Честь и Желание

Для рохирримов сложные ритуалы частого омовения никогда не были в особом почёте — во многом из-за климата и привычного образа жизни. В степях Рохана большая часть воды шла на лошадей, на полив и готовку; даже знать была приучена к тому, что главнее: «старайся не пачкаться, чтобы не отмываться потом». В Рохане не встретишь купальню наподобие роскошных терм Гондора, где полноценный поход в баню был частью культуры и почти ритуалом — «еженедельным обязательством», не говоря уже о том что просто умывание и маломальская гигиена была доступна каждый день из-за акведуков и постоянного наличия чистой пресной воды. Поэтому Боромиру, привыкшему к регулярному походу в гондорские купальни, мысль о предстоящем мытье в Рохане, да ещё в подготовленной парной для знатных гостей, казалась желанной передышкой. Наконец-то смыть всю грязь и усталость последней недели: походы, недосып, битвы, да ещё и… прочие более приятные хлопоты. Само представление о горячей бане почти сказывалось на теле, пробуждая томительное желание очиститься не только физически, но и душевно. Эомер, выступивший «организатором» этой процедуры, провёл их — а именно Боромира, Арагорна, Гимли, Леголаса, Гэндальфа, Мерри и Пиппина — по длинному узкому коридору, ведущему к дальнему дворику. Там, за стенами, располагалось небольшое отдельное строение из брёвен. Над его скромной трубой уже валил густой дым: очевидно, баня была натоплена и их ждали.       — Пришли — Эомер уверенно двинул дверь, — не та общая купальня, что при дворе. Это “царская парилка” для короля и приближённых. — Он усмехнулся смотря на Боромира, — Только не жди чудес гондорских терм, брат, но уж жара будет предостаточно. Боромир вдыхал горячий поток, ощутив, как тёплый и влажный воздух ласкает лицо. Хоть внешне деревянное здание выглядело больше, внутри они сперва попали в небольшую комнатку, выложенную досками. Вдоль стен шел ряд лавок, на которых можно было складывать вещи, у дальней стены — полка с деревянными вёдрами и тазиками, небольшим запасом сушёных трав и мешочками с мылом. Внутри уже чувствовался густой аромат еловой смолы, смешанный с запахом нагретой древесины; из-за дверного проёма в глубине слышалось шипение раскалённых камней и тяжёлый влажный дух пара. Эомер кивнул на деревянные лавки и крюки вбитые в стену:       — Здесь можно оставить одежду, — объяснил он, снимая свой пояс. — Затем пойдём в саму парилку. Там не так просторно, но, думаю, поместимся. Мерри и Пиппин с интересом оглядывались, ощущая и приятное тепло, и в то же время лёгкую тревогу перед непривычной процедурой. Гимли снисходительно хмыкнул: его гномья натура к жаре привыкла. Арагорн улыбался спокойно, ведь для следопыта помывка тоже была роскошью, но не чуждой. Для Боромира же это было глотком цивилизации: хотя рохирримы редко устраивают такие бани, всё же эта «царская» парная, вероятно, ближе к знакомым ему термам, пусть и без мраморных бассейнов и текучей воды из акведуков. Но и этого хватало, чтобы душа возликовала: «Наконец-то можно нормально отмокнуть!»       — Плюхаться в воду целиком, как в Гондоре, у нас не принято, — предупредил Эомер, замечая довольный вид Боромира. — Тут обычно жаром парим, потом обливаемся водой из вёдер или окунаемся в бочку с прохладной водой. Боромир кивнул, с понимающей полу-улыбкой:       — Главное, что можно смыть всё, — проговорил он, мечтательно вспоминая грязь, кровь, пыль и прочие невзгоды последних дней. — И погреться хоть раз как следует. Гимли, уже сбросивший часть одежды, довольный, проворчал:       — Что ж, наконец-то познаём роханский “банный обычай”… — сказал он и поднял бровь. — Посмотрим, что за жар вы тут устроили. Эомер