодред хмыкнула, её руки скользнули по его груди, а потом медленно опустились ниже.       — Ну же, Боромир, — её голос был шелковым. — Будет жалко, если он решит, что мы ему угрожаем и захочет нас вышвырнуть. Его тело пылало, мысли с трудом подчинялись разуму, но он послушно шагнул к коню, взялся за недоуздок и коротко погладил Алдора по шее. Алдор фыркнул, но позволил себя привязать, переступая с ноги на ногу. Боромир ощутил, как за его спиной Эодред снова приблизилась, её руки медленно скользнули по его спине.       — Молодец… — прошептала она ему на ухо. Девичьи руки, лёгкие, но уверенные, обвили его грудь, скользнули вниз, по рёбрам, по животу, а затем… Боромир судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда её пальцы сомкнулись на нём. Он не мог этого вынести. Её ладонь двигалась медленно, дразняще, прижимая, поглаживая, ощущая его твёрдость через плотную ткань.       — Там влажно, да? — прошептала она, её голос был наполнен лукавством, едва заметным смешком. — Я слышала, у вас тоже есть влага… Боромир запрокинул голову, упираясь затылком в её плечо, дыхание его сбилось.       — Эодред… — его голос был хриплым, полным натянутого напряжения. Она наклонилась ближе, её губы коснулись его шеи и он почувствовал, как она улыбается.       — Я хочу проверить… Её пальцы лениво потянули за шнурок его штанов — игриво, дразняще, не торопясь. Другая рука продолжала сжимать его, поглаживать, дразнить, а он мог только зажмурить глаза, стиснуть зубы и крепче вцепиться в поводья Алдора, которого только что привязал к правому краю стойла. Конь беспокойно переступал с ноги на ногу, чувствуя напряжение хозяина и недовольно фыркал, мотая головой. Боромир едва замечал эти звуки сквозь пелену желания, лишь машинально погладил шею коня успокаивающим жестом. Её прикосновения и те ощущения, что она ему дарила, не давали ему даже сдвинуться с места.       — Даже сквозь ткань я чувствую, какой он горячий… — её голос был почти мурлыкающим, наполненным тёмным удовольствием. Он не мог ответить. Не мог даже дышать ровно. А затем шнурок поддался. Она справилась с ним слишком быстро, даже прежде, чем он успел осознать это. Её рука нырнула под ткань, скользнув внутрь и обхватила его. Боромир судорожно вдохнул всхлипнув, его плечи дрогнули.       — О, Валар… — выдохнула она, пальцы медленно скользили, изучали, нежно, но уверенно. Её ладонь скользнула вниз, ощупывая всю длину, затем обратно вверх, до самой головки, где тепло его тела сменялось влажностью.       — Действительно влажный… — она провела пальцем по самой чувствительной части, и его бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд. Он был на грани.       — Тут особенно… Он сорвался. Резко развернулся, схватил её за запястье, его грудь тяжело вздымалась, глаза горели. Сорвавшийся с губ стон был низким, наполненным предупреждением, просьбой, и чем-то ещё, более тёмным, более первобытным. Боромир тяжело дышал, пальцы его сжимали её запястье, но не отталкивали. Он не мог — он был слишком близко к бездне, слишком переполнен желанием, которое бурлило в его крови. Эодред улыбнулась и, поскольку его пальцы крепко удерживали её запястье, ограничивая движения, она могла лишь сжимать и разжимать ладонь на его напряженной плоти, глядя прямо ему в глаза и наслаждаясь тем, как его дыхание становится всё более прерывистым даже от такого жеста.       — Что, мой будущий муж? — её голос был тёплым, насмешливым, но в нём звучало нечто ещё — удовольствие от власти, от осознания, что она свела его с ума. Боромир судорожно сглотнул и приоткрыл рот, когда её ладонь вновь ощутимо сжала его.       — Ты… — он хотел предупредить, хотел попросить её остановиться, но вместо этого его бёдра сами двинулись вперёд, требуя большего. Эодред тихо рассмеялась, обхватывая его крепче, проводя пальцами по чувствительной коже, по напряжённым жёстким венам.       — Ты сам этого хочешь, да? Он не мог лгать.       — Да… — выдохнул он, резко убирая её руку, но всё ещё сжимая запястье. Из-за спущенных штанов он смог лишь неловко развернуться, но этого хватило, чтобы она оказалась прижатой к деревянной стене стойла. Не разрывая зрительного контакта, он медленно отпустил её руку, позволяя ей вернуться туда, где она была мгновение назад. Его голос сорвался в глухой стон. Ещё вчера он стоял здесь же, в этой самой конюшне, представляя её прикосновения, мучаясь от одиночества и желания. Но теперь… теперь она была обещана ему, была почти его женой — и ему больше не нужно было ничего воображать. Она была здесь, настоящая, живая, и её прикосновения заставляли его дрожать сильнее любых фантазий. Она слегка сжала его, проведя большим пальцем по самой кромке, где чувствительность была невыносимой.       — Ты такой твёрдый… и горячий… — прошептала она, наклоняясь ближе, её губы коснулись его подбородка, его шеи. Он сжал зубы, чувствуя, как его тело дрожит от её прикосновений.       — Эодред…       — Ш-ш-ш… — она провела рукой вверх-вниз, скользя по влажной коже, забирая каждую каплю его нетерпения. Его руки нашли её талию, пальцы сжались на её платье, сминая ткань.       — О, Валар… — выдохнул он, когда её движения стали быстрее, ритмичнее. Его дыхание сбилось, мышцы напряглись, он был на грани — так близко, что это было почти мучением. Она почувствовала это.       — Ты дрожишь… — её губы прошептали у его уха. Боромир сжал пальцы в её волосах и рывком притянул её к себе. Его дыхание было прерывистым, сердце громко билось, а в глазах горело что-то дикие и почти безумное.       — Эодред… Её ответ был лишь тихой улыбкой. Молча, но с этим тонким, загадочным выражением на лице, которое он не мог игнорировать. И вот тут он больше не смог сдержаться. Всё его тело напряглось, жгучая потребность сжигала каждую клеточку. Он был готов порваться от ощущения, но… вдруг что-то резко изменилось. Она убрала руку и ловко развернулась, оказавшись сбоку от него, и одним быстрым движением толкнула его к стене. Его спина с силой ударилась о деревянную поверхность и он едва удержался на ногах, пытаясь сохранить равновесие. От внезапной смены позиции, от разрыва с реальностью, он едва не выдохнул стоны, которые так упорно пытался сдерживать, выпуская только тихие, глухие звуки, чтобы не привлечь внимание. Он дернулся, пытаясь вернуть контроль, но успел только заметить, как она медленно опустилась на колени. В эту секунду он почувствовал, как его мир сжался до размеров этого помещения, до этого мгновения. За пределами стойла её не было видно. Только он мог её видеть, только он мог ощущать её. Эодред сидела перед ним, в её голове вертелись воспоминания о том, что ей говорили другие. Девушки, с которыми она когда-то говорила об этом… о том, как можно по-разному угодить мужчине. Некоторые говорили, что можно использовать не только «привычный способ», но и руки, груди или даже рот. И за это платят больше. Тогда она думала, что это связано с тем, что это приносит больше удовольствия. Но никто не сказал, что всё это может пахнуть иначе. Если конечно можно было назвать «запахом» то что источал мужчина, который не мылся с неделю. Запах в конюшне, пожалуй, был единственным, что отвлекало её внимание от происходящего. Но когда она оказалась на коленях у его паха, даже стойкий аромат сена и лошадей не мог заглушить того, что она ощутила. Смесь пота, несвежего тела и остатков вчерашнего дня ударила в нос с новой силой. «Теперь понятно, почему ЭТО стоит дороже», — невольно промелькнуло в её голове, когда она осознала весь масштаб ситуации. Она не могла совершить такой «подвиг». Но и не хотела его разочаровать, особенно когда подняв взгляд, она увидела его лицо, полное страсти и боли. Его сжатые губы, его бёдра, которые подались вперёд… всё это сказало ей, что она делала всё правильно. Без стеснения её пальцы вновь обхватили его, на этот раз более смело и она не остановилась, даже не смотря на то, что запах не исчезал. Боромир еле сдерживал стоны, уткнувшись в свое плечо, его пальцы сжали стену, поддерживая его, потому что если бы он не держался, то не смог бы стоять на ногах. Она наблюдала за ним, наслаждаясь тем, как он не мог больше сдерживаться. В этом был момент власти, который она никогда раньше не ощущала. Она чувствовала, как её уверенность растёт, как каждая её сила и желание отразились в этом мгновении. И она не собиралась останавливаться.       — Испортишь мне платье — убью, — сказала она тихо, почти шёпотом, когда, чуть подворачивая руку, провела ею по его бедру. Мелкие, почти невидимые прикосновения, но каждое из них заставляло его тело напрягаться. Её другая рука, с невообразимой решимостью, продолжала ласкать его, скользя по коже безо всяких преград. Она не спешила. Каждое движение было осознанным, мягким, но уверенным. Каждый её жест словно пробуждал в нём новый уровень желания, нового напряжения. Он уже не мог думать о том, что она говорила. Ткань платья, по которой иногда скользила его рука, казалась таким ничтожным препятствием, что он забыл о его существовании. Он мог только смотреть на неё. Смотреть, как её пальцы, кажется, с каждым мгновением становятся всё увереннее, как её глаза, полные решимости и неуловимой силы, не отрываются от него. Её пальцы начали двигаться ещё быстрее, почти беззастенчиво, и она была в своей власти. В этот момент она чувствовала себя настолько уверенной, как никогда прежде. Боромир почувствовал, как всё внутри него сжалось, как будто его тело, впервые пережив такое, не понимало, что с ним происходит. Он никогда не ощущал прикосновений женских рук. За 42 года своей жизни он не знал, каково это — когда кто-то ласкает его. Все эти годы, проведённые в борьбе, в войне, в одиночестве — он не знал этой мягкости. Он мог лишь представлять, как это может быть, в своих самых сокровенных мечтах. Но вот сейчас, в этот момент, всё оказалось реальным. Реальнее, чем он мог вообразить. Её руки были такими нежными, но сильными одновременно. Её кожа была тёплой, как живое пламя, а её пальцы, бесцеремонно и в то же время искусно, исследовали его тело, заставляя его извиваться от желания, которое было для него новым и незнакомым. Эти прикосновения были такими непривычными, такими возбуждающими, что даже вчерашняя буря самоудовлетворения казалась чем-то жалким, несравненно пустым в сравнении с тем, что происходило теперь.       — Ммм… — вырвалось у него, когда её ладонь, так ловко и уверенно, скользнула к его бедру, а затем к его внутреннему напряжению. Каждое прикосновение казалось магией, каждый жест заставлял его терять контроль. — Эодред, стой… стой… Он чувствовал, как приближается момент, когда всё взорвётся, когда его тело не выдержит больше и сдастся в её руках. Он пытался сдерживаться, но это было невозможно. Он ощущал, как его тело начинает дрожать, как огонь желания заполняет его до краёв. И она понимала, что происходит. Догадывалась, видя, как его тело напрягается, как его лицо искажает борьба с собой, убрала ладонь с его бедра, опустив её чуть ниже. Она знала, что ему нужно было это больше всего, и её действия стали направлены на то, чтобы дать ему это. И тогда он сорвался. Бёдра дёрнулись вперёд, руки крепче сжали стену, его пальцы впились в дерево — просто потому, что он не мог иначе, потому что внутри него всё взорвалось, растеклось жаром по венам. Оргазм накрыл его мощной волной. Он кончил, горячими, тягучими толчками, его сперма покрывала её ладонь, обжигая, растекаясь по её коже. Она чувствовала его жар, его силу, его желание в каждой капле, и это заставляло её собственное тело дрожать от возбуждения. Её взгляд был прикован к его лицу, наблюдая за тем, как наслаждение искажает его черты. Эодред не остановила движение сразу. Ее рука продолжала двигаться медленно, нежно, помогая ему пережить каждую волну удовольствия, каждый импульс наслаждения, что пронзал его тело. Только когда последние спазмы прошли, она медленно отступила. Эодред провела пальцем по его плоти, смахивая последние капли. Боромир сглотнул, глядя на неё сверху вниз, всё ещё тяжело дыша, завороженно наблюдая, как она рассматривает его семя на своей ладони, медленно сводя и разводя влажные пальцы.       — Ты… ты… — выдохнул он. Она усмехнулась, поднялась на ноги, проводя чистой ладонью по его груди.       — Знаю. И прежде чем он смог сказать что-то ещё, она наклонилась ближе, губами почти касаясь его уха.       — Теперь можешь надеть штаны, мой будущий муж. Не хотелось бы, чтобы тебя увидели в таком виде. Боромир стоял, привалившись к стойлу, тяжело дыша, пытаясь вернуть себе контроль над телом, над разумом. Его сердце всё ещё бешено колотилось, в ушах шумела кровь. Эодред тем временем уже привела себя в порядок — сначала вытерла руку о заранее припасенный платок, затем ополоснула ладони в корыте для лошадей, вытерев их насухо о чистую часть платка. Быстрым, уверенным движением заправила выбившиеся пряди за уши, поправила сбившийся подол платья и расправила складки на корсаже, словно ничего не случилось. Хотя ее сердце колотилось не тише чем его, она все равно смотрела на него с насмешкой и удовлетворением, будто только что выиграла бой. А она его действительно выиграла. Боромир медленно провёл рукой по лицу, стряхивая остатки дурмана, и выпрямился. Он почувствовал, как липкая влага всё ещё оставалась на его коже, там, где её руки… «Проклятье. Ведьма, не иначе,» — подумал он, сглотнув тяжело. Эта роханская девица действительно околдовала его, заставив потерять голову и контроль над собой. Но что хуже всего — ему это нравилось. Он подтянул штаны, чувствуя, как его пальцы слегка дрожат. Эодред тем временем скрестила руки на груди, хитро склонив голову. Она наклонилась к нему и прошептала:       — Ну, и как тебе твоя честь, сын Гондора? — её голос был наполнен лукавством. Боромир бросил на неё тяжёлый взгляд, продолжая пытаться справится со шнуровкой.       — Ты мне её не оставила, — пробормотал он.       — Оставила. В целости и сохранности. Всё как обещала, — усмехнулась она, когда он, шагнув ближе, схватил её за талию, притягивая к себе, на этот раз без осторожности.       — Ты… — его горячий шёпот обжёг её ухо, пока он сжимал её крепче. — Ты разрушила меня, женщина. Эодред положила голову ему на плечо улыбаясь.       — Да ладно тебе. Ты выглядишь вполне целым. Боромир стиснул зубы, его рука сжалась на её бедре.       — Ты думаешь, это конец? — выдохнул он ей в ухо. Она приподняла бровь и прошептала:       — Ты что, хочешь взять реванш? Боромир ухмыльнулся, глаза его потемнели. Он приблизил губы к её уху:       — О, поверь, я возьму его. Эодред усмехнулась, но прежде чем она успела ответить, снаружи раздался голос.       — Эодред! Они оба замерли. Это был не просто голос. Это был Теоден. Боромир почувствовал, как внутри него всё сжимается. «Только не это… не опять» — простонал он внутри, покосившись на Эодред. Она, не теряя самообладания, наклонилась ближе, её губы коснулись его щеки.       — Ну что, мой будущий муж? Ты готов встретиться с моим отцом после того, что мы только что сделали?       — Как в недрах Дол-Гудура, — застонал он. Эодред улыбнулась и, выскользнув из его объятий, отступила ближе к Алдору.       — Рубаху заправь, — шепнула Эодред, отвязывая Алдора. Боромир только нахмурился, всё ещё пытаясь осознать, в какой хаос она его втянула. Его тело всё ещё горело от воспоминаний, а теперь к этому добавилось осознание, что уже через несколько мгновений он окажется лицом к лицу с её отцом. Королём. Теоден явно не дурак. Он уже что-то подозревал или знал, раз пришёл сюда, в конюшню, где Боромир буквально только что… Он поспешно запихнул рубаху в пояс, быстро поправляя одежду, но всё ещё ощущая, как его тело протестует против внезапной перемены. Эодред же, напротив, выглядела так, будто просто решила прогуляться и совершенно случайно оказалась здесь.       — Как ты можешь выглядеть так невинно после всего этого? — пробормотал он, с подозрением глядя на неё. Она едва заметно улыбнулась, погладив Алдора по шее.       — Дар, полученный с детства. А теперь будь хорошим мальчиком и не смотри на отца так, будто ты только что совершил святотатство.       — Я его совершил! — процедил он и, взяв ее под руку, тронулся к выходу. Король не входил — то ли не хотел найти подтверждение своим мыслям, то ли уже нашел — думать и решать, что именно двигало королем, гондорец себе запрещал. Боромир вдохнул, задержал дыхание, на мгновение прикрыв глаза.       — Сгину я в этом Рохане… — пробормотал он себе под нос, прежде чем выйти с ней из конюшни к королю.