Глава 8: Красота двух зол
14 июня 2025 г., 16:43
Что бы сегодня не произошло у Польши — от небольшого конфуза с использованием слишком многозначного слова на английском во время конференции с британскими дипломатами до того, что она случайно наступила на новенький каблук Франции, — она думала лишь об одном. Она весьма понимает всю боль француженки, которая должна была выступать в другом корпусе штаб-квартиры ЕС, где работают люди. Самодержицы должны тщательно следить за своей внешностью, ибо им намного труднее и затратнее быть лицом своего народа. Только если Франция злилась по делу, то Польша совсем от рук отбилась, раз уж думает о своём внешнем виде на нерабочее время. Правда, каждые двадцать четыре часа будних дней и есть рабочим временем, включая сон, но неформально он заканчивается вечером.
О чём же полька думала всё время? О своём новом платье, которое и не новое подавно, но всё ещё не было надето с момента первой покупки. Каждый раз, открывая свой шкаф, она частенько раздумывала о том, чтобы изящно выйти в нём в люди, но нужного повода не находилось. В том платье её красота становится непревзойденной настолько, что Вторая Речь Посполитая не узнала бы в ней свою дочь, а как только осознает — расплачется с улыбкой на лице и нежно обнимет свой маленький цветочек. А вот друзья, что помогали ей это платье выбирать (и сами успели позабыть о нём), наверняка бы не оставили Францию в покое, хотя они и без того считают Полю самой красивой из Самодержиц. Основной аргумент — молодость, которую Франция не вернёт в свой паспорт, но открыто идти против мнения Британии и Шотландии никто желания не изъявляет. Лучше следовать совету Чехии: говорить о том, что все Самодержицы по-своему уникальны и тем самым прекрасны. Желательно потом удержаться от слов о том, что Франция слишком «открытая», потому и популярна, пока Польша — скромная и нежная, благодаря чему привлекает других не одним личиком. А вот то, что все женщины одинаково капризны и буйны — примечание уже от Венгрии, за что и может получить по голове от каждой Самодержицы лично. Да и от матери тоже.
Эти глупости со стороны своих друзей веселили Польшу и отвлекали от тревожных мыслей о том, насколько вызывающе она будет выглядеть перед Германией и Австрией. Они ожидают увидеть её в сдержанном тоне, далеко не в платье её маленькой мечты. Некоторым может показаться, что для такой личности как Поля купить любое желаемое платье не может так громко называться «мечтой», однако в вольной жизни Самодержцев только такие детали могут подарить крупинку настоящего счастья и спокойствия, нежели огромное число их капитала. Польша может слышать в свой адрес тысячи, а то и миллионы комплиментов что от мужчин, что от женщин, будучи одетой даже в растянутое худи или с кривым пучком на голове. Но зачем ей слушать каждого, если она со вчерашнего дня не может перестать раздумывать о том, как на неё в наилучшем наряде отреагирует Германия и Австрия за ужином? Насколько сильно будет поражён австриец и где глазами пробежит немец?
Возникает другой вопрос: почему она хочет нарядиться на усладу глаз Герману? Об Австрии она почти не думала. В её представлении, персона дяди Германии была некой защитной подушкой, ибо такой красивой она захотела быть не перед одним лишь немцем. Перед кем ей защищаться? Смешно будет звучать, если сказать про свою же совесть, но именно так и есть. Ей часто приходится оправдываться перед кем-то, будь это Британия, что придирчив к мелочным ошибкам, что Венгрия, который может придраться и всерьёз, и в шутку. Для неё сегодняшний выход — шанс похвастаться своим роскошным платьем перед другими странами, придя в нём в отличное заведение и чувствуя себя там королевой. Польша как раз вспомнила об украшениях, которые она тоже не успела показать всему миру, и они как раз идеально подходили под её платье.
В таких мечтаниях она просидела до конца своего оплачиваемого ЕС времени — это сказано как нельзя точно про трудовой договор между Самодержцем и Евросоюзом. После этого Поля поспешила к себе домой, чтобы успеть подготовиться к вечеру и не встретить по пути своих любимых друзей, которые заговорят её, и она точно не успеет привести себя в опрятный вид. Обменявшись парой СМС-сок и договорившись с Германией, что он с Австрией к девяти заедет за ней, полька покинула штаб.
Будучи дома она сразу же двинулась к шкафу, чтобы вновь восхититься видом своего почти что нетронутого платья. Сомнения в своём выборе постоянно усиливались. Насколько этично так раздеваться перед немцем? А вдруг, если страхи Поли реальные, то она лишь одолжение ему сделает, да и себя подставит перед австрийцем… Неужели в ней пробудился внутренний венгерский параноик? Поняв, что ведёт себя в точности как Венгрия, она аккуратно положила платье на кровать и пошла подготавливаться, под горячим душем пытаясь смыть вместе с потом все тревожащие мысли.
К сожалению, она не сможет сейчас избавиться от корня, из чьего стебля прорастают всё новые колючие листья. Германия не даёт ей покоя, но что более бесит — это собственное поведение, и это далеко не про неуклюжесть. Она целенаправленно хочет вызывать в нём те чувства. Польша может оправдываться перед собой сотни раз, пытаясь саму себя убедить в том, что это всего лишь проверка. Глаза её сами по себе начинают ослепляться, когда она расчёсывает каждый завиток своих прядей волос, что именно этим вечером стали послушными — сами хотят сегодня бесподобно выглядеть. Копаясь среди своих украшений, она доходит до сокровенной тяжёлой шкатулки, в котором хранится ценное ей перламутровое жемчужное ожерелье, что засверкало в её глазах, с которыми слился многогранный изумруд.
— То, что надо, — довольно прошептала Поля, чья улыбка неспешно растеклась по лицу, подобно начинке из любимого фондана с вишней.