фыркнул и ничего не сказал, лишь толкнув дверь, которая вела в следующую, более жаркую комнату, пропустил голого гнома вперед. Вслед за ним проскользнули и Пиппин с Мерри, аккуратно и главное быстро разложив на лавку свою одежду. Боромир же с ленивой неторопливостью развязывал шнурки на вороте нижней рубахи. Эта привычка, привитая с детства, так и не стала соответствовать отцовским ожиданиям — тот требовал от сына большей расторопности в делах. И хотя Боромир научился действовать быстро, когда того требовали обстоятельства, сейчас в роханской бане он наконец позволял себе эту желанную размеренность. Он чувствовал, как мысли беспрестанно то и дело возвращаются к Эодред: её голос, её прикосновения, жгучая страсть… «Интересно, она тоже моется в это же время? Или, согласно здешним обычаям, позже? Может… Нет, гнать прочь эти образы, а то снова себя накручу» — мысленно одёргивал он себя. Пальцы замерли на последние секундочки у ворота рубахи, пока он на мгновение погружался в личные мечты, а затем он тряхнул головой и стянул ткань через голову. Взгляд у него на миг остался рассеянным и только после этого он аккуратно сложил рубаху на лавку поверх верхней одежды. Тут он ощутил на себе чьё-то тяжёлое внимание. Покосившись, увидел Эомера, стоявшего немного поодаль с хмурым прищуром. Боромир заметил, как рохиррим не сводит с него взгляда. Но в чём причина? Боромир искренне не понимал. Брови у гондорца чуть приподнялись в недоумении. Однако он лишь отвёл взгляд и отложил рубаху, стараясь выглядеть спокойным. В душе же шкворчало: «Да уж… что же такого я успел нарушить?» Он перевёл взор к Леголасу, который, уже успев раздеться, теперь сидел на лавке, положив ногу на ногу и всем своим видом показывал, что жар парилки ему не по нраву. Гэндальф и Арагорн пытались уговорить эльфа приобщиться к «местным традициям», но тот просто вежливо и холодновато кивал, давая понять, что, мол, «спасибо, но нет». Очевидно, Леголас не находил в раскалённом роханском «пару» никакого удовольствия.       — Всё же пойдем, — подбадривал его Гэндальф с доброй усмешкой. — Хоть на минуту присоединяйся, Леголас, таков ритуал. Но эльф мягко отодвигал полотенце:       — Мои лёгкие… не так уж благодарны такому пару, — тихо пояснял он. Но вскорости все, кроме эльфа, который заявил что зайдет только когда пар немного остынет и не будет таким обжигающим для его чувствительной эльфийской кожи, оказались в основном помещении бани. Это небольшая комнатушка с широкой скамьёй у стен, по центру расположена каменка, куда плескали воду для пара. Гимли, которому, казалось, жара в радость, занял место поближе к дымящим камням, с удовольствием подставив смуглую грудь под горячий влажный воздух. Два хоббита — Мерри и Пиппин — уже вспотели от одного этого пара, пот заливал им лбы, но они всё равно упорно держались, называя это «новым приключением». Эомер подошёл к деревянным крюкам, где висели свежесвязанные веники из берёзовых веток. Взяв один из них, он повернулся к Боромиру:       — Попробуй, гондорец, — сказал он на вид дружелюбно, но голос звучал напряжённо. — Это лучше любого твоего масла… — он потряс веником, словно пытаясь отряхнуть с него листья. Говоря «твоего масла», он, видимо, подразумевал привычные для Боромира гондорские масла для помывки и ароматизации тела. Эти традиции уходили корнями в нуменорское прошлое. Но вот тон Эомера звучал слегка отстранённо и даже язвительно. Боромир напрягся: «Почему он говорит “гондорец” вместо “брат”?» Ведь с утра вроде бы Эомер называл его почти роднёй, но сейчас в голосе скользил холодок. Боромир уловил странную интонацию, чуть приподняв бровь:       — Давай, — проговорил он, стараясь не придумывать лишних значений. Он подошёл к лавке и улёгся на живот, приподнявшись на локтях, как обычно делал в гондорской бане, намереваясь отдаться «банному массажу». Но не успел он вполне расслабиться, как Эомер занёс берёзовый веник высоко и со всей силой хлестнул Боромира по спине.       — Эй! — выдохнул Боромир, вздрагивая от неожиданного, пусть и не слишком болезненного, но резкого удара.       — Постой… — хотел было он продолжить, но второй удар, ещё более смелый, накрыл его, заставив резко выдохнуть и сжать зубы. Берёзовые ветви шлёпали по спине, по бокам, и каждый раз Эомер будто вымещал какие-то внутренние чувства. Поначалу Боромир собирался возразить, но потом сжал губы, решая, что не будет показывать слабину — да и, если честно, со временем удары стали чуть приятнее, разгоняя кровь и вызывая жар по коже. Мерри и Пиппин, уже обливаясь потом «растекаясь» на соседних скамьях, смотрели с восторгом и легким ужасом, как Боромир стойко «держит» эту роханскую версию массажа. Гимли, слегка ухмыляясь, кивал: похоже у гномов была своя суровая банная культура и он видел, что гондорец не так уж слаб. Наконец, после ещё пары сильных ударов, Эомер остановился, переводя дыхание, отложил веник и усмехнулся:       — Ладно, хватит с тебя… брат, — проговорил он и в этом слове уже не было той холодности, что звучала прежде. Казалось, что испытание банным веником действительно что-то изменило в их отношениях. Боромир приподнял голову, прищурился:       — Уже снова ‘брат’? — буркнул он, осторожно поднимаясь. Рубцевидная краснота горела на его спине, но ощущения были не столько болезненные, сколько прогревающие и даже немного приятные.       — Ну, знаешь… — коротко бросил Эомер, вытирая пот со лба. — После того, как ты не пикнул ни разу во время «нашей процедуры», думаю, можно называть тебя братом. Хотя бы по стойкости перед роханскими традициями. Боромир ухмыльнулся, откинув мокрые волосы назад:       — Спасибо, наверное, — сказал он, садясь на скамью. Он всё ещё чувствовал, как по телу разливается горячая волна, а в душе нелепо теплит удовлетворение: “доказал” рохирриму свою выносливость. Тут Мерри, глядя на это, пошутил:       — Ничего себе, — сказал он, подмигнув Пиппину, — а вдруг я тоже задумаю ухаживать за сестрой Эомера — что, и меня так накажут веником? Он говорил это в полушутку, хотя в глубине души, украдкой поглядывая на Эовин, всерьёз размышлял - а почему бы и нет? Пусть он хоббит, но разве не доказал уже свою храбрость и верность? Он не увидел как поменялось лицо стоящего друга-хоббита. Ведь Пиппин вдруг ощутил, как внутри у него зашипела ревность.       — Лучше держись подальше, Мериадок, — тихо бросил он, тщательно сгибая пучок берёзы. — Не всем сёстрам нравятся… хоббиты.       — Это уж моё дело, — в тон ему ответил Мерри, прищурившись. — Разве кто-то запрещал?       — Ещё как запрещал бы, кабы мог, — буркнул Пиппин, делая вид, что перевязывает ветки. — Не твой это удел. Мерри опёрся локтями на полку:       — Слишком самонадеян, кузен, если думаешь, что один-единственный годен для неё.       — Если ты к этому решишься, Мериадок — это сделаю я! — и вскинулся, поднимаясь. Пиппин едва заметно дёрнул щекой:       — По крайней мере, мы с ней говорили о… гм, песнях. А ты что можешь предложить? Ещё отчёт о переписи Шира? Он усмехнулся, но не громко — лишь уголок рта дрогнул. Мерри же, кивнув, будто признал выпад, тихонько бросил:       — Увидим. Тишина натянулась, как струна. Со стороны показалось бы, что друзья просто молчат, отдыхают; на деле же каждый дожидался, пока другой моргнёт первым. Гимли, заметив странное притихшее соперничество, поднял бровь:       — Что, остываете? Жар-то