Mein Sonnenschein

            Насколько же может быть таким гнетущим молчание? Нет, это слово недостаточно описывает то, что сейчас ощущает Польша, сидя между Германией и Венгрией. Никто не может подобрать слова для начала диалога, но мужчины решили скинуть это на Полю, что нервно стучала пальцами по своей чашке. Этот звон засел в голове её гостей, что не отводили друг от друга взгляд. Если они решили, что находятся в фильме, то Польша хочет плюнуть в глаза сценаристу, который это всё писал. И даже сейчас пишет.       — Как вам чай? — нарушила тишину полька.       — Не люблю зелёный, но это самый вкусный, который я пробовал, — ответил немец, назло Венгрии, с которого так и не отвёл свой хитрый взор.       — Как же мы подлизываемся подобно кошке, — слегка сузил глаза венгр. — Сначала я удивился тому, что увидел твою машину неподалёку, а как только увидел ключи в прихожей, так всё понял.       — И что с этого? — спросил Герман и, опёршись локтем об стол, своей жилистой рукой заинтересовано подпёр ладонью подбородок.       — Хах, подумаешь, что ты забрал пьяную девушку посреди ночи, а потом остался у неё ночевать и мог с ней сделать всё, что мужской душе угодно, — поднял нос венгр.       — Венгрия, прекрати! — возмутилась Польша словам своего друга, который на это лишь протяжно посмеялся.       Такого девушка не ожидала услышать от близкого человека, хотя постоянную критику в сторону случайных мимо проходящих женщин от Вена она слышала чаще, чем мамины колыбельные в детстве. Польша готова поспорить, что, будь на её месте другая девушка, то венгр скорее бы унизил несчастную незнакомку и раскритиковал до такой степени, что та бы начала носить гольфы и отказалась от ношения юбки. Отдельная история была бы с насилием: он бы не разбирался с мужчиной, ибо зачастую в подобных ситуациях у Венгрии была женщина, что, во-первых, пошла в клуб за мужским вниманием, и, во-вторых, напилась и спровоцировала похищение. Но вот если такое могло случиться с Польшей… Венгрия наверняка придумает уйму причин, почему такое невозможно, и ещё расхвалит «правильное» поведение подруги. Однако, если такое всё-таки может произойти, он, как видимо, разорвёт этого мужчину на чей-то флаг. В данном случае венгр готов порвать Германию на его же флаг и пройтись с ним улицами Брюсселя.       — И что же я мог сделать с Польшей? Расскажи, кем ты меня на деле видишь, — похоже, что Германа это веселило, нежели раздражало. Ощущение, что он всю жизнь готовился к этому разговору.       — Глупо считать, что ты можешь вот так запросто остаться у кого-то дома на всю ночь и потом всё утро мило беседовать за чашечкой чая, кроме любимого дяди и Италии, — сказал Вен. — Будь это Франция или Эстония, ты, признаю, из чистой вежливости мог подвезти до дома, но вот всё остальное – никак нет.       — Так что я должен был сделать? — продолжал ухмыляться Герман. Единственная общая черта между ними – улыбаться, чтобы укротить на время свою злобу. Или же чтобы Польшу не доводить до эмоций.       — Поль, можешь мне кое-что объяснить, — обратился к польке Венгрия. — Ты действительно ничего не замечаешь? Да у женщин должен быть радар на таких джентльменов!       — Что я должна в нём заметить? — врала девушка.       — То есть ты целенаправленно позволяешь ему тереться об тебя? — теперь венгр не скрывал своё недовольство, плавно перетёкшее в агрессию. — Давно мужского внимания не хватало?       — Венгрия, язык прикуси, — Герман пошёл следом за Веном. — Польшу ни в чём нельзя обвинять, раз уж на то пошло. Если недоволен ситуацией – разбирайся со мной.       — Ой, какой важный, — наигранно восхитился тот и встал из-за стола. — Хочешь геройствовать?       Германия не из тех, кто боится драки, ибо способен не только защитить себя, но и набить морду другому. Правда, это не делает его лучше Венгрии, ибо пока немец учился этому в Гитлерюгенде, учителем его дяди был Германская Империя.             — Да прекратите вы себя вести как шакалы! — закричала Польша настолько, что оба вспыливших в один момент замерли и с недоумением уставились на девушку. — Я вполне самостоятельна в том, чтобы решать, кому входить и оставаться на моей территории! А ещё я умею сдерживать себя и не отвечать на провокационные вопросы! Почему я должна вам это на пальцах разъяснять?!       Венгрия в прошлом удосуживался видеть внезапные психи Поли, из-за чего его реакция более спокойна, но, тем не менее, мужчина был удивлён. А вот Германия видит такую польку впервые, потому не сводил с неё свой ошарашенный взгляд.       — Вен, я понимаю, что ты этим проявляешь заботу, но попробуй хотя бы раз прислушаться ко мне, — снизила тон Польша. — Со мной всё оказалось в порядке, ибо Германия не какой-то стрёмный мужик из бара, а мой начальник, которого я знаю лично.       — Да-да, а ты просто его секретарша, — продолжил утверждать своё венгр. — Эти секретарши бывают «очень хорошо знакомы» со своим начальством. Истории про их «хорошие» отношения знают чуть ли не с первого видео в ленте порнухи.       — Да как ты смеешь меня с ними сравнивать?! — возмущению Польши не было предела.       — Я про то, каким тебя видит вот эта Веймарская голова, — сказал Вен и успел ткнуть племянника в висок. — Гонялся за девушками лет двадцать в прошлом веке, а сейчас строит из себя нетронутого джентльмена, фе.       — Меня ещё так никогда не оскорбляли, — неясно, сказал ли тот это с сарказмом или же сравнение со старшим дядей действительно является оскорблением.       — Меня тоже! — сказала девушка.       — Зато теперь я вспомнил, какого извращенца из меня представляла низкосортная советская пропаганда, спасибо, — сказал Герман с приподнятым носом.       — Так, вам лучше уйти, обоим, — не выдержала Польша. — Мне нужно подумать обо всём самой, без советов.       — Я не могу тебе позволить допустить ошибки из-за незнания, это не просто забота, — говорил венгр, уже спиной идя в сторону выхода из кухни. — Если решила стать самоучкой, то не позволяй мне на это смотреть. Мне будет не менее больно, чем тебе… а вот Герману будет сполна, я это обещаю.       Германия хотел колко ответить на это из разряда «хоть что-то да исполнишь из обещанного», но резко устремившийся взгляд Поли в его сторону заставил его сдержаться. Он, тихо попрощавшись, без лишних слов ушёл следом за Веном. Польша наконец осталась наедине со своими мыслями, над которыми она решила наконец поработать.       Она не знает, кому верить на слово. Мать чуть ли не с пелёнок учила, что доверять абы кому не стоит, кроме своей семьи. Наперекор тому, что Венгрия является хранителем многих её тайн и первых начинаний, пока мамы не было рядом, она не может полностью уверовать в его мнение о Германии. Венгрия часто ощущается слишком чёрствым ко всему живому, а его язык бывает настолько ядовит, что мало кто найдёт противоядие. Пришлось всё это опускать и предпочитать забывать сразу же после сказанного, но вот сейчас Поля не может не учитывать его мнение.       Его страхи объяснимы, хотя излишне притянуты за уши. Невозможно будет узнать, осознано ли Вен акцентирует внимание на вседозволенности Германа во многих вещах благодаря своей силе, а, может, тот знает весомые причины, о которых ещё не рассказал. Последнее мало вероятно, ибо он знает Германию разве что малышом и уже современного, нежели того, кем тот был после Второй мировой и до распада СССР. Жизнь Самодержцем и без того овеяна тайными и громкими заголовками жёлтой прессой, потому узнать что-либо точно о нём — нужно будет обратиться к Австрии или Италии. Ссылаться на родителей — такая себе идея, ибо большинство стран всё-таки индивидуальны и частенько разнятся во взглядах. Польшу вот нельзя назвать копией Второй Речи Посполитой, если не желаешь принизить вторую. Конечно, в случае с Германией можно обидеть двоих одновременно, но разница между ним и Третьим Рейхом необычайно огромна. Да и как государство, что преследует наиболее либеральные взгляды, может позволить себе опуститься до того, что себе успел нафантазировать Венгрия?              Встречный вопрос оказался куда интереснее: а почему не может? На практике Польши существуют моменты, где её взгляды разнятся с политической программой доминирующей партии и устоявшимся мнением в народе. Стоило бы знать страну, у которой всё сбегается тютелька в тютельку — её бы в рекорды Гиннеса записать за такое достижение. И Германия сам же критикует свою «железную леди», но и хороших слов о ней достаточно говорит.       О какой теме немец может иметь иное мнение? Политика далека от чувств около слабо бьющегося сердца Самодержца. Разве совесть и мораль не могут заставить чувства заглохнуть и сказать мозгу, что их не существует? Агрессия с его стороны всё время твердила о том, что его сердце бьётся куда сильнее. Может ли он так же ярко выражать другие эмоции? Смех всё ещё у него слабый, улыбка, можно сказать, сдержанная, или же Германия с трудом её поднимает. А если подумать о том, о чём так закипятился Венгрия?       Нет оснований для того, чтобы Германия прям мечтал каждыми днями сидеть в компании Польши… Но, была бы у него возможность, он бы растянул сегодняшнее времяпровождения с ней. Если нет, то пытался с ней душевно поговорить в любой другой момент, делая такие встречи всё более частыми. В первый период это можно считать обычным желанием… которое длится несколько месяцев. Это же из-за того, что они слишком заняты, встречи могут на деле быть не такими уж и частыми. Почему венгр, учитывая это, сразу же заявляет об особом интересе к персоне польки? Да Германия настолько прямолинейный человек, что мог бы и сам прямо об этом сказать…       — Да, нравишься, что дальше?       … И надо же было эту фразу так вовремя вспомнить. Польша сначала не поняла, где она могла её услышать, да и сомневалась, что это сказал Германия. При этом её сознание было стопроцентно убеждено в том, что это было сказано голосом немца. Контекст был понятен, поэтому решила вспомнить недавние яркие сны, в которых впервые пробегал Герман. Всё-таки такие мысли догнали её в причудливых снах, где немец оставался таким же пугающе вежливым и благовоспитанным мужчиной, чьё внимание скорее внушало недоверие, чем принималось как должное. О подтексте его действий во снах полька догадывалась — Германия вёл себя слишком хорошо. Каждый подарок или забота с его стороны настораживала, будто он… реально влюблён и хочет показаться ей достойным. Когда Поля вспоминает, что тот подходит под абсолютно все критерии мужчины, на которого она обратит внимание под другим углом, ей хочется ударить себя. То ли её список слишком простой, то ли… она сейчас действительно разглядывает Германию как партнёра? Мысли настолько были запутаны, что сопутствующая мысль о прошлых партнёрш Германа заставила девушку убежать от резкого осознания и поразмыслить о другом.       Польша перешла к тому, чтобы подумать о вкусах своего начальника. Если откинуть упомянутый Венгрией сценарий с секретаршей, то ей пришлось достать телефон и начать искать фотографии тех самых бывших. Личная жизнь стран настолько интересна, что любую информацию можно получить с самой Википедии со всеми источниками. Виктория, София и Эльга — все три великие мученицы, хотя на фотографиях они настолько счастливые, что такое лицо натянет лишь талантливая актриса Бродвея. Ещё одежда у них не из дешёвых, в те года Польша не могла позволить такое носить, ибо её бы притянули за уши. Дело не в откровенности нарядов или их роскоши, а в том, что она сильно бы выделялась на фоне слишком сдержанной одежды. Как только она вспомнила советское время, её улыбка моментально перекосилась — о Германе было намного приятнее думать.       