Честь и Желание

Теоден твёрдо решил сегодня лечь спать пораньше — слишком уж вымотали его эти дни: дорога, пир, бессонная ночь и особенно утомительный разговор с гондорцем. Он уже не молод и такие подвиги давались ему тяжелее, чем прежде. Всё, что он хотел сейчас — уйти к себе, в любимое кресло со старой, изрядно потёртой, но всё же чрезвычайно удобной подушкой, чтобы хоть немного отвлечься от мыслей о надвигающейся войне и унять боль в пояснице. Судя по тому, как садилось солнце, вечерняя трапеза была в самом разгаре. «Интересно взглянуть на этих двоих — он наверняка захочет знать её ответ и этот ответ заставит его сиять ярче солнца. Уверен, он не сможет сдержать эмоций». Теоден рассудил, что если бы он сам был молодым и ждал ответа от дамы сердца, то искал бы её в местах общих сборов — например, в трапезной. Как бы ни хотелось ему удержать единственного ребёнка, замужество было неизбежным — он и сам подумывал выдать её за какого-нибудь лорда, хотя бы потому что понимал: он не вечен. Но сердце желало, чтобы она осталась в Рохане, а не уезжала в Гондор. Пусть и было условие о свадьбе после войны, когда она окажется хоть и в соседнем к Мордору городе, но без угрозы — если Тёмный Властелин будет повержен. Однако в Гондоре никогда не бывает спокойно — слухи и пересуды там ещё громче. К тому же отец жениха — сам Наместник Гондора, а это означало ещё больше внимания к их союзу. Впрочем, возможно, к концу войны у Гондора появится король и Арагорн, несомненно, сможет защитить своих друзей. Да и сам Арагорн, несмотря на благородное происхождение, казался проще и понятнее многих придворных лордов. Может и поэтому вызывал у Теодена уважение и надежду. В любом случае, король верил, что под его правлением Гондор вновь обретёт былое величие. «Эх, грёзы да мечты...» Он тяжело вздохнул, направляясь к трапезной — что ж, пора было взглянуть на этих влюблённых. Но, увы, в общем зале он увидел лишь Эовин, которая сидела между двумя хоббитами — Мерри и Пиппином. Они оживлённо беседовали и Теоден, заметив, как племянница вдруг рассмеялась, ощутил невольную тёплую волну в груди. «Приятно видеть, что она так улыбается, — мелькнуло у него. — Хотя где же Эодред?..» Он подошёл поближе, положив руку на плечо Эовин. Хоббиты дружно затихли и приподнялись на стульях в знак почтения.       — Откушаете с нами, дядя? — вежливо спросила Эовин, замечая, что король слегка устал.       — Нет, нет, — махнул рукой Теоден, — кушайте на здоровье. А твоя сестра уже ушла?       — Да, дядя, — кивнула Эовин. По тону слышалось, что действительно видела её недавно. И Теоден подумал: «Значит, побыла тут и ушла. Хорошо хоть успела поесть». Это немного его успокоило.       — Хорошо, — проговорил он вслух. — Я пойду к себе, да по пути загляну в вашу светлицу — пожелаю ей спокойной ночи. Спокойной ночи, Эовин, — добавил он с легкой улыбкой.       — Спокойной ночи, дядя, — отозвалась Эовин. И, чуть помедлив, предупредила: — Но вряд ли ты застанешь там Эодред — она говорила, что пойдёт к конюшне, навестить Майдис. «Конюшня… конюшня…» — эхом отозвалось в мыслях Теодена. Щеки чуть порозовели от напряжённой догадки. Он вспомнил, как прошлой ночью застал там гондорца в весьма недвусмысленной ситуации. Он не знал, был ли там Боромир, но отчего-то сердце его было беспокойным - вдруг гондорцу опять захочется прогуляться до конюшни на ночь глядя? «Дочь и тот парень, наедине… в конюшне?!» Конечно, он доверял Боромиру больше, чем другим, но Эодред… Слишком она упряма, дерзка. Да и сам Боромир, пока молод и полон страсти, мог поддаться. «А ведь … Я сам дал условие… но хватит ли у них сил удержаться?!» Сжав кулаки, Теоден решительно направился к наружной лестнице, а потом двинулся прямиком к тёмной громаде конюшни. Всё усталое тело протестовало: «Надо бы отдыхать», но отцовское сердце не могло спокойно отпустить мысли о дочери. Он остановился перед, не дойдя до здания конюшни - что будет хуже для отца, зайти и увидеть дочь в объятиях гондорца или не найти их там