***
Около дома Польши уже как несколько минут стояло авто Германии, который послушно ожидал девушку снаружи. Около него стоял и Австрия, чей безупречный наряд был почти один в один с костюмом племянника: мужчины выглядели как настоящие телохранители, солидно одетые для вечернего прикрытия. Австрийца отличала излюбленная красная бабочка на воротнике, которую он сейчас поправил от скуки — он не из тех, кто любит задерживаться хоть на секунду. Германия был абсолютно таким же: он уже во второй раз глядит на свои наручные часы, чье яркое золото завлекло внимание острый глаз дяди. Он снова оглянул Германа с ног до головы, цепляясь за каждую новую деталь в нём. По лицу Австрии можно было подумать, что он сейчас упрекнёт немца за такое непристойное поведение. Мимо проходящий может подумать, что австриец раздувает из мухи слона, ибо младший толком не шевелится, а ему хотят устроить воспитательную беседу длиною в час. — Твоя дама задерживается, но это так излишне театрально, — разбавил тишину старший, чтобы вывести племянника из глубоких раздумий и вернуть в реальный мир. — Можешь выражаться потише? — Германия изо всех сил старался казаться спокойным, но сжатый кулак на руке с часами легко выдавал его. — У неё не так много времени было, но не думаю, что ей будет в пользу тянуть время. Австрия хотел с этого посмеяться, но помиловал немца коротким смешком и отвернул улыбку от его взора. Очевидно, что Польша может ещё целый час не выходить на связь, но как только она выйдет, то Германия посмотрит на неё так, будто времени до этого никогда не существовало. Когда у Австри возникло желание немного съязвить Герману на смех себе, раздался шум в стороне подъезда напротив. На долю секунды немец застыл со слегка опущенной головой, но поднятым вверх взглядом. Мужчина был словно зачарован красотой, что предстала перед его взором и заставила поднять голову, чтобы всё внимание отдать Польше. Недалеко от него была девушка, облачённая в длинное чёрное платье, что полностью открывало её узкие, ранее скрытые под хлопковой офисной рубашкой, плечи. Но даже сейчас они прятались за пышными кудрями, оберегая их от вечернего холода вокруг. Этим был заворожён и Австрия, но его чувства были свободны, потому он заинтересовано кинул взгляд на Германию — его-то чувства были скованны тяжёлыми цепями, которые держит лёгкая рука девушки напротив него. Какова же была сильна её красота, что заставляла немца глядеть на её оголённую ключицу над изысканным драпированным лифом платья. В Польше не было пышности, что подчёркивала её юность в столь большие года. Шею девушки обвивало выбранное ею ожерелье, и Герман на свою одурманенную голову случайно подумал о третьем глазе: изумруд сверкал, как и её глаза. Они светились, глядя на Германию. Веки пытались прикрыть пыл в зрачках, но австриец успел всё заметить: Поля была довольна реакцией немца. Это видно не только по улыбке, которую она натянула от смущения и, возможно, скачущих нервов, но и по тому, как она радостно пошагала на высоких каблуках в их сторону. Из-за глубокого разреза в подоле платья, открывающий её голую стройную ногу, Польша оказалась рядом слишком рано, чтобы Германия успел прийти в себя. Неизвестно, сколько ещё времени австриец будет сдерживать в себе смех при виде двух детей перед собой. Иначе он их назвать не может. — Долго ждали? — спросила девушка и, пытаясь не зацикливаться на одном Германе, глянула на его дядю. Тот намеренно молчал, переведя взгляд на младшего. В нос немца ударил резкий аромат её излюбленных духов. Он чувствует себя собакой, что готова среди огромной толпы, одетых в маски, разыскать Полю по одному лишь запаху спелой летней вишни. Германия глубоко вдыхал аромат, что явно несётся с оголённой шеи польки. Она никогда не была такой прекрасной, как сейчас, представлена перед ним в паре сантиметров — Польша сама виновата в том, что сделала лишний, рискованный шаг к мужчине. — Это того стоило, — наконец-то подал голос Герман, пока Австри удерживался от лишних комментариев. Улыбка польки сводила его с ума. Невозможно быть такой невинной, чтобы аж живот скручивало и заставляло перед ней встать на колено, да поближе к выступающий из разреза платья полусогнутой ноги. Это было весьма кстати, чтобы мужчина не почувствовал жаркий пар, что выходил из-за пылающих щёк Польши. В этом костюме, что был так похож со всеми его предыдущими образами стальными мужчины, он выглядел особенным. Перед ним не начальник, с которым нужно обсудить организацию саммита ЕС в июле, но и не друг, на глазах которого можно снять давящие на пятку каблуки и пройтись голыми ногами по брусчатке. Нет, перед ней стоит мужчина, образ которого Поля представляла каждый раз, когда говорила про человека, что будет достоин её внимания. Несомненно, таких мужчин что в Брюсселе, что в Варшаве будут сотни, но лишь один постоянно светится перед её глазами, причём не только в реальной жизни. Такую лёгкую фигуру Польши, облачённую в облегающее платье, притягивала массивная мускулатура Германии, что была спрятана под прочным чёрным костюмом. Туго застёгнутая под воротником рубашка заставляла думать, что за его резким движением последует неожиданный рваный звук и полёт одной из пуговок прямо на польку. Или же это всё казалось девушке, так как Герман вдыхал полной грудью её сладкий запах. — Кхм, всё в порядке? — спросила Польша, моментами заглядывая в очарованные глаза немца. — Ты… сегодня настолько восхитительна, что мне впервые трудно подбирать слова – боюсь приуменьшить ими всё увиденное, — сказал Германия, как всегда чётко, противореча своим же словам. — А по виду и не скажешь, — всё-таки съязвил Австрия и отошёл к задней двери. — Мы едем? Австриец был спасителем Поли в этот день, ибо резкий удар сердца в ней был слишком неожиданным, заставив её замереть