В те времена Поля хотела обещать своей красотой, подобно модели Mademoiselle 1950-х гг. Будь сейчас полька из тех годов, она бы завистливо прикусывала нижнюю губу, смотря на летнее светлое платье Виктории, что элегантно смотрится с чёрной широкополой шляпой и короткими перчатками, что держат элегантную маленькую сумочку. Вместо того чтобы понять вкусовые предпочтения Германа, она вспоминала свои юные года — нутро Поли все ещё продолжает бежать от той страной мысли, пытаясь уцепиться хоть за что-то.       София и Эльга, в отличие от предыдущей брюнетки, оказались блондинками. Обе красавицы, и Германия не был скуп ради их красоты, раз уж они носили «писки моды» и кучу драгоценных украшений, что светились подобно звездам на фотографиях. Эльга выглядит особенно счастливой, хотя журналисты дальше указывают, что их отношений не стало после утери молодой красоты. Это одно из предположений, после чего идут чуть ли не конспирологические теории о том, что она ему или он ей изменил; что она была коммунисткой из-за неоднозначного прошлого отца или даже то, что Германия чувствует себя гомосексуалом. К тому же вся эта конспирология была одной из множества других причин, почему Польша и рукой не хочет касаться прессы.       Ничего схожего полька с ними не нашла, ибо об их поведении практически ничего не сказано. Да и тот факт, что все страны относятся к людям свысока, сводит к мысли, что сейчас девушка потратила своё время попросту. Однако она приметила, что от Германии в данный момент не следовало никаких дорогих и громких подарков, хотя, честно, поводов ещё не было. Мужчина не настолько глуп, чтобы так глупо выдавать свои намерения. От этого ситуация яснее не становится…       — Shlisedrick?       Что это за непонятное слово вдруг проскочило в голове Польши? В голове блекло светился момент, когда она услышала какое-то странное слово и долго над ним раздумывала. Почему-то она думает, что она это услышала от Германии. Может, это связано с вчерашним? Правда, речь немца была настолько непонятной, что в принципе мало что понять можно. О привычке порой переходить на немецкий так же ясна, как и постоянные французские эпитеты в каждой английской речи Франции перед Еврокомиссией.       — Да, нравишься, что дальше?       Польшу не прекращает терроризировать мысль о том, что это было сказано с уст Германии. Она не хочет в это верить, какой бы не был тут подтекст…       — Герман, лично тебе я нравлюсь?       Стоп. Девушка никогда не напивалась до беспамятства, даже когда перебарщивала со своим первым алкоголем. Свои-то фразы она точно вспомнит, если постарается…       — Да, нравишься, что дальше?       Итак…       — Блять, — в польку словно вонзили иглу в сердце, отчего по её груди пролилась дикая горячая волна.       После осознания она не оставляла попыток убедить себя в том, что этого всего не было или же произошло не с Германией. Не может же Герман после этого быть таким же спокойным рядом с ней — это слишком серьёзная тема. Скорее это подходит больше на неудачную шутку подсознания Поли, что пытается в столь стрессовой ситуацию пошутить и развеселить польку. Каждая мысль о том, что это действительно произошло, заставляло тело с новой силой прочувствовать на своём теле горячий удар волны. Жуткий стыд нахлынул на неё за свои слова, не давая и секунды задуматься о том, что на самом деле важно — Германия в неё влюблён.       Нет, Польша не может это признать. Она не верит своим воспоминаниям, что по ощущениям ей напоминают уж слишком детализированный сон. Мозг пытался придумать уйму причин, почему она не права и что это могло быть на самом деле… но эти слова оказались затуманенными настолько, что она даже не пыталась прислушаться к самой себе. Узнать правду она сможет лишь тогда, когда спросит Германию об этом на здравую голову, но в то же время Поля в таком состоянии побоится и пискнуть об этом. Очевидно, она боится, что в худшем случае Герман посчитает её странной или излишне эгоцентричной, раз уж восприняла отношение к ней как нечто большее.       Весь день не покидала её голову тема о любви Германии. Польша придумывала всевозможные варианты, которые умудрялись повторяться. У неё также было мнимое чувство, что прокручивание плохого сценарий помогает снизить страх. А те психологи, которые пишут об этом на просторах соцсетей, вообще не разглядывают вариант, что действующим лицом может оказаться Самодержец? Или они в глазах людей всё ещё те, кто намного выше человеческой бренности? С другой стороны Польша не против растянуть уважение к своей персоне как можно дольше, но первая сторона, где фигурирует Герман, совсем обнадёживает.       Но пришедшая в голову ясная истина окончательно загнала Польшу в угол, которая повергла её прямо перед попыткой уснуть: Поля умудрялась рассматривать Германа как партнёра. Это наводит больший ужас, нежели догадки о причинах внимания немца к ней. Лёжа в своей постели, Польша устремила свой напуганный взгляд в пустоту, перемещая его то на потолок, то на случайные предметы интерьера. Глядя на свой компьютер, она вспоминала, как Германия ведёт себя с ней на работе, но на сей раз мозг представлял ауру немца иначе. Чувство таинства и некой опасности всё ещё окружало персону мужчины, но в то же время убеждение, что это… принадлежит Польше… Почему именно так полька выражается? Никак иначе она не может.       