хорош, а вы вдруг похолодели. Пиппин поспешно хлопнул Мерри по колену — будто дружески, но чуть сильнее, чем следовало: — Не волнуйся, Гимли, просто Шир учит нас терпению. — Ага, — отозвался Мерри сквозь сжатые зубы. — И настойчивости. Боромир хотел было спросить в чём дело, но Арагорн качнул головой: оставь, мол, их. Пар снова сомкнулся, спрятав едва заметную грозу. Хоббиты помалкивали до самого выхода из парилки — каждый уверен, что второй назло покушается именно на его избранницу, и оба не собирались задавать уточняющих вопросов. Банная процедура завершилась спустя пару часов: гулкая, наполненная паром и смехом атмосфера стихла. В воздухе ещё витал терпкий аромат берёзовых веников, а кожа приятно покалывала от недавнего жара. Боромир, пропустивший дневную трапезу, успел вымотаться не столько физически, сколько душевно: напряжение последней недели — и разговоры с Теоденом, и мысли об Эодред — всё это накладывало свой отпечаток. Но горячая баня пошла ему на пользу: рана на плече уже почти не давала о себе знать. Поздним вечером, когда солнце клонилось к закату, гондорец сидел в одной из комнат, полностью погруженный в работу над резной лошадкой "Caðrem" — обрядовым амулетом, что должен был почтить память павших. С самого возвращения из бани он не отрывался от этого дела: сначала тщательно вырезал изящную гриву, затем долго дорабатывал изгиб спины, после аккуратно выдолбил полость для трав, как того требовал местный обычай. Теперь оставалось лишь собрать сами травы, и он гадал, не позвать ли Эодред с собой в поля, где пробивались весенние ростки. Конечно это был бы печальный повод, но все же повод для прогулки и аудиенции. Внезапно боль в плече заставила его вспомнить о пролетевшем времени. «Валар, как быстро пролетело время», — подумал он, вставая и потянувшись всем телом. Проголодавшись, Боромир глянул на соседний стол, где хоббиты обычно хранили припасы. Несмотря на то, что полдничные пирожки всегда приносили с двойным запасом, сегодня он обнаружил лишь крошки да надкусанные корочки — похоже, кто-то из хоббитов, не желая делиться, успел надкусить каждый оставшийся пирожок, чтобы никто другой не позарился на его долю. Резко заурчал живот, напоминая, что он не ел с утра. Он решил было пойти на кухню, но ноги как-то сами собой привели его в конюшню. Без задней мысли — просто хотелось посидеть в тишине и отдохнуть. Тускло мерцали факелы. Боромир остановился у стойла Алдора, гладя его благородную морду, ощущая, как тёплое дыхание коня согревает ладонь. Стены конюшни будто пропитались тайнами и страстями последних дней, но сегодня он не желал никаких бурных эмоций. Он молча откинулся о перегородку, оттягивая секундное блаженство покоя. Однако шаги, еле слышные по деревянному настилу, выдали незваную гостью.       — Что, опять пришёл «полировать рог»? — произнёс знакомый насмешливый голос с легким оттенком горечи. Боромир обернулся и увидел Эодред. На ней было свежее платье, волосы чуть объёмнее обычного — будто недавно вымыты. В руках она бережно держала какой-то свёрток, источающий едва уловимый аромат свежей выпечки, а к боку прижимала аккуратно сложенную стопку тканых вещей, явно принесённых с определённой целью. Однако первое, что привлекло его внимание — её глаза, чуть припухшие и покрасневшие от недавних слёз. В них ещё читалась затаённая печаль, но на губах уже играла та самая знакомая ему коварная улыбка, от которой его сердце начинало биться чаще.       — Ты… — начал он, но осёкся, замечая её уверенную позу.       — Что? — её голос звучал мягче, чем обычно, но всё же чувствовалась тяжесть в интонации. — Собрался устроить тут новую “роспись” стен? — она фыркнула, но в этом звуке была грусть. Боромир усмехнулся криво, переводя дух:       — Шёл, чтобы унять голод, — признался он, пожимая плечами. — Но сам не заметил, как ноги привели меня сюда. Она подошла ближе, упорно развязывая узелок, но при этом сжимая ту тканевую стопку под локтем:       — Я знала, что найду тебя здесь, — призналась она негромко. Он наклонил голову:       — Почему? Эодред пожала плечами, отводя глаза:       — Потому что, будь я на твоём месте, тоже пришла бы сюда. К месту, где мы… — она сглотнула, не договорив. Боромир прикрыл глаза, вспоминая, как тесно они были переплетены телами у этой стены. В уме вспыхнуло: «Где ты… сломала меня?» Но он вслух промолчал. Однако она сама ответила за него, тихо улыбнувшись:       — Где я сделала тебя своим. Он открыл глаза: в них стояла напряжённая тень страсти.       — Не видела тебя на трапезе, — бросила она, разворачивая наконец свой свёрток. В воздух рванулся аромат свежих пирожков, обволакивая всё вокруг. — Я принесла немного, если ты голоден.       — Немного увлёкся одним делом, — проговорил он, принимая протянутый пирожок и тут же откусив краешек. Сочная начинка и сдобное тесто радостно отзывались в его урчащем желудке. Эодред устроилась на куче свежего сена, стараясь держать осанку, а затем положила на колени сложенную одежду:       — Думала, тебе пригодится чистое. — она, кажется, неловко пожала плечом. — Хотела передать это с полдником для хоббитов, но… — её голос дрогнул, — провела у брата больше времени, чем думала, не смогла уйти. По тому, как у неё дрогнули глаза, Боромир понял: она плакала о Теодреде. Сердце у него кольнуло: «Вот оно, причина опухших век». Осторожно, он коснулся её плеча, потом притянул к себе, обнимая. Она уткнулась в его шею, позволяя себе пару долгих, тёплых секунд, вдыхая запах его волос, теперь чистых после бани. Сама она тоже пахла свежестью, тонким ароматом травяного мыла, что так нехарактерно для сурового рохирримского обихода.       — Ой, — всполошилась она, чуть отстраняясь, но в её глазах было что-то мягкое.       — Больно? — спросил он, нахмурившись и чуть ослабляя объятия, переживая, что мог слишком сильно её сжать. Хоть ему и было невыразимо хорошо держать её рядом, чувствовать тепло её тела и лёгкое дыхание на своей коже. Но Эодред вдруг прикрыла рот ладонью в игривом жесте, медленно и задумчиво провела пальцами по его шее, изучая каждый сантиметр кожи, и улыбнулась с тем особенным коварством, которое появлялось у неё в минуты озорного настроения:       — У тебя… след от моих губ, — сказала она, коснувшись яркого уже посиневшего пятна на его коже сбоку. — Прости, я не хотела оставлять такие заметные метки… хотя, может быть, где-то в глубине души и хотела… Боромир резко напрягся:       — След? — он медленно провел пальцами по шее, постепенно осознавая истинную причину того, почему Эомер был так разгневан в бане. Внезапное понимание окрасило его щеки легким румянцем. — Ах... вот почему... — пробормотал он вполголоса, после чего, отчаянно пытаясь сменить тему разговора на что-то менее смущающее, тихо добавил с искренним восхищением: — Кстати, твои волосы пахнут невероятно хорошо. Как свежие полевые травы на рассвете. Она приподняла бровь и в её глазах промелькнула озорная искорка:       — Твои тоже, — ответила она с мягкой улыбкой, затем перевела взгляд на аккуратно сложенную одежду в своих руках, словно внезапно вспомнив о своей изначальной цели. — А если переоденешься в чистое, то не только волосы будут источать этот приятный аромат свежести и чистоты... Боромир хмыкнул, кладя пирожок на колени, который так и не доел. При мысли о «чистой одежде» он понимал, что это ещё один знак её заботы. И