на месте. Слышать столь ласковые слова от Германа, причём подозревая его в «нездоровом» влечении к ней… довольно страшно. И ведь она сама провоцирует немца: и секунды паузы не проходило между мыслями о том, как Германия будет сходить с ума с её наряда. — Едем, да? — ещё раз спросила Польша у немца. — Да, конечно, — ответил тот и открыл сзади себя дверь, приглашая Полю сесть рядом с ним спереди. Польша кивнула и, стараясь не выдать дрожь в пальцах, грациозно обошла машину с другой стороны. Платье мягко скользило по ногам, а высокие каблуки, по счастью, не подводили. Хотя сердце, казалось, вот-вот предаст её и захочет вырваться, выставив всё волнение на обозрение немцу. Она и так чувствовала на себе взгляд Германа, не отрывающийся ни на мгновение, и это сводило с ума. Хотелось спрятаться, исчезнуть, но Польша самовольно пожелала быть Афродитой. Не менее поэтичный Австрия, услышав такое замечание, добавил бы строку про растерянного Ареса. Австриец уже сидел сзади, с некоторой усталостью наблюдая за мыльной оперой спереди. На самом деле он знал, что всё только начинается. Ещё немного и этим двоим либо придётся признать, что между ними происходит, либо сбежать в противоположные стороны с таким драматизмом, что будет смешно до коликов в животе — всё равно сойдутся вновь. Вряд ли при взаимной симпатии друг к другу они не повторят то, что было между Британией с Францией или Германской Империей с Австро-Венгрией. Все Самодержцы одинаковы. Германия, сдержанно придерживая дверь, терпеливо ждал, пока Польша устроится на пассажирском сиденье. Когда она села, подол платья расправился, обнажив чуть выше колена гладкую кожу. Герман, теряя образ сдержанного мужчины, позволил себе на долю секунды опустить взгляд, будто это была случайность. Польша это заметила. Она вздрогнула, но не от холода вовсе. Это был словно выстрел прямо в колено, по которому она невзначай провела рукой. Когда мужчина захлопнул за ней дверь, по спине у него пробежал холодок, но снова-таки не от вечернего ветерка. Он всё глубже тонет в том, что начиналось, как невинная симпатия к красивой, утончённой и дружелюбной секретарше. Германия сел за руль, включил свет в салоне и машина мягко тронулась с места. Польша внимательно следила за каждым его действием, пока тот выезжал на дорогу. Невозмутимость на его лице прямо кричала о том, что он не обращает внимание на двух пассажиров целенаправленно. — Я никогда не видел тебя такой нарядной, — начал разговор Австрия, выглядывая из-за сиденья немца. — Хах, спасибо вам, — Поля в машине чувствовала себя более уверенно, хотя на это может влиять сам австриец. — Я давно хотела в этом платье выйти, но не было повода… Девушка замолчала, когда поняла, что она разговаривает не со своими старыми друзьями. Австрии и Германии, по её мнению, не очень будет интересно слушать, когда и почему она выбрала именно это платье… — Насколько давно? — Австрия умеет обламывать все ожидания. — Ой, с осени ещё, — немного растерялась полька. — Как только увидела его, то сразу решила, что я обязана его взять. — Ого, как повезло. Не подскажешь, где именно? Видно, очень качественное. — Это было в каком-то французском бутике, уже не вспомню название, ибо мы тогда три дня были в Париже, а я спешила вместе со Словакией на поезд. Так, забежали, взяли и разбежались, хи-хи. Возможно, Австрия об этом пожалеет, но он решил взглянуть на зеркальце заднего вида, чтобы увидеть Германа. Его взгляд изменился — теперь он мягче сочного персика, который развалится при лёгком касании Поли к нему. Австриец хищно ухмыльнулся, но не решил встревать в эту оперу… Но можно немного позабавиться. Не каждый день ему удостоен такой весёлый отдых. — А ожерелье, скорее всего, фамильное, — подметил Австри. — Ах, да, — произнесла полька и глянула на него ещё раз. — Подарок от бабушки на мой первый день рождения после возвращения домой. В те года его просто так не поносишь, а потом… не знаешь, под какой наряд одеть — мода уже не та была, а быть элегантной не было времени: падения железного занавеса, шоковая терапия, Евросоюз… — Не думай так о себе, — подал сдержанный, но явно не холодный голос Герман. — Что сейчас, что тогда, видя твои фотографии в новостях, ты была и элегантной, и сильной. Ты всех нас восхищала. Польша почти не дышала. Ей показалось, что в салоне стало ещё жарче, ибо горели не только щёки, но и в животе разразилось сильное пламя. Она не знала, что сказать, ведь это был не просто вежливость. Это было… признание, но не прямое. Достаточно тонкое, чтобы при желании можно было его принять как должное, и в то же время слишком явное, чтобы не проигнорировать. — Спасибо, — голос Польши чуть дрогнул, но это была искренность. — Это очень мило с твоей стороны. Австриец устало откинулся на спинку сиденья. Он даже не удержался от лёгкого вздоха, обращённого в окно. Это привлекло внимание польки. — Что-то не так? — спросила девушка через плечо, опасаясь, что тот что-то заподозрил. — Нет-нет, вовсе нет, — легко ответил австриец. — Просто думаю, как многое меняется со временем, но что-то остаётся прежним спустя века – это и делает нас уникальными. Чужие будут следить за каждой новой деталью, вот как твоё ожерелье, и будто вспоминать её красоту ещё несколько дней. Только близкие способны опускать все эти ненужные детали и довольствоваться тем, какой ты осталась. Например, твоя неизменная, но чудесная женская красота. Верно, Герман? Германия промолчал, демонстративно закатив глаза, ибо понимал, что за ним сзади наблюдают. Польша знала, что Австрия нарочно подливает масло в огонь, потому сама решила умолкнуть. В то же время девушка не понимала, как немец может сейчас молчать, когда его открыто подставляют? Вот бы иметь такую же силу воли, которая подразумевает не вседозволенность в выражениях, а умение