Рука сразу же сжимается на груди, когда она представляет, как Герман ходит вокруг неё, и как это видят коллеги со стороны. На их лице такой же шок и недоумение, что плавно перетекает в осознание того, что Германия рядом с Польшей. Его касания теперь смотрятся иначе: когда он может положить руку на её спину не просто чтобы обойти и не задеть её, а чтобы просто прикоснуться к ней, словно он имеет на это право. И представляя то, как Герман может приобнять польку из-за спины и наклониться к ней, заставляет уже ногти на сильно согнутых пальцах ног впиться в ткань простыни. Изо рта выпускается сдержанный беспокойный вздох, а глаза невольно перемещают взгляд на потолок в попытке отвлечься. Польша стыдно это представлять, но остановиться она не может — ей нужно представить это до конца, чтобы не давать повода вновь задуматься об этом.       Почему она в принципе думает о подобном? Никогда ранее она не интересовалась отношениями с мужчинами, и лишь Германия дал ей толчок впервые представить кого-то в роли своего партнёра. Ведь немец действительно уникальнейший из всех возможных вариантов: её ровесник, занимающийся своим здоровьем, держащий идеальную мужскую форму, имеющий карьерный успех и авторитет, способный держать под контролем тех, кто старше его в несколько раз. Это уже не говоря об его обеспеченности, манерах, уважения к её женской персоне и щедрости, не навязывая женщине чувство обязательства перед ним. Услышала бы такую характеристику мама Польши, она бы явно заинтересовалась такой персоной. Несмотря на навязывания независимого характера для своей дочери в её же благо, Вторая Речь Посполитая явно заставила бы Полю хорошенько подумать над тем, чтобы вовремя ухватить такой экземпляр хотя бы ради выгоды. Какой хороший сценарий вышел, если бы не родство этого кавалера… Польша считает Германию своим кавалером? От такого она тяжело вздохнула и еле сдержалась, чтобы не ударить себя по лицу. Не только чтобы откинуть такие глупости, но и чтобы прекратить саму себя подкалывать.       — Курва, — прошептала полька и прикрыла глаза. — Забудь.

***

      Новый день на сей раз ощущался иначе, чем предыдущие. Дело даже не в том, что ей нужно было связаться с Венгрией и Германией, чтобы обсудить вчерашнюю ситуацию. Это связано больше с тем, что творится в её голове: она начинает воспринимать не только Германа, но и саму себя иначе. Глядя в своё утреннее отражение в зеркале, она не видит прошлую девушку, что когда-то считалась лучшим работником штаба и значимой фигурой в политической жизни Европы. Её напугало то, что она увидела в зеркале… человека, что способен чувствовать нечто к другому себе подобному. Аккуратное расчёсывание влажных кудрей после горячего душа выглядит по-другому: она это делает не для красивой картинки в Zoom или на групповое фото, что окажется в ленте новостей — Поля видит в этом другой смысл.       Это отнюдь не для того, чтобы она восхищалась самой собой — на её изящные волосы, что на ветру будут схожи на густые облака, будет смотреть Германия. Возможно, его взгляд спадёт на оголённые плечи Поли, пока всё остальное тело прикрывает полотенце. А если бы немец, живя с ней в одних стенах, мог свободно зайти в ванную и увидеть её такой…       — Так, стоп, — выпалила Польша и, не уследив за собой, кинула расчёску прямо в раковину, на которой оперлась и попыталась забыть только что представленное.       Эти мысли всё ещё выглядят странными и неправильными как для Самодержицы. В голове уже мелькают слова матери о том, что нельзя поддаваться мужчинам. Вторая Речь Посполитая говорила, что чувства за оружие могут взять и мужчины, несмотря на то, что в руках женщины это оружие намного опаснее. Можно подолгу вспоминать её лекции что в детстве, что после того, как Польша встретилась с ней уже будучи взрослой, но одну цитату младшая всё ещё отчётливо помнит:       — Мужчины – это пересечение границы на пути к врагу. Пересекая черту, ты не можешь оголить своё сердце перед его сверкающим кинжалом, что затаился за спиной – всегда ходи в доспехах.             Этим словам девушка не придавала глубокого значение, и без того не имея желания связывать свои чувства с мужчинами. Эти слова периодически всплывали, когда она обзавелась новыми знакомыми в штабе, но кто мог подумать, что она может незаметно для самой себя поскользнуться прямо перед Германией. То, что она сейчас запуталась и не понимает природу своих мыслей, уже говорит о том, что она допустила ошибку. Поля нарушала собственный принцип, где она максимально холодно относилась к идее любви между странами, и, по крайней мере, исключала такую возможность для себя. В мыслях она с радостью прокручивала моменты, где она отвергает попытки других Самодержцев с ней заигрывать, но стоит сейчас подумать о Германии, так голова пустеет. Конечно, ей трудно это представить, а если и сможет, то вмиг пропадает та ранняя уверенность и вместо этого перед глазами Поля видит смущённую версию себя. Если пару лет назад она в мыслях прокручивала горделивую сцену того, как она увёртывает от флирта Латвии, то сейчас она подолгу представляет, что ей такого может сказать Германия, пока полька молчит и слушает.       Отложив расчёску в сторону, Польша решила умыться, чтобы вновь убежать от страшных мыслей. Они реально начинают пугать её. Начинает бесить то, что от непривычки такое представлять она всё дольше и больше об этом думает. Хочется разбить себе голову, чтобы прекратить думать о немце.       — Я не хочу быть такой! — гневно прошипела Поля.       Полька не хотела быть подобной людской женщине, как и каждая Самодержица в своё время, как и каждый Самодержец не желал опускаться до людского мужчины. Государствам чуждо быть настолько уязвимыми, чтобы быть обманутым грешными чувствами — они оголяют сердце, в которое вскоре вонзиться кинжал. Пускай у других бывает иначе, когда эти чувства лишь скрепляют Самодержцев между собой и делают их сильнее, однако Польша не желала себе подобный сценарий. Она желала равняться на свою мать, что в десятки раз казалась лучше Франции, которую часто подавали как пример Самодержицы. Мама учила Полю быть сильной и волевой, но её дочь оказалась непослушной.