вовсе, зная, что они могут быть где-то еще, наедине. Он сжал кулаки, чувствуя, как отцовское сердце разрывается между доверием и страхом. «Она уже не ребенок, знает что делает» — напомнил он себе, но ноги все равно довели его к двери конюшни. Подойдя, он стал различать сквозь дверь приглушённые голоса:       — Эодред, стой… стой… — звучал гондорский голос — надрывный, почти умоляющий. Король замер, прислушиваясь, сердце бьётся в висках: «Что там происходит?» Но дальше последовала тишина, нарушаемая лишь перестуком копыт и фырканьем лошадей. Потом голос Эодред, тихий, но похоже уверенный, в нём слышалась самоуверенность. Теоден вдохнул сквозь сжатые зубы. «Ну, хоть не слышно стонов или тяжёлых всхлипов… Слава Предкам…» Дочь наверняка опять испытывала бедного гондорца на прочность. Смешанное чувство — и лёгкого облегчения, и раздосадованности: «Точно она его доведёт…». Вздохнув, король вскинул подбородок:       — Эодред! — громко окликнул Теоден, остановившись у прикрытой двери в конюшню, чтобы предупредить их присутствие — хоть как-то, а не войти врасплох. На несколько мгновений внутри повисла напряжённая тишина, а затем послышалась какая-то возня и шорох шагов. Теоден нахмурился, толкнул дверь и вошёл в полутёмное пространство между стойлами. Прелый запах сена и лошадиный дух ударили в ноздри, заставив короля нахмуриться ещё сильнее. В дальнем конце конюшни, где горел тусклый факел, тени дрожали, и сквозь слабый свет он различил Боромира и Эодред, медленно приближающихся к нему. Кобыла Майдис при появлении Теодена негромко фыркнула, переступая копытами. Боромир шёл чуть позади Эодред, придерживая её за локоть. По его раскрасневшемуся лицу и тому, как штаны вызывали неловкие складки в районе паха, было видно: досталось его самообладанию уже не слабо. Эодред же, хоть и имела около рта, на подбородке и шее едва заметные царапины от мужской щетины, выглядела невозмутимой. Она только мягко погладила морду лошади, глядя на отца открыто, будто совершенно ни при чём. Теоден выдохнул, чуть качнув головой.       — Полагаю, что ничего не случилось? — спросил он, стараясь сохранить ровный голос, но в нём послышалась лёгкая насмешка. Боромир сжал челюсти, отводя взгляд.       — Конечно нет, — процедил он, не смотря королю в глаза.       — Хорошо, — отозвался Теоден, по-прежнему не сводя с них пристального взгляда.       — Потому что ты помнишь, какое обещание дал мне? Сонное возбуждение сошло с лица гондорца, он едва заметно сглотнул:       — Помню, — выдохнул он. Теоден закивал коротко, с оттенком показной любезности:       — Надеюсь, не забыл и то, что честь Гондора должна быть крепче его… плоти?       — Отец! — Эодред вспыхнула, услышав эти колкие слова. Щёки её покраснели от возмущения.       — Тихо! — рявкнул Теоден, его голос прозвучал свирепо, будто треск кнута по воздуху. — Ты забываешься, дочь. А ты, Боромир… — перевёл он тяжёлый взгляд на гондорца. Тот мигом выпрямился, будто на воинском рапорте. Но Эодред, не сдержавшись, вскинула подбородок с упрямством, которое так часто выводило отца из себя. В глазах её сверкнула решимость и она шагнула вперёд, готовая отстаивать свои чувства до конца       — Отец! Ты говоришь о чести и плоти, будто мы дети неразумные. Я устала от намеков и условий и прошу разрешения заключить этот брак до окончания войны не из-за страсти, а потому что не хочу, чтобы наша любовь была предметом насмешек и испытаний. Глаза Теодена сверкнули, но все же он дал ей договорить. Морщины на лице обозначились резче, выражение стало каменным:       — Ты не просишь… ты требуешь. — пояснил он глухо.       — Да, — коротко ответила Эодред, бросая взгляд на Боромира, ожидая его поддержки.       — И ты поддерживаешь это требование? — Теоден внимательно посмотрел на гондорца, прекрасно понимая, что именно он в этой ситуации был голосом рассудка — или, по крайней мере, старался им быть. Боромир медленно поднял глаза, встречаясь с королевским взглядом. В них читалась неподдельная решимость смешанная с уважением:       — Не смею требовать, государь. — Он говорил твёрдо и ровно. — Но я не могу не думать о ней. На войне каждый день может стать последним и я хочу, чтобы она знала: она моя жена, а не просто обещание на будущее. На миг Теоден задержал его взгляд, и в ответном взгляде отразилась вся палитра отцовских сомнений, печалей и суровой потребности защитить дочь от боли.       — Твой эгоизм меня разочаровывает, — выговорил он, напряжённо прищурившись. — Сам идёшь на битву, не зная, вернёшься ли и тащишь мою дочь за собой в эту пучину. Какое будущее ты для нее видишь в случае, если тебя постигнет неудача? Она останется в Гондоре — чужестранкой, вдовой… И в Рохан не сможет вернуться без позора, ведь она станет “женой” наследника наместника или кого там… Хочешь, чтобы её молодость прошла в бесконечном ожидании вестей?       — “Она” не против, — вмешалась Эодред, делая шаг вперёд. — Я не боюсь вдовства, отец. Но не желаю быть запертой в “ожидании”, как вещь, которую разыгрывают после войны. Короткое молчание. Теоден скользнул взглядом от дочери к гондорцу:       — Нет, — сказал он наконец сдавленным голосом. Напряжение сгустилось так, что воздух словно стал тяжелее.       — После мира — добавил он твёрже, — я дам своё благословение. Но не раньше. Нет. Боромир стиснул зубы, пытаясь сохранять спокойствие. Эодред уже раскрыла рот, собираясь возразить:       — Отец… — но Теоден отрезал её протест резким взмахом руки:       — Я всё сказал! — голос его снова прозвучал почти грозно. — Достаточно. Словно невидимая волна давления накрыла их обоих, заставляя остановиться.       — Если не замолчите… — добавил Теоден, обводя их свирепым взглядом, — я могу и вовсе передумать насчёт вашей помолвки. Эодред, уже порываясь сказать что-то, дёрнулась вперёд, но Боромир, стоявший прямо за ней, мягко удержал её за плечи. Теоден заметил, как напряглись желваки на лице гондорца, но тот всё же нашёл в себе силы сдержать не только себя, но и его дочь. В глазах Эодред сверкала ярость, губы сжались в тонкую полоску, но она осталась стоять на месте, чувствуя успокаивающее присутствие Боромира за спиной. Хотя в нём самом бурлила готовность возразить, он понимал: сейчас это лишь ухудшит всё. Да и король отчасти был прав - не такую судьбу он хотел для нее и его желания действительно были эгоистичны. Теоден кивнул, пытаясь смягчить голос:       — Так-то лучше, - он качнул головой, после чего повернулся в сторону выхода. — Пойду обратно во дворец. Эодред, ты не идёшь? — бросил он через плечо, будто это не вопрос, а повеление. Эодред медлила секунду, бросила резкий, жаркий взгляд на Боромира — тот едва заметно кивнул ей, давая понять, что понимает и принимает её решение, хотя в его глазах читалась та же непокорность, что и в её собственных.       — Иду, — проговорила она, произнеся это так, словно жертвуя всем, что хотела сказать Боромиру. И с высоко поднятой головой двинулась следом за отцом, скрывая в глубине глаз охваченный огнём протест. Они шли рядом по коридорам Медусельда, отец и дочь, и их шаги звучали так, будто по полу проехали две телеги — такие тяжёлые были чувства, что пропитывали воздух. Факелы вдоль стен трепетали, отбрасывая колеблющиеся тени на резные балки, но и без света было ясно: Эодред злилась, держалась напряжённо, не смотрела на отца, словно там, где недавно пылала гордость, теперь догорал гнев. Они уже перешли верхний пролёт, ведущий к её покоям, когда Теоден, не выдержав тягостного молчания, первым заговорил.       — Не нужно злиться на правду, — проговорил он, стараясь удержать мягкость в голосе, хоть внутри всё сжималось от досады. Эодред тут же резким движением вскинула подбородок:       — Я не злюсь на правду, отец. Король тяжело вздохнул:       — Тогда на что ты злишься?       — На вас. На войну. На всё то, что не даёт нам быть вместе. Почувствовать… счастье, — выпалила она резче, чем хотелось. По губам её скользнула горькая тень эмоций и на миг показалось, что у неё даже дрогнули ресницы. Теоден нахмурил брови, стараясь скрыть укол собственной вины:       — Ты, видно, путаешь “счастье” и “плотские утехи”, — сказал он с горечью. — Что ж, не отрицаю: ты слишком молода, чтобы понимать разницу. И слишком упряма, чтобы прислушаться к голосу разума. Он покосился на неё и их взгляды пересеклись с напряжением.       — Но вижу я, как ты крутишь этим гондорцем, заставляешь его терять контроль… видела бы ты себя со стороны. Эодред сжала зубы, но молчала, сердито шагала рядом с отцом, держа голову высоко.       — Я не могу поверить, что тебе не нравится смотреть, как он скрипит зубами, — добавил Теоден, давясь горьким смешком. — Ведь поразительно еще, как “гондорская честь” не даёт ему просто взять, чего душа желает… А ты, дочка, в восторге от этой жестокой игры. Но знай, Эодред: вода и камень точит. Парень еле держится. Он вспомнил, как несколько минут назад в конюшне наблюдал у Боромира трясущиеся руки, румянец, и как тот скрестил руки, пытаясь скрыть явный признак возбуждения. Королю показалось, что гондорец вот-вот сорвётся. Но он и представить не мог, что всё зашло настолько далеко. Эодред промолчала, но из её сжатых губ вырвался напряжённый выдох. Она чувствовала, как в груди бурлит негодование. С одной стороны отец, со своим тяжелым авторитетом, не дает даже шанса на “скорый брак”, с другой — пытается читать ей мораль о “игре с чувствами”. Разве она сама не страдает от того, что всё так сложно? Они приближались к её покоям. Впереди виднелись двери с искусной резьбой, ведущие в светлицу. Теоден обернулся, окинув дочь быстрым взглядом — её лицо выражало гнев, но и внутреннюю растерянность, которую он слишком хорошо знал. Когда-то, давно, те же искры упрямства появлялись и у Теодреда, её покойного брата. Остановившись у дверей, король взялся за бронзовую ручку, не поворачивая её, а просто сжимая, словно обретая точку опоры. Подумал, не стоит ли сказать ей что-то утешительное. Но вышло иначе.       — Я понимаю твоё раздражение, дитя, — проговорил он чуть тише. — Но не могу разрешить тебе сделать ошибку, о которой ты пожалеешь. Эодред выпрямила плечи, глаза её налились прежним упрямством:       — Никто не говорит об ошибке, — сказала она упорно, но сбавила громкость, осознавая, что в коридоре могут быть уши слуг. — Я… однажды ты понял, что не сможешь удержать Теодреда от смерти, — горькая улыбка резанула её лицо. — Так же и меня — не сможешь удержать от любви. Теоден при этих словах будто сжался внутри.       — Если это действительно любовь, — сказал он громко, — она переждёт войну. Разве нет? В глазах Эодред промелькнуло что-то — смесь боли и уверенности. Положила руку на скобу двери и потянула.       — Любовь переживет, — только и процедила она. — А мы можем не дождаться “после”. Сердце Теодена кольнуло, но он предпочёл отвести взгляд. Сделал полшага назад, освобождая ей путь.       — Отдыхай, — произнёс он приглушённо, чувствуя, как старость и тревога давят на плечи тяжелее доспеха. — Завтра будет новый день. Она коротко кивнула, не добавив никаких слов, и скрылась за дверью светлицы, хлопнув ею чуть резче, чем предполагал этикет. Она прижалась спиной к двери закрыв глаза, стараясь выбросить из головы слова отца, образ гондорца, его руки, его рваное дыхание, его…       — Эодред?.. — неожиданно раздался приглушённый голос Эовин из полутьмы комнаты. Эодред вздрогнула и распахнула глаза: сестра сидела в кресле у окна, где мерцал одинокий свет лампы, с книгой в руках. От волнения и усталости в глазах рябило и она не сразу различила выражение лица Эовин — была ли в нём тревога или сочувствие? Вероятно, и то, и другое.       — М-м… — только и выдала она. И, не сказав больше ни слова, завела руки за спину, потянув за шнуровку платья. Узел быстро поддался — платье ослабло, съехав с плеч, и, шелестнув тяжёлой тканью, соскользнуло к ногам. Она склонилась, стянула туфли, позволяя им упасть рядом. Из груди вырвался тихий, стомлённый вздох. Вскоре она опустилась на лавку у стены, оставаясь лишь в тонкой белоснежной сорочке, едва скрывающей дрожь, пронзающую её тело. Всегдашняя твёрдая уверенность растаяла под грузом противоречивых чувств. Эовин, отложив книгу, поднялась и подошла ближе, положив руку на плечо сестры. В этом жесте было столько тепла, что Эодред чуть расслабилась, почувствовав слабое утешение. Но внутри бушевали вихри, вызванные отцовской отповедью и воспоминаниями о жарком прикосновении Боромира.       — Не хочешь рассказать? — тихо спросила Эовин, опустившись рядом. Эодред качнула головой, стараясь сохранить гордый вид, но ослабить разомкнутые уста не могла. Сердце и так билось, словно пойманная птица.       — Ты дрожишь, — заметила Эовин мягко, накидывая на сестру тёплую шаль. — Может, хотя бы настой выпьешь? Согреешься.       — Не от холода, — пробормотала Эодред, трогая шаль пальцами. От одной мысли о недавнем уединении с гондорцем её щёки снова вспыхнули, а во влажной глубине бёдер затаилась обжигающая нега. Воспоминание о его руке, его губах, его близости жгло сильнее всякого мороза. Эовин нахмурилась, осознав, что сестра взволнована, возможно, чем-то другим. Словно смутившись, она потихоньку опустила взгляд:       — Ты… ты… — понизила голос, понимая, о чём речь. — Было?.. Эодред зажмурилась на миг, ощущая, как пылают щеки:       — Да… — выдохнула она, признавая, что они были до опасного близки. Неудержимо близки. Тепло его тела и жадный вкус его губ… эти мысли грозили свести с ума. Скопившийся комок в горле не давал высказать дальше всё это бушующее море эмоций, но взгляд Эовин — понимающий, ровный — помогал хоть немного успокоиться. В полумраке комнаты Эодред чувствовала, что сестре можно доверить это молчаливое признание. Эовин без слов притянула её к себе, обнимая за плечи. Эодред уткнулась лбом ей в ключицу, пару секунд закрывая глаза, представляя, что это хоть чуть-чуть облегчит душу. Противоречия не исчезали: она хотела его, он хотел её, а отец, клятва, война — вставали стеной между ними. Наконец, Эодред приподнялась, вздохнув:       — Не… давай… не спрашивай, — выдохнула она прерывисто. — Я хочу… спать. И это была полуправда: хотела спастись от всех тревог во сне. Эовин кивнула, сочувственно всматриваясь в лицо сестры:       — Завтра поговорим спокойно, — сказала она тихо. — Эомеру в голову пришла идея — растопить баню… хочет показать “гостеприимство” гостям.       — Помыться? — откликнулась Эодред, силясь улыбнуться, вспомнив непроизвольно, как пахло от Боромира. — Неплохо.       — Да, ты говоришь как он, — фыркнула Эовин, — наш братец заявил, что и нам с тобой тоже неплохо бы “помыться” — а ведь мы мылись два дня назад, перед пиром! Сёстры коротко переглянулись и Эодред всё же улыбнулась чуть светлее, чувствуя благодарность, что Эовин переводит разговор на спокойную, почти бытовую тему. Пусть и было понятно, что на самом деле каждый в этом доме хранит свою бурю в душе. Она откинулась назад, прижимая шаль к груди, стараясь утихомирить колотящееся сердце. В мыслях всё теснились обрывки: отцова угроза “никакого брака до конца войны”, пылкие объятья Боромира, горькая тоска, смешанная с радостью близости. Но уже сейчас она решила оставить подробности до утра. Сейчас нужен был хотя бы короткий отдых, потому что назавтра… всё может измениться.       — Ладно, — пробормотала Эодред, привстав, чтобы разложить постель, — отдыхай и ты, сестрица. Эовин улыбнулась и отступила на шаг, давая ей пространство:       — Спокойной ночи, — тихо пожелала она, присаживаясь снова в кресло. А в душе понимала, что им предстоит серьёзный разговор, но сейчас лучше дать Эодред остыть и собраться с мыслями. Эодред кивнула, лёгким жестом потянулась за одеялом и сделала вид, что возится с подушкой, но на самом деле старалась укрыться от сестринского взгляда и от собственных слишком жарких мыслей. Несколько минут — и она легла, стараясь поровнее дышать, убедить себя, что всё на сегодня позади. Темнота постепенно окутала светлицу и лишь с улицы доносились далёкие шаги стражей, скрипка дверей и гулкий ветер предстоящей весенней ночи.