контролировать самого себя. Немец и дальше молча будет вести машину, так же без слов заглушит мотор, выйдет и подаст Польше руку, но его действия и без того слишком громкие. Германия может весь вечер молчать, но каждое его взгляд, движение и прикосновение к польке укрепляет в девушке тревожащее чувство, что он рядом. И Германия не уйдёт от неё. Её ладонь, лежащая на коленях, едва заметно дрогнула. Польша на момент опустила взгляд, чтобы собраться с мыслями. И снова, будто бы случайно, поймала то, как Герман на долю секунды взглянул на неё, но быстро отвёл взгляд. Он сделал вид, что ничего сейчас не произошло, но она всё почувствовала на своей щеке. Поля испугалась, и в то же время ощутила, как её сердце предательски тянется к чему-то. Она это не сможет нащупать вживую, но оно находится очень близко к Германии, более того — опасно близко к мужчине, от которого полька ждёт большее.***
Сегодня в ресторане было не так много народу, как было в пятницу, но все взгляды гостей были устремлены на Польшу. Если бы не запрет на фотосъёмку, которая итак строго контролируется по всей территории Брюсселя, полька ощущала бы себя на показе Met Galla под соколиным взором десятков камер. Такого внимания к ней не было в тот вечер пятницы, когда она вольно передвигалась в своём офисном костюме со строгой юбкой, свободной рубашке и почти что без макияжа. Она оставила тогда свою тяжёлую сумку на ответственность гардеробщика, а сейчас её маленькая чёрная сумочка, можно сказать, вовсе не ощущается на её согнутом локте. Австрия любезно предложил её поберечь у себя, пока та выбирала себе блюда, но та вежливо отказывалась. Жаль, что Германия в тот момент промолчал: предложил бы он, то Поля не могла бы ему отказать — давление другое. — Этого я и боялась, — прошептала Польша, но достаточно громко, чтобы её соседи услышали. — Столько взглядов… совсем иных. — На королеву Британии нет такого восхищение, как на тебя сегодня, — пытался поддержать австриец. — Я настолько стара? — Польша старалась поддерживать весёлую атмосферу, чтобы не сходить с ума в прагматичной обстановке. — Я боюсь такое слово при тебе произносить, а ты так легко… — сказал Герман более сдержанно, но с крупицей юмора ради девушки. — Что будете заказывать? — спросил Австрия, закрывая меню. Он очень быстро принимает решения, успев при этом множество раз обдумать. В отличие от своего племянника (и остальной половины семьи). — Глаза разбегаются, — нервно хихикнула Поля. — Тут весьма вкусное вино, особенно красное полусухое. Верно, Польша? — сказал немец и соизволил за весь вечер спокойно взглянуть на девушку. Германия помнит то, что она в тот вечер заказала. Ей не хотелось думать, что всё слишком просто. Венгрия не способен более двадцати лет запомнить любимый коктейль Поли, пока Герман за одну встречу знает её вкусовые предпочтения. — Какой ты внимательный, — пробормотала она, стараясь, чтобы голос звучал так же невозмутимо. С людьми это намного легче делать. — Это просто хорошая память, — коротко отозвался немец. — Может, ещё вспомнишь, что мне понравилось больше всего? — неожиданно для самой себя спросила Поля и не спускала глаз с меню, но и слова уже перед собой перестала понимать. Австрия молча откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы перед собой, словно ожидая начала очередного акта пьесы. — Салат из раков с соусом на основе клёна и свежими горошинами, — отчётливо произнёс он. — И… вишнёвый мусс, причём под стать своего парфюма. Польша чуть приоткрыла губы, но ответа сразу не последовало. Она не ожидала, что он действительно помнит такие незначительные детали. — А ещё ты дважды смотрела в бокал перед тем, как отпить, и положила салфетку на колени, хотя тогда была в костюме, — добавил Герман так, будто говорил о погоде. — Ты… запоминаешь странные вещи, Герман, — выдохнула она, чувствуя, как где-то внутри всё сжалось в маленький, непослушный комок. Австрия усмехнулся и поднял руку, подозвав официанта, чтобы те поскорее определились с выбором ужина и не задерживали австрийское величество. Нет, австриец никуда не спешил, но он явно что-то задумал, но оба его собеседника были слишком заняты друг другом, чтобы уследить за третьим лишним в этой драме. Заказ вскоре был принят, а после настигла тишина за столом. До ушей доходили низкие ноты живой музыки, которую ранее никто не замечал. Германия и Польша поняли, хотели убежать друг от друга, раз уж обратили внимание на столь незначительный шум. Бежать им некуда, а встать из-за стола им не даёт нечто иное. Страх играет в груди, заставляя отворачивать взгляд друг от друга, ибо, если они встретятся взглядами, придётся начать конфузливый диалог. Вся надежда на Австрию. — Ну, наконец-то, — тихо произнёс Австрия, когда официант ушёл. — Теперь можно сосредоточиться на приятном. — На рыбе? — ухмыльнулась Польша. — В том числе, — Австрия чуть улыбнулся уголком губ. — Я бы высказался ещё по поводу десертов, но не забуду подметить, что для разговора выдалась идеальная компания. — Хах, почему же идеальная? — невинно спросила полька. — Очень редко мне доводится быть в компании, где две противоположности, что и не думали когда-то мирно сидеть за одним столом, могут столь трепетно относиться друг к другу. Из австрийца прям рвалась собственная гордыня. Он, казалось, нарочно дал им замереть в этом моменте, пока сам неторопливо разрезал себе рыбу. Он наслаждался. Германия чувствовал это. Старший действовал аккуратно, следя за каждым их движением, и немного поправлял их, после чего продолжал с интересом наблюдать. И, честно говоря, это немца сильно настораживало. Не сказать, что это напугало его, а скорее удивило. Если бы на это обратила внимания Польша, то немедленно вспомнила слова Венгрии: Австрия — такой же германец, как и все его родственники, насколько