***

      В квартире Венгрии раздались три слабых, но довольно звонких звука ударов костяшек об его дверь. Нетрудно было понять, кто к нему решил без предупреждения пожаловать. Когда он открыл дверь, за которой стояла Польша, сложилось ощущение, что его выражение лица не поменялось со вчерашнего дня. Мужчина всё так же смотрел свысока на неё, в глазах мелькали гневные огоньки, пока пальцы сложенных на груди рук раздражённо постукивали по предплечьям. Сама Польша не выявляла позитивных эмоций, подчёркивая серость своих эмоций таким же худи.       — Не смотри на меня так, — сказала вместо приветствия Поля.       — Здороваться разучилась? — раздражённо спросил венгр. — Улыбку хоть бы натянула, а то пускать в дом страшно.       Полька, понимая, что передразнивать венгра не имеет смысла, если она не хочет подолгу стоять на пороге, натянула не искреннюю улыбку. Это позабавило Венгрию и тот пропустил девушку внутрь.       — Ты понимаешь, что вчера повёл себя мерзко? — риторически спросила Поля, снимая обувь.       — А ты понимаешь, насколько опасен мог быть твой поступок? — стоял на своём Венгрия. — Единственное, что я признаю ошибкой, это то, что позволил этой ситуации произойти. Но это не значит, что ты тут белая овечка… разве что только внешне.       — Ха-ха, смешно, я это слышу уже полвека, — закатила глаза девушка.       Уже в гостиной они продолжили разговор, и, в отличие от гостеприимства Польши, пришлось довольствоваться тем, что венгр успел воспользоваться услугами клининга до прихода гостей.       — Ты ещё спрашивала, почему я не доверяю Австрии, — начал свою речь Вен, что обещает быть долгой и поучительной до тошноты. — Теперь понимаешь, почему? Один раз я на свою больную голову доверил ему тебя отвезти домой, при этом переспрашивая, с ним ли этот немец. Угадай, что он мне сказал.       — Ты бы не согласился, — ответила Поля и скрестила руки.             — А ты хочешь поспорить со мной? — рассердился мужчина, стоя над головой девушки. — Ты хоть понимаешь, в какое положение ты меня поставила? Я из кожи вон лезу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности и не нахваталась проблем. Но вчерашняя ситуация убедила меня в том, что тебе хочется устроить приключение на свою задницу.       — Я просто налаживаю общение со своим начальством, Венгрия!       — Как?! На пьяную голову и в постели?!       В Венгрию незамедлительно последовала подушка с дивана.       — Да пошёл ты, Вен, — вспыхнула Польша и резко встала с дивана. — Я не понимаю, откуда такие гнусные мысли о Германии, но больше всего мне не нравится то, как ты ко мне относишься. Я не про эту мнимую заботу – стоило мне выслушать Германию, как тут же я стала для тебя чёрт пойми кем!       — Ты стала для меня глупым ребёнком, — рявкнул Венгрия, отбросив подушку в сторону. — Мне что, смотреть на все это молча? Ты не видишь, как он на тебя смотрит? Как он говорит с тобой? Я лишь убеждаюсь в том, что немцы одинаковы на лицо, и мне противно видеть в Германии сейчас…       — Собственного отца? — внезапно перебила венгра Поля. Это ввело мужчину в ступор, что удивило саму польку, но она не собиралась останавливаться на этом. — А я, случаем, не выгляжу как Австро-Венгрия?       Венгрия, сжав кулаки, продолжил молчать, но неизвестно, застала ли девушка его врасплох или же он повержен её словами, что сейчас что-то поблизости сломает. Польше пришлось присесть на диван, чтобы не давить на того ещё сильнее своим взывающим к ссоре видом.       — Ты понимаешь, что это не так, — глухо процедил Вен.       — Да, потому что он не влюблён в меня, Вен, — уверенно сказала Поля, хотя где-то в глубине её голоса дрогнуло что-то неуловимое. — У него на это просто нет… права. Ни морального, ни должностного. Он не видит во мне женщину — он видит только свою коллегу, равную себе Самодержицу.       — Ага, — нервно усмехнулся Венгрия, — страну, к которой он тянется глазами как человек. Не как Самодержец видит перед собой природное подобие, а как мужчина, Поля. Ты сама знаешь, как это бывает. Ты достаточно прожила в этом мире, чтобы различать взгляд, полный гранитного безразличия к твоей человеческой сути, от взгляда, в котором пылает желание… видеть тебя пред своими ногами.       — И что ты от меня хочешь? — бросила она. — Чтобы я отвернулась от него просто потому, что тебе не нравится его кровь?       — Я хочу, чтобы ты понимала, с кем ты имеешь дело. Германия не мальчишка, который не знает, что делает. Он привык брать, что хочет, и ему абсолютно все позволяют добиваться желаемого. А когда тебе нужна будет помощь, когда он в ответ на твой отказ пожелает заполучить что-то силой, тебе поверят?       Польша молчала, но Венгрия не совсем понимал, какая именно мысль проскользнула в её голове.       — Даже ты не поверишь? — вопрос польки оказался резким ударом разбитого стекла по груди венгра.       