в сердце его вспыхнуло тёплое чувство, перекрывающее остатки стыда за «метку». Они улыбнулись друг другу — коротко, на мгновение они позволили себе просто сидеть, наслаждаясь взаимным теплом и негромкой тишиной. Он наклонился чуть ближе, вглядываясь в её лицо при слабом свете фонаря, и ощутил, как его сердце начинает биться быстрее. Мысль о поцелуе завладела им мгновенно — он закрыл глаза и потянулся к её губам, но вдруг понял, что как-то слишком долго «тянется», едва не застыв в нелепом положении. Она чуть отклонилась, не позволяя ему поцеловать её, хотя её глаза горели игривым блеском, а губы были чуть приоткрыты. Боромир замер, смешливо фыркнув про себя, и отстранился, чтобы взглянуть на неё. В полумраке её глаза казались тёмными омутами, манящими и опасными.       — Ты переодеться не хочешь? — подала она голос, сдвигая край свёртка в руках.       — Ну, пойду в покои переоденусь, — ответил он, пожимая плечами и стараясь вернуть себе видимость спокойствия.       — Почему не сейчас? — приподняла бровь Эодред, хитровато улыбнувшись. Боромир провёл рукой по шее, ясно осознавая: они в конюшне, и тут уже произошло немало.       — Твой отец меня уже два раза заставал тут в... не самом удачном виде, — пробормотал он, стараясь скрыть смущённую улыбку, хотя румянец уже окрасил его щёки. — Если он застукает меня голышом — мне точно не сносить головы. Что я ему скажу? "Хотел просто переодеться"? Да он решит, что я совсем страх потерял. Представляю его лицо... Нет, третий раз будет уже слишком — Боромир фыркнул, качая головой и нервно проводя рукой по волосам. — Тебе смешно? Она рассмеялась в ответ, тихо и мелодично, будто звон её колокольчиков в волосах, и этот звук, казалось, наполнил тёплым светом всю конюшню.       — Да, — призналась она с озорной искоркой в глазах, — никто кроме нас с Алдором тебя не увидит, а мой отец... уверен, что после бани он, как сонный медведь, даже если и проснётся, то вряд ли покинет свои покои до утра. Не думаю, что нагрянет сюда третьим разом. — Она развернула перед ним свёрток с особой заботливостью: — Смотри, я выбрала рубаху подлиннее, самую лучшую. Мой брат почти не носил её, всё берег для особого случая... Думаю, он был бы рад, что она достанется тебе... Боромир помедлил, глядя на ткань в её руках. Ощущение, что она даёт ему что-то от брата, рождало странное, почти трепетное чувство.  Но взгляд Эодред был тёплым, и сомнения таяли, как лёд под весенним солнцем. Он взял свёрток, стараясь выдавить благодарную улыбку.       — Ладно, — медленно кивнул он, — я... быстро. — И, внимательно осмотревшись по сторонам, неспешно отошёл к дальнему стогу сена, где тени сгущались плотнее. Там он замер на долгий миг, бережно разглядывая рубаху в своих руках и ощущая, как в груди смешиваются противоречивые чувства - глубокая благодарность и щемящая грусть. Тонкая льняная ткань струилась между пальцами, простая, но изящная отделка окаймляла воротник, а швы были выполнены с особой тщательностью - настоящее роханское мастерство, где каждый стежок говорил о любви к делу. «Особый случай...» — эта мысль отозвалась горечью в сердце. На мгновение его захлестнула тяжесть осознания того, как безжалостно судьба обрывает человеческие планы и мечты. Сглотнув ком, внезапно появившийся в горле, он начал медленно расстёгивать пуговицы своей старой одежды. Он методично развязал шнуровку и снял штаны, стараясь действовать как можно быстрее, ровно так, как он не любил, и аккуратнее, так как диктовало ему врожденное чувство порядка - в первую очередь занялся нижней частью одежды, чтобы не оказаться в неловком положении, если Эодред решит незаметно подкрасться. Затем перешёл к нижней рубахе... Но едва он развернулся, намереваясь стянуть ткань через голову, как в воздухе рядом с ним мелькнули знакомые пальцы. Это была она. Он внутренне усмехнулся - можно было предположить, что Эодред не упустит такой момент. Его предчувствие оправдалось в полной мере. Она бесшумно приблизилась сзади и принялась якобы помогать ему с новой рубахой - а точнее игриво мешать, то настойчиво подтягивая ткань вверх, то лукаво одёргивая подол сзади, пока он старательно расправлял складки спереди.       — Эодред, прекрати... — притворно проворчал он, бросив взгляд через плечо, но увидел только её озорное лицо с затаённой улыбкой в уголках губ.       — Я ничего не делаю, — произнесла она с наигранной невинностью, хотя её действия явно говорили об обратном.       — Да, конечно... — он изобразил шутливую гримасу. — Дай мне просто спокойно одеться, — выдохнул Боромир, пытаясь скрыть улыбку. Едва он успел просунуть руки в рукава новой рубахи, как Эодред неожиданно склонилась к нему, обвив руками его торс и прижавшись тёплой щекой к его напряжённой лопатке. От этого интимного жеста его сердце забилось чаще, отдаваясь гулким эхом в груди. Он замер, глубоко вдыхая её пьянящий аромат - свежевымытых волос и нежного роханского мыла, создающих неповторимый букет. Он медленно выдохнул, чувствуя, как непослушные губы сами собой растягиваются в улыбке, несмотря на то, что сердце продолжало частить от её близости. Попытавшись надеть рубаху через голову, он случайно натянул ткань на плечах, и тут же ощутил, как Эодред с нежным упорством продолжает свою игру.       — Тебе действительно нравится так меня мучить? — вырвалось у него, но в голосе звучала не досада, а тёплая нежность.       — Угу, — промурлыкала она, не ослабляя объятий, словно испытывая пределы его выдержки.       — Ох, Эодред… — выдохнул он, медленно скользнув головой в ворот рубахи. Горячее дыхание пульсировало под кожей, отдаваясь дрожью во всём теле. — Чего ты хочешь? Она прижалась теснее, плавно проводя ладонями по его груди, чувствуя, как напряжены каждый мускул, каждая жилка под её прикосновениями:       — Разве ты не догадываешься? — шепнула она, едва касаясь губами его уха. Голос её звучал слишком мягко, с вибрирующей ноткой желания, от которой по коже бежали мурашки. Он глубоко вздохнул, прикрывая глаза, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами:       — Понимаю. И сам… хочу, — произнёс он с тяжёлым, прерывистым вздохом, отчаянно борясь с внутренним смятением, разрывающим душу. — Но кто-то должен быть разумным.       — Разумным? — в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, смешанная с нетерпением и затаённой страстью. Она медленно убрала руки с его груди, но не отступила ни на шаг — он всё ещё ощущал жар её тела, исходящий волнами сквозь ткань одежды. — Повернись, прошу. Боромир неохотно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернулся лицом к ней. Рубаха уже кое-как сидела на плечах, штаны тоже оставались на месте — но её пронзительный взгляд словно прожигал насквозь, проникая в самую душу.       — Вот, — она медленно скользнула тонкими пальцами по его груди, задержавшись в месте, где ткань лежала почти идеально, создавая между ними почти осязаемое напряжение, — ты стоишь в одежде моего покойного брата, а вы и без того похожи. Склонившись, она тяжело вздохнула, и в этом вздохе слышалась вся тяжесть прошлого:       — Он тоже любил всё откладывать на "потом". Мол, "закончится война, отец выздоровеет…" — горечь глубокой утраты проскользнула в её дрожащем голосе. — А вышло, что он кончился раньше. Боромир сжал губы, слишком хорошо понимая, о чём речь. Теодред не успел исполнить свои мечты, не дожил до светлого будущего. Как и множество других воинов… павших воинов Рохана, Гондора, чьи имена теперь лишь шепчет ветер над могилами. И тяжёлая тень легла на его сердце — что если и они с Эодред так и не доживут до того "после войны"?       — Я не хочу так, — произнесла она с внезапной решимостью, нежно разглаживая складки его воротника. — Хочу быть твоей сейчас, а не "когда-нибудь". Посмотри, может это судьба, или счастливое совпадение: банный день, все утомлены и расслаблены. Отец, наверное, уже давно спит крепким сном, а тут и свежее душистое сено только что положили… — она игриво усмехнулась, медленно проводя тёплой рукой по его напряжённой шее. — В деревнях есть древний обряд "венчания Ваны" — он ничуть не меньше ценится, чем обычный, а может даже священнее. И естественнее.       — Слышал, — выдохнул он хрипло, чувствуя, как её мягкие губы почти касаются его кожи, посылая волны жара по всему телу. В груди снова разгорался неукротимый огонь желания. Эодред ещё ближе приблизила своё лицо, её влажные губы почти коснулись его губ. В её глазах плясали опасные искорки страсти:       — Кто решит, что "запрещено", если мы скрепим это священным божественным ритуалом? И Боромир, уже физически ощущая каждый трепет её разгорячённого тела, безвольно ослабил руки, совершенно забыв о нешнурованной рубахи. Полотно наполовину соскользнуло с его широкого плеча, и Эодред медленно провела дрожащей рукой по его чуть обнажённой груди, в таинственном полумраке видя, как он сгорает от неутолимого желания… И всё же глубоко внутри продолжает сомневаться. Долг и честь тяжело давили на одну чашу весов, а пылающая страсть неудержимо тянула другую. На краткий миг он зажмурился, до боли напрягая челюсти, пытаясь собрать последние крохи самообладания.       — Если всё так просто… — проговорил он хрипло, не в силах закончить рвущуюся наружу мысль. Она решительно перехватила у него недосказанные слова, целуя его внезапно и глубоко, будто самим этим поцелуем хотела доказать, что никакие преграды не в силах их остановить. На этот раз ни один из них не отстранился. Под тихий скрип примятой одежды о свежее сено, они растворились в жарком сплетении объятий, а где-то позади ленивое ржание Алдора, казалось, одобрительно откликалось на происходящее. Гулкий стук их учащённых сердец звучал для них оглушительнее, чем возможные шаги за дверью конюшни. И хотя где-то в глубине души Боромир всё ещё помнил, что "кто-то должен оставаться разумным", сводящее с ума ощущение её горячих губ и жар её трепещущего тела начисто стирали последние остатки рассудочности.       — Ох, Эодред, — прошептал он сдавленно, на миг прерывая глубокий поцелуй, впившись затуманенным взглядом в её потемневшие от страсти глаза. — Что же мы творим?       — То, чего давно желаем, — ответила она едва слышным, бархатным шёпотом, улыбаясь так соблазнительно и безмятежно, будто на кону не стояло ничего, кроме их обжигающей страсти. А ведь они оба прекрасно понимали: стоит им переступить ещё на полшага дальше — и пути назад уже не будет. Но она была абсолютно готова. На всё. Боромир невольно сжался всем телом, чувствуя, как внутри тугая пружина неутолённой страсти закручивается до предела. Он столько времени ждал этого мгновения, желал её, мучительно терзался своими чувствами, а теперь с пронзительной ясностью понимал, что за этот краткий миг близости может жестоко поплатиться перед Теоденом, Гондором и всей своей воинской честью. Но то, как она стояла рядом, прижимаясь к нему всем телом, её тёплые объятия и дурманящий запах травяного мыла на её разгорячённой коже... Последние проблески разума стремительно ускользали — и он почти беззвучно прошептал себе «да».