это стереотипно не звучало бы. Если немцев приравнивали к хищным волкам, что своим рёвом перепугали половину округа, то австрийцы — тихие лисы, которые хитро и тихо наблюдают со стороны. Не успеешь оглянуться, как они успеют сделать своё дело, пока все отвлечены лаем других псовых. Самодовольство в прищуренных голубых глазах Австрии, что наслаждается нежной форелью, не дают Германии покоя, чтобы приступить к трапезе. — Знаешь, Германия, — тихо начала Поля, крутя ножку бокала. — Я всё ещё не понимаю, зачем меня пригласили. Это же вроде как был ваш вечер. Семейный, или как там у вас принято. Австрия чуть приподнял бровь, услышав нечто любопытное. Это довольно логичный вопрос, но больше всего ему понравилось то, что она обратилась именно к немцу. — Не совсем, — спокойно отозвался Герман. — Мы часто ужинаем после работы, чтобы удовлетворить свой досуг и аппетит. — Просто… меня тревожит ощущение, третья лишняя, — слабо усмехнулась она, но в голосе больше растерянности, чем иронии. — Я не знаю, что и сказать такого… Австрия наклонил голову чуть вбок и решил вмешаться: — Не совсем, Польша, скорее наоборот: сегодня именно ты главный гость нашего вечера. Мы-то с ним ещё уединимся, а вот твоя компания для меня редкость. Мне тоже хочется выйти за рамки формальности и узнать о… тебе больше. Австрия чуть не проговорился. А вот Польша как раз вовремя разучилась составлять обычные предложения. Она не знает, как правильно общаться с ними двумя, пускай это будет разговор о погоде или завтраке. Даже с Венгрией приходится подбирать выражения, чтобы не спровоцировать его на разъяснение элементарных вещей. Что уж говорить про Австрию с Германией, которым достаточно услышать одно неправильно сказанное слово, чтобы встать и развернуться. Откуда же взяться мысли о том, что, наоборот, Германия будет за ней бегать? Кто угодно, но не немец. — Да и Германия весь вечер в облаках летает, — сказал Австрия, ухмыляясь Поле. — Как увидел тебя, так сразу из орла стал птенчиком, хах. — Оригинально, — подал свой приглушённый голос птенчик. — Видишь? Признает мою правоту, — посмеялся Австри, подцепляя последний кусочек рыбы на вилку. Он достаточно быстро с ней расправился, пока остальные только успели распробовать блюда на вкус. — Меня сейчас больше волнует то, как ты себя чувствуешь за этим столом, — вышел из раздумий Германия, когда сформировал свою мысль. — Я пригласил тебя, потому что захотел тебя видеть сегодня, в любом твоём наряде. Ты здесь, потому что мне нравится проводить с тобой время, и я хочу сделать самые лучшие условия, чтобы ты как можно комфортнее себя чувствовала. Но сейчас я не вижу причины, почему ты хочешь убежать отсюда. Эти слова будто зависли в воздухе, причём будучи слишком тяжёлыми для всех присутствующих. Австрия с интересом посмотрел сначала на Германа, а затем на Полю. Она будто онемела, а пальцы сильнее сжали ножку бокала. — Я… — начала девушка, но, глянув на Австрию, тут же осеклась. Она хотела что-то сказать, но присутствие австрийца рядом её моментально остановило. Германия перенёс взгляд на дядю, который заглянув в свой телефон сбоку. Несколько секунд он что-то внимательно читал, а потом ни с того ни с сего поставил вилку на тарелку, аккуратно промокнул губы салфеткой и встал со своего места. — Прошу прощения, мне надо отойти, — заявил Австри и пошёл к выходу из зала. Слабо верится, что это была случайность, по крайней мере для Германии это выглядело спланировано. Однако немец не хотел раздумывать о мотивах Австрии, да и сам он вслух озвучил то, что для него действительно важно. — Можно… задать личный вопрос? — Польша решила воспользоваться моментом, а Германия одобрительно ей кивнул. — Ты это нарочно? — Что именно? — на этот встречный вопрос Поля сильнее прищурилась, но не со зла. — Помнить… несущественные детали обо мне и гордиться этим. Немец ответил не сразу. Его пальцы скользнули по ножке бокала, и только спустя несколько секунд он сказал: — Я не выбирал, что именно помнить. Он ей соврал, хотя он действительно не умеет это контролировать. Поля знала, что всё это нарочно, потому что такие вещи человек способен запоминать только тогда, когда ему важно. Германии нужно знать, какие вкусовые предпочтения у Польши. Вопрос в том, почему для него это важно. Ответ плавает наверху и виден, как верхушка айсберга, но Польше хочется затеряться в глубине океана. Польша давно нашла ответ, но хочет услышать, что она оказалась неправа. Она ждёт оспаривание со стороны немца… или же просто боится услышать отрицание, потому так часто представляет это? — Почему? — этот вопрос Поли был адресован не только Герману. — Почему для тебя это так важно? Не смей говорить, что это простая вежливость. Я знаю, что это не так, всё не так просто. Немец, устремив свой изучающий взгляд прямо той в глаза, чутка наклонил голову в бок — какая же дикая схожесть с Австрией. Он искал в её глазах ответы на собственные нескончаемые вопросы, но достаточно было знать ответ на один простой. Что же это за вопрос? Тот, что страшно произносить даже Германии. — Потому что я хочу, чтобы у тебя больше не было причин убегать от меня, — Герман, как только смог зацепить за собой глаза Поли, не спускал с неё взгляд – даже зрачки не шевелились. — Мне приятно тебя слушать, приятно спорить с тобой, даже твои упрямства кажутся… правильными. Ты умеешь делать меня… и всех вокруг счастливым, сама того, может, не замечая. Я не хочу, чтобы ты уходила, потому что рядом с тобой всё вокруг будто становится на свои места. Он впервые признался вслух в том, что давно сидело внутри, но на это никак не находилось подходящих слов. Теперь они нашли его сами. Ему доставляло усладу то, что рядом с ней может свободно выражаться, но большее счастье доставляло то, что ему в голову в любой момент приходили нужные