Он замер. Внутри что-то болезненно дёрнулось, но лицо оставалось по-прежнему суровым и сдержанным.       — Потому что вместо того, чтобы просить кого-то о помощи, ты будешь молчать, — Венгрия не оставит любую колкость со стороны девушки без ответа. — Слишком велика твоя гордыня, чтобы признать свои ошибки, а потом сидеть и умолять Евросоюз что-нибудь сделать.       У польки в горле образовался неприятный ком, и при попытке возразить из неё скорее вырвется сухой кашель. Пришлось дальше слушать венгра.             — Глупо разъяснять то, почему против Германии трудно попереть перед начальством: без него в штабе начнётся хаос, и это я сейчас тебя цитирую, — говорил Вен, делая очередной полукруг напротив Польши. — Он везде свой нос успел всунуть и установить свои порядки, а другим европейцам абсолютно всё равно на наши проблемы. Попробуй им высказаться – они припомнят тебе любой твой проёб десятилетней давности и будут лялякать до тех пор, пока ты сам не уйдёшь. Вот скажи, мне нужно будет разбирать твои проблемы и терпеть это высокомерие в свою сторону? Я такого подобного дерьма уже сотни раз перетерпел, ещё до твоего рождения, и поверь, я сыт по горло. Именно поэтому я тебе говорю не лезть в тот гадюшник, если не хочешь быть искусанной до неузнаваемости.       — Я умею разбираться со своими проблемами сама, и не нужно мне помогать.       — Блять, я разговариваю с древесиной, — ударил себя по лбу Венгрия. — Хуже, с дубом. Нахрена ты такой упёртой пытаешься быть? Я не железный, чёрт подери.       — Я не прошу тебя быть «железным», — тихо, но остро ответила та. — Я просто прошу… не давить на меня, как будто я уже продалась ему.       — Потому что я видел, как это начинается, — перебил Вен. — С разговоров, с рукопожатий, с вежливых вечерних обсуждений о «стратегическом сотрудничестве» где-то за чашкой кофе. А заканчивается это, Польша, тем, что ты забываешь, где ты, кто ты, и в кого тебе нельзя превращаться.       — Я не превращаюсь, — бросила она, глаза полыхнули. — Я остаюсь собой. Даже когда рядом со мной сидит он. Даже когда он смотрит на меня… так, как будто видит меня насквозь. И я не обязана чувствовать вину за то, что кто-то когда-то посмотрел на меня иначе.       — А я обязан бояться за тебя, — жёстко отрезал Венгрия. — Я не позволю, чтобы с близкими мне людьми что-то случилось. Мне реально это нужно на пальцах объяснять? Или ты считаешь меня настолько чёрствым, чтобы я закрывал глаза на то, как тебя пытается одурманить Германия? Все они кажутся милыми, пока ты не устанешь быть покладистым ковриком перед их ногами.       Между ними повисла небольшая пауза, пока Польша пребывала в раздумьях. Вероятно, когда венгр в эти секунды внимательно следил за ней, складывалось ощущение, что она вместо ответа перебирала ножи, чтобы как можно сильнее ударить по своему другу. Как ни странно, такая коварная Польша ему ещё как нравилась, хоть в свою сторону подобное ощущать было не из самых приятных вещей.       — Ты думаешь, что Германия влюблён в меня? — задала контрольный вопрос Поля.       — Я скоро начну долбиться в стенку, — тяжело вздохнул мужчина. — Мы не люди, чтобы говорить о мнимой любви – это желание вожделение над тобой, особенно над той, что сидит одна, сжимает зубы и говорит, что всё под контролем, хотя на себе живого места почти нет. Я-то тебе помогу, но наилучшее решение здесь – вовсе избежать проблемы в её зародыше.       — Эх… — подставила под себя ноги полька. — Как же ты, Вен, любишь говорить загадками, вот прям как Чехия в ответ на вопрос об прошлогодних отчётах. Проблема, зародыш, вожделение… Всё так драматично, что будто я уже в каком-то фильме, где за мной охотится злодей, а ты стоишь как чёрная кошка на развилке и кричишь: «Не лезь, блять, дебил, сука, ебаный».       — Потому что иногда именно так всё и выглядит, — буркнул он, не отводя взгляда от подруги. — Только в этом «фильме» ты не тупорылая баба, а состоятельная умная Самодержица. И когда ты ошибаешься — последствия узнает не только весь штаб, но и весь мир.       — Прекрати, — резко сказала Поля, но голос вновь дрогнул. — Ты снова на меня давишь. Снова говоришь не как мой друг, а как какой-то… как Венгрия, знаешь?       — А кем мне быть, если ты лезешь в пасть тигра? — развёл руки в стороны мужчина. — Мне прикинуться равнодушным прохожим в такой ситуации? Помахать рукой и сказать: «Удачи тебе, Польша, пусть немецкие руки будут тёплыми и крепкими»?       — Я взрослый человек, Вен! Я не прошу тебя махать рукой перед кем-то или быть мне живым щитом. Я прошу лишь доверять мне! Причём доверить мне самой решать, как себя вести с другими людьми!             Понятно, что венгру будет трудно это сделать, раз уж они действительно рассусоливают эту тему в какой раз.       — Я тебе доверяю, — тихо сказал Вен. — Но я также знаю, как ты иногда умеешь молчать. Как держишь всё в себе, пока не станет поздно. И я просто не хочу ещё раз видеть, как ты сгораешь, делая вид, будто у тебя всё в порядке.       — А ты ведь всегда рядом, да? — слабо улыбнулась она. — Как тень. Как отец, ей-богу.       Венгрия вздрогнул, но не отвёл взгляда. Он решил не отвечать, а только выдохнул медленно, будто принимая удар.       — Только никому не говори, — наконец, усмехнулся он, возвращая себе привычную суровость. — А то ещё решат, что я добрый.       — Да, что ты, Вен, — протянула она, облокотившись на подлокотник. — Никто ж не догадается, что у тебя сердце мягкое, как у варёного гуляша.       Они оба засмеялись — впервые за весь разговор. И в этом смехе было всё: и усталость, и горечь, и даже некая нежность, которую может испытать друг к другу. Однако Венгрия продолжал смотреть на неё с тем тяжёлым, затаённым выражением лица, которое редко кто видел у Вена. В основном это было либо раздражение, либо полное безразличие — на нём трудно увидеть столь явные эмоции и чувства, которые он испытывает при Поле. Через мгновение сказал, негромко, почти с лёгким беспокойством:       — Смотри, чтобы твоя сила не стала для Германа вызовом. Я не сторонник того, чтобы, так скажем… решать все конфликты мирно. Обычно для этого требуется усмирить свою гордыню, но… Для тебя будет лучше, если ты…       — Вен, — перебила та. — Я хочу сама решить, что для меня лучше будет. Твои переживания объяснимы и советы для меня дороги, но давай без давления на меня.       — Ой, давление у неё, — ухмыльнулся мужчина и закатил глаза, но решил успокоиться, когда почувствовал на себе прожигающий взгляд девушки. — Ладно, я понял, не кипятись… Только вот…       Последовал очередной вздох в помещении, но теперь со стороны Польши, что от усталости, закатывая назад уже голову, чуть не сломала себе шею.       — Какой ты ребёнок, — издевался венгр. — Тебя только за ухо таскать нужно, когда на шаг к пропасти будешь.       — Это всё, что ты хотел сказать?       — Пока что да.       На этой ноте можно было уже перейти к другой части разговора: обо всём на свете, лишь бы не о Германии. Это была самая приятная часть, которая продолжилась за банкой пива на кухне.

***

      Польша побыла у Венгрии пару часов, после чего решила поскорее вернуться домой по незаконченным домашним делам. Её радовало, что с венгром не будет напряжённых отношений на следующую неделю, поэтому можно свободно вздохнуть по пути домой. Под её нос попал до жути аппетитный запах из-за приоткрытой двери одной кафешки, откуда официант несёт сладостный чизкейк и ароматный лососевый круассан к одному из столиков на террасе. Польша на миг притормозила, разглядывая поздние дневные трапезы посетителей. Она не была голодная, но в ней пробудилось желание поесть что-то вне дома.       Это было удивительно, ибо полька известна тем, что будет боготворить свою домашнюю еду, отказываясь от возможности обеспечивать себя ежедневными ресторанными трапезами — любимый каприз чуть ли не каждого Самодержца, что не находит время на плиту. Если бы не любовь Поли к кулинарии, то она была такой же. В готовке она находила своеобразный отдых, сравнимый с оригами: каждый раз она могла пробовать новые блюда, экспериментировать с методами и продолжать восхищать своих знакомых вкусом своих блюд.       Гости к Польше было желанием, возможно, каждой её коллеги, учитывая её огромную гостеприимность, но основными дегустаторами были её близкие друзья.             Но постоянная готовка требует немалых сил, потому в какой-то момент Польша может пожелать вместо вручную лепленных вареников или неудачной пиццы в духовке довольствоваться едой человека, что трудится всю свою жизнь над той плитой. Вот только она не может пойти в кафе или ресторан одна – для неё это слишком скучно, и лучше будет поесть дома хоть в собственной кровати, нежели скучающе поедать салат и держать спину ровно перед другими гостями. Вполне можно было бы запланировать поход в ресторан с кем-то из друзей, но, во-первых, желание может отпасть на следующий день, а во-вторых, никто из её друзей не умеет вести себя тихо в таких местах. А, может, просто не хотят.       Импульсивное желание поужинать Польша вновь подавит тем, что перехочет его после того, как укутается в своё одеяло и увлечется просмотром новых фильмов. Это желание было настолько сладким, что она вернулась во внешний мир лишь когда её окликнул чей-то знакомый голос сзади. Польша удивлённо обернулась, но такое лицо было из-за того, что она так сильно задумалась о выборе фильма, что совсем не заметила Германию, что копался у себя в багажнике.       — Ой, прости! — неловко крикнула Поля, бессмысленно оглядывая вокруг парковку и идя в сторону Германа. — Я задумалась и не заметила тебя, такое бывает со мной.       — Я же не злюсь, — спокойно отозвался Герман, выпрямляясь и захлопывая багажник. — Наоборот, приятно увидеть тебя вот так — случайно, без подготовленных речей и давящего графика.       