слова. — Потому что с тобой… проще дышать, — голос Германии звучал спокойно, но в нём было что-то надломленное. — И, возможно, только рядом с тобой я могу быть… собой. Ты умеешь слушать так, как никто другой, даже когда сердишься — ты настоящая со мной. Когда ты рядом, я чувствую, что должен сделать всё, чтобы ты чувствовала себя живой. Я хочу, чтобы ты это знала. И я не заставляю тебя ничего чувствовать взамен… Мне просто хорошо с тобой. Это всё, что я хотел сказать. Он отвёл взгляд вбок, как будто только что сказал что-то постыдное, хотя на деле боялся одного — напугать её. Но правда была именно такой. Поля долго смотрела на него, не отводя взгляда, будто пыталась разглядеть в его словах подвох, найти какую-то скрытую игру, ловушку, которой на самом деле не было. Сердце стучало так громко, что казалось — услышит даже он. Она ожидала от него всего — давления, признаний, грубой откровенности, но вместо этого услышала самое опасное — правду, завуалированную уважением. Её губы дрогнули в попытке что-то сказать, оправдаться, снова пошутить, перевести всё в привычное русло колкостей и совершить последний рывок к бегству. Но слова не падали на язык. Всё, что она так тщательно выстраивала — сдержанность, показное спокойствие, лёгкий юмор между диалогами — больше не стоит показывать. Германия знает, что она притворяется, потому так много говорит о ней другой. О той девушке, что мирно беседовала с ним днями ранее, позволила ему задержаться у себя и искренне смеялась… Это неправильно. — Мне… не нравится, когда ты так отвечаешь, — показалось, что после этих слов под Германом чуть не сломался стул. — Ты говоришь то… что я боялась услышать. Герман едва заметно напрягся, словно каждое её слово ложилось ему на плечи дополнительным грузом, от которого невозможно было уклониться. Когда он только сделал первый шаг, сразу понял, что запустил нечто необратимое, что обязано было привести их двоих к этому разговору. Но самое страшное заключалось даже не в признании, а в том, что она всё это время знала — молчала, терпела, делала вид. И сейчас, наконец, открыто сказала об этом. Это плохо… груз чудовищно давит на немца, но в то же время спадает с плеч, хоть и неспеша. — Сначала я стала твоей секретаршей, и сейчас я понимаю, что это решение принял именно ты. Потом ты пригласил меня в ресторан, обсудить наши отношения. Я верила, что ты на это пошёл ради смягчения напряжения между нами на работе. Однако после этого… ты перешёл грань, когда забрал меня с клуба и… так нежно со мной обходился, чего не позволил бы даже Италии. А сегодня ты говоришь, насколько я тебе дорога… не как коллега, и не как друг… а как женщина. Как же точны были её слова, что пронзили Германа подобно удару крепко схваченного ножа. Каждое слово, вышедший звук изо рта и движение её слегка пухлых губ резали его душу, всё время сбивая немца с нужной мысли. Он долго молчал, в то время как прошедшие секунды для других гостей казались минувшим мгновением. Он застыл, словно античная статуя, с которой Польша не спускала глаз… Они такие же завораживающие, как сам Германия, которого заставили врасплох. К сожалению, если немец не знал, что делать в такой ситуации, то не достиг того уровня, который добился сквозь годы унижения и тяжёлой работы. — Можно задать встречный вопрос? — спросил Германия, чьё стальное спокойствие не давало польке спокойно усидеть на месте. — Можешь, — Поля чувствовала себя увереннее, пока ей выдалась возможность. — Ради кого ты сегодня так нарядилась? Это было сильно. Польша настолько остолбенела, что не слышала завлекающую музыку позади себя. Её дрожащая от злобы рука сжимала вилку так сильно, что кожа побелела, но злилась девушка отнюдь не на Германию. — Неужели ради меня? — слова, что ощущались сильной пощёчиной по самолюбию польки, были финальным ударом. Ответа не последует. Мужчина был рад наслаждаться этой тишиной, разрешая удовольствию расплыться улыбкой по своему лицу. Хоть недавние раны продолжали кровоточить, он узнал ответ на свой вопрос. Конечно, что ради Германии. До него не было мужчины, перед которым Поля посмела так роскошно разодеться, так ещё и светя перед ним фамильную драгоценность. Каждый локон своих кудрей она готовила для того, чтобы немец поразился её пышности. Только в присутствии Германа она следила за своими плавными движениями, удерживая себя на каблуках. И в то же время девушка горела желанием расслабиться. Ей хотелось вернуться в то утро, когда тот с ней спокойно пил чай и рассказывал о своей собаке, что планирует на следующую неделю по дому, мимолётом спрашивая про планы Польши. Это не то, что есть между Полей и Венгрией, Чехией или Словакией — это кардинально отличается от того, что происходит рядом с Германией. Она никогда бы не надела платье на радость чужих глаз — для себя и не более, от других нужно было только одобрение. То же самое она ожидала от немца, но в этот раз полька хотела, чтобы Германии она понравилась. Не подлизываясь — лишь искренне порадовать его, прикрыв это обёрткой некой проверки. Напряжённый момент между ними прервал приближающийся Австрия. Он успел застать ошарашенную Полю вместе с довольным Германом было чем-то новым, но, тем не менее, хорошим знаком для австрийца. — Мне очень жаль, но мне придётся этим вечером оставить вас, — заявил тот, роясь в своём портфеле. — Неотложные дела застали меня в самый неподходящий момент. Не помню, сколько должен, но… — Я всё оплачу, — перебил Германия, не желая подолгу слушать спектакль, который тот играет для Польши. — Напишешь мне, когда освободишься, и потом согласуем следующую встречу. — Договорились, — австриец напоследок повернулся к Польше. — Было приятно провести с вами время, до завтра. Как же вовремя Австрия решил их оставить наедине, но это звучало скорее как правда. Польше необходимо поговорить с Германией. Поля вдруг осознала, что держит вилку так крепко, будто собиралась ею кого-то пронзить. Она медленно положила прибор на тарелку, сделала глубокий вдох — нужно было вернуть контроль, иначе Германия добьёт её окончательно. Ей уже не хочется скрываться, хотя бы ради того, чтобы разрешить всю ситуацию. Как? Она не знает, кладя часть своей надежды на Германа. — Ты выбрал не самый честный приём, — наконец сказала девушка, натянуто улыбаясь, будто всё происходящее — лишь шутка. Слишком гордая, прямо как и Германия. — Заставлять даму краснеть в вечернем платье… это низко даже для тебя. — Я не хотел заставлять тебя краснеть, — спокойно ответил мужчина, растягивая этот момент как можно больше. — Я просто хотел, чтобы ты посмотрела на себя так, как вижу тебя я… и все вокруг. Смешило, как Герман хотел сказать что-то о себе, но в конце, спустя паузу, добавлял про людей вокруг. Жаль, что за это нельзя уцепиться. — То, что на меня сейчас смотрят, не означает, что мне не одинаково на их мнение, — сказала Польша, приподняв высоко голову. — Не говори так, словно вчера не наслушалась обо мне от Венгрии, — увёртливо произнёс Герман. Такая напыщенная манера речи начала раздражать, заставила Польшу вовремя прикусить губу, чтобы ненароком не вышла польская брань. — Ты бы не осмелилась говорить мне такое, если Венгрия тебя в этом не убедил, — продолжал Германия, словно скрипя вилкой по тарелке. — Ты думаешь, что я так бережлив к тебе из-за того, что вижу иначе. Ты действительно думаешь, что всё, что я для тебя делаю, на деле из-за высоких чувств с моей стороны? Это ты так думаешь или же Венгрия убедил? Ответь честно на мой вопрос. Поля почувствовала, как её сердце делает резкий скачок. Её пальцы сжались вокруг бокала, но она не могла скрыть, как её лицо побледнело. Она не хотела, чтобы он знал, что все эти мысли о том, как она видит их отношения, всё больше переплетаются с тем, что говорил ей Вен. Да, тот убедил её, но первые мысли возникли из-за самого Германа. — Это был толчок в пропасть, Герман, — полька говорила искренне, опустив руки и позволив выпустить из себя короткое, более мягкое прозвище немца. — Венгрия меня толкнул в неё, но я не глупа, чтобы не увидеть её под ногами. — И что же это за пропасть? Что ты видишь во мне? — Я… — Скажи мне честно, как ты это видишь. Польша не может соврать, но и подать голос ей не даёт страх. Она взрослая женщина, пережившая на своём счету то, чего не пожелал бы и врагу. Учитывая это, Поля не может позволить вести себя как запуганная девочка. Кровь начинает бурлить, когда проходит каждая секунда на часах Германа. — Я… не хочу тебе врать… но не могу ничего сказать по той же причине, из-за которой ты молчишь, — прикрыла глаза Польша. Умный ход. — Можно ли узнать причину, по которой ты молчишь не один вечер, а многие ночи? — надменно спросила девушка и плавно, проведя рукой от бедра до колена, поставила одну ногу на вторую. — Кого же ты всё время видишь? Она пыталась выглядеть выше собственного роста, гордо задевая нос подобно мужчине рядом, но Германии это нравилось. До безумия нравилось. — Какое же у тебя голодное любопытство, — немецкий лик сверкал прямо как у вальяжного тигра, что довольно потягивался к своей добыче. — Я вижу прекрасную женщину, которая сама себе врёт. Она метится во все стороны, пытается уцепиться за один камушек и бросить его мне под ноги, но краем ушка слышит, что бежит она вовсе не от меня. Она сжала руки в кулаки под столом. Хотелось что-то бросить ему, сказать колко, с болью, как обычно. Но язык не повернулся — подтвердит его же слова. — Не говори так, будто ты знаешь меня, — прошипела она. — Ты видишь только то, что хочешь видеть. Я — не твоя. На мгновение Герман замолчал. Казалось, он действительно подбирал слова осторожно, чтобы не разрушить тонкий лёд под ногами. Польша так холодна к нему, но внутри бунтует разъяренный вулкан. — Я ничего у тебя не прошу, — тихо сказал немец. — И никогда не просил. Но мне нравится, когда ты настоящая; когда не строишь из себя красивую фигурку рядом со мной. Даже если сама ещё не понимаешь, какая ты. Поля на мгновение отвернулась от мужчины, на чьи слова всё труднее подбирать ответные. — Тебе это льстит, да? — холодно бросила она. — Думаешь, я похожа на тех, кто будет сидеть рядом и заглядывать тебе в глаза? — Нет, — спокойно ответил он. — И именно поэтому ты сейчас здесь. — А платье… — он медленно провёл взглядом по её оголённым плечам, явно скучавшими по давящими лямками бюстгальтера. — … ты надела ради себя, конечно же, но, если бы я тебе был противен, ты бы выбрала что-то совсем другое. Более удобное. Более… закрытое. — Ты слишком много о себе думаешь, Герман, — прошипела она. Немец снова ухмыльнулся. — Неправда. В голове только ты, что спросила меня, что я чувствую. Передо мной та Поля, что видит меня иным, и в ответ на это показывает своё сердце. Эти слова выбили землю из-под ног. Герман говорил не как мужчина, который хочет её заполучить — это был немец из навязанного воображения Венгрии. На деле тот говорил как человек, который способен ткнуть в самое потайное в душе польки — туда, где она до сих пор остаётся маленькой девочкой, мечтающей быть сильной, чтобы не разочаровать мать: независимой, холодной, без нужды делиться с кем-то своим сокровенным. Германия оказался слишком близко к её голосу сердцу… и что делать? — Герман… — у Польши всё выходит из-под контроля, когда к глазам подступают слёзы. — Почему ты… Улыбка с лица мужчины сползла, когда по одному вздрогу в её голосе он понял, что граница была нарушена. Он не хочет нарушить обещание, пускай всё, что было сказано за этим столом, было во благо их двоих. — Я тебя подожду внизу, приведи себя в порядок, пока никто не заметил, — полушёпотом сказал Германия. Это было выстрелом в небо, после которого девушка подорвалась со своего места и поспешно последовала в уборную. Она закипала. Ей нужно остыть.***