Неизвестно как, но полька смогла заметить небольшое изменение немца в лице, когда она подошла. Будет громко сказано, если утверждать, что мужчина слабо улыбнулся ей? Он губами толком не пошевелил, но, глянув на его светлые глаза, казалось, что он смягчился в лице. Таким он был вчера, но Поля всё ещё не может свыкнуться с его реакцией на неё. Тем более, в свете последних дней, когда девушка начала воспринимать внимание со стороны начальника иначе, такое поведение воспринимается тоже по-другому.       Ей бы самой заметить, как сама она изменилась в лице, поражая Германа с каждой секундой рядом с собой. Она выглядит нервной, как обычно и бывает рядом с персоной немца. Ей подолгу придётся отвыкать от того, чтобы перестать следить за каждым своим словом — она не владеет таким искусством настолько, чтобы это стало частью её образа. А вот Германия вполне умеет, и то, что Поля начала подмечать, скорее говорит о том, что мужчина пытается не скрывать то, что на деле чувствует.       — Как там Венгрия? Ты поговорила с ним? — спросил немец, чье внимание теперь было полностью посвящено Польше.       — Да… сам знаешь, насколько это трудно, — поджала губы полька.       — Надеюсь, что между вами всё нормально, — эти слова Германии удивили девушку. Вместо того чтобы поглумиться с Венгрии или развязать разговор об его трудном характере, он беспокоится о том, чтобы не стал семенем раздора межу Веном и Полей.       — Конечно, всё нормально… — задумчиво протянула та. — Я хочу попросить прощения за его слова, правда, Вен просто…       — Не стоит, я всё понимаю, — перебил девушку Герман, причём его слова звучали довольно многозначно. — Если что, я обговорю это с Венгрией отдельно, чтобы ты не чувствовала себя крайней. Это не твои проблемы.       — Просто… ладно, хорошо, мои слова сейчас не будут иметь смысла. То есть… — как не кстати язык Польши начал заплетаться на ровном месте. — Я имею в виду, что я тебя услышала и не буду переубеждать, объясняться и всё подобное. Ты, наверное, спешишь куда-то, а я отвлекаю.       — Но это я ведь тебя позвал, — уточнил Германия. — Я только что вернулся с фитнес-зала, а в воскресенье особо нигде не погуляешь.       — Ах, да, — Поля сегодня совсем забывчивая.       — А вот ты выглядишь очень уставшей, — подметил мужчина. — Это Венгрия тебя так вымотал? Тогда это мне не нужно тебя отвлекать, хех.       — Бывает и такое, — кинула Поля, которую слегка взбодрил лёгкий смешок немца. — У меня было желание где-нибудь посидеть, но всё закрыто, да и не с кем.             — О как, — задумался тот, что напрягло девушку. — Завтра я с дядей… с Австрией иду в тот ресторан, в которой мы в первый раз ходили. Тебе там понравилось ведь?       — Да, у них особенно десерты вкусные, — Польша была не против немного отвлечься, но немец хочет её подольше помучить.       — Если желаешь, то можешь завтра после работы присоединиться ко мне и Австрии, — сказал мужчина. — Не думал, что возникнуть проблемы с третьим местом за столиком.       — Ох, — сердце Поли уже перестаёт выдерживать каждую выходку немца. — То есть… разделить трапезу с вами? Завтра?       — Если у тебя не выходит, то можем в следующий раз, когда пожелаешь. Мне действительно хочется… чтобы ты побыла с нами, подольше растянуть эту неформальность между нами. Австрия не будет против твоей компании, ты ему тоже интересна.       Если австриец будет так же невыносимо и непредсказуемо себя вести, то Польша уж точно прислушается к Венгрии. Всё что угодно она может стерпеть, но вот два хищных взгляда на себе она точно не перенесёт. Можно хотя бы один? И не от Австрии.       — Я… — начала полька, и тут же запнулась. — Я просто не ожидала такого предложения от тебя. Просто так…       — Иногда надо удивлять, — пожал плечами Герман. — Иначе люди посчитают тебя слишком предсказуемым.       — Да-да, — у Поли дёрнулся глаз, но то скорее от раздражения. — Я… совсем не против, как раз выдаётся свободный вечер, а в следующий раз я сама не знаю, когда выпадет возможность с ног упасть.       — Я устану бегать за тобой, чтобы подхватить, — попытался пошутить Германия ради обстановки, но забыл, что говорит это не Австрии, а Польше в лицо. Вышло неловко. — То есть…       — Хах, — посмеялась полька, чтобы сгладить ту же обстановку. Интересно, этот смех сейчас прозвучал наигранно или же искренне?       Скорее всего второе. Почему же? Как иначе объяснить то, что она не хочет заканчивать разговор? Парковка сама по себе не является хорошим местом для долгого общения, но между всеми машинами, в компании такого же взволнованного Германа ей становится необычайно… комфортно? Именно, пускай мужчина постоянно держит Полю на иголках и не даёт внятно сформулировать речь. Очень странно чувствовать то, что она не обязана перед ним быть другой… и, возможно, даже приятно.       — Хочешь, я подвезу тебя? — негромко спросил Германия.       — Да, давай, — тихо ответила Польша и осмелилась одарить того лёгкой улыбкой.