Вода, стекающая по ладоням, казалась настолько холодной, что испарялась на пылающем теле польки. Польша не сразу поняла, как оказалась здесь, — словно сознание оставалось за тем столиком, где Герман сказал те слова, от которых хотелось либо ударить его, либо… убежать, о чём он и говорил. Он, как всегда, прав, и она слишком горькая на языке. Из девушки вырывался надрывной протяжный вздох, после которого она опёрлась обеими руками о мрамор раковины. Поля медленно подняла взгляд на собственное отражение. Перед ней стоит не прежняя Польша. В отражении видится женщина, одетая в любимое и желанное платье со сверкающим ожерельем, с чуть покрасневшими глазами и прикушенной губой. Вместо Самодержицы, которой любуется её мать, стоит девушка, что дрожит. Злило то, что Германия оказался прав. Не совсем, но он, несмотря на преграды, коснулся запрещённого. Слишком близко подобрался. И ведь не врал. В этом была самая страшная правда: «Ты мечишься во все стороны, но бежишь вовсе не от меня…» — Какая же ты дура, — прошептала она сама себе. — Почему промолчала? Где твоя совесть? Она знала ответ, от которого сильнее хотела провалиться куда-то под землю. Придётся признать, что Вен не просто так запугивал, показывая всю жуть пропасти перед ней — он хотел её защитить от боли, которая сжигает её изнутри. Придётся признать, что Германия стал первым, кто был способен соблазнить Полю и раскромсать её маску. Но можно ли считать, что это плохо? В горле стоял ком. Она быстро провела влажными пальцами по щеках, стирая уже засохшие следы слёз. Сердце всё ещё билось, словно она продолжает падать в пропасть. Всё её нутро рвалось — либо бежать прочь, либо броситься обратно. Но выбора у неё больше не было. Если уйти сейчас, то Германия… может всё оставить. Когда Поля ухватится за кусочек маски, он может развернуться. Или разгневаться настолько, что жизнь девушки станет чудовищной. Не потому что Герман может воспользоваться её слабостью. Скорее Польша… вновь перестанет быть самой собой. Хотя бы той, которую она никогда не знала, и впервые почувствовала заполненную пустоту около своего бьющегося сердца, когда Германия подошёл к ней. Внезапный раздавшийся скрип двери в уборную заставил польку резко подскочить, но пришедшая незнакомка не успела заметить лёгкий испуг на Польше. Та быстро привела себя в порядок и отбросила лишние раздумья в сторону, а потом пошла к выходу из помещения. Она не хотела спешить, но тело само тянулось к ушедшему из зала немцу. Спустившись вниз, Поля увидела Германа около выхода. Тот обратил на неё внимание, когда по ступеням раздался первый резкий стук её каблуков, с которых она хотела упасть. Сил совсем не было, но девушка идёт на встречу к мужчине, что открывает для неё дверь на выход. В лицо резко дует слабый холодный ветер, заставляя голые руки покрыться табуном мурашек. Подобное ощущал Германия, но не сейчас, а парой минут назад, когда та со страхом произнесла его имя. Сейчас она холодна, как и ветер на улице, но намного опаснее находится рядом с Польшей. Они остановились около машины Германа, не обрушив и слова по пути. Теперь настало время подводить итоги. — Что ж, — Польша решила начать первой. — ты победил. Ты… увидел во мне то, чего я сама не знала. — Я не считаю победой то, что далось ценой твоих слёз, — сожалел Германия, грустно глядя в спрятанные под веками глаза польки. — Всё в порядке, — скрестила руки та от неприятного холода. — Будет мне уроком, а тебя винить не могу. Ветер продолжал задувать их уши, чтобы настигшая пауза не была сводящей с ума. Где-то рядом ходят люди, увлечённо и радостно о чём-то громко разговаривая. Какая-то одинокая персона ходит вдалеке на парковке, не оставляя двух Самодержцев наедине. Возможно, на них смотрят даже птички на ближайшем дереве. Какой не была бы правда, они чувствуют, что не одни, но это было немного другим ощущением. Если раньше Польша чувствовала себя будто бы брошенной на съедение Германией, то в этот раз она не чувствует себя одной. Опасность была, но одиночество пропало. И с Германией то же самое: он думал, что он весь мир держит в одних своих руках, но рядом с ним оказались менее сильные, но далеко не слабые руки. Одиночество они заменили друг другом. — Не хочу тебя переубеждать… кроме как пойти на встречу, — загадочно сказал немец. — Раз уж я выиграл, то заслуживаю на награду, но не думаю, что тебя стоит оставлять ни с чем. — О чём ты? — скривилась Поля. — Считай это услугой за услугу, — ответил мужчина и пошёл в сторону двери у руля. — В отличие от тебя, я не был настолько смелым, чтобы так легко выдавать себя. Увидев тебя в таком наряде, мне стало стыдно, что я не осмелился позаботиться о достойном тебя подарке, как подобает мужчине. — Ты не обязан, — слегка соврала Польша, но лишь ради того, чтобы немец не выводил её из себя своим чрезмерным вниманием. — Это принципиально, — отрезал тот, готовясь сесть с машину. — Если желаешь узнать о себе больше, то мы сейчас поедем за твоим подарком. Я не настаиваю, но от советов не отказываюсь. Пока девушка пыталась понять смысл сказанного, Германия сел в машину и открыл той дверь. Впервые Польше не нравится то, что ей дают выбирать между двумя крайностями без времени на подумать. Казалось бы, всё просто: сесть — и продолжить игру и сохранить настоящее лицо. Но хочет ли она его сохранять? Может ли признать, что даже та Польша, которую знает Венгрия и Вторая Речь Посполитая, не единственная? И если правда будет больнее лжи, сможет ли она это вынести? Нужно ли Польше идти на огромный риск, не убегая, а догоняя Германию? Ветер бил в спину, но сердце — ещё сильнее. Германия давал ей выбор. Первый настоящий выбор.
