Mein Sonnenschein

      Автомобиль затормозил и плавно развернулся, разместившись чётко на своём парковочном месте. Германия, что вышел из него, никогда так тяжело не вздыхал. Его грудь была переполнена, и при новом резком вздохе он испустил из себя всё накопившееся. Вместе с ним вышли и все те переживания, которые создала ему Польша. Было бы логично утверждать, что мужчине требовался отдых от такой эмоциональной перегрузки, но вместо этого он, открыв вторую дверь, помог своей спутнице аккуратно выйти из машины. Тот жил в тихом районе, где стук каблуков польки о бордюр раздался бы на несколько кварталов.       На протяжении дороги они не издали ни единого звука, и по пути к Германии они тоже воздержались от лишних диалогов. Им необходимо собраться с мыслями, особенно Польше, что не имеет контроля над ситуацией. Становится смешно от того, что она в прошлом смогла достойно себя вести во время Познанского восстания в 1956 году и успев поставить на место ЦК ПОРП своё доверенное лицо — Владислава Гомулку — перед тем, как её вместе с остальными странами Варшавского договора не отправили на «военную подготовку» в Приуралье. Правда, это была Самодержица, чью «антисоветскую» деятельность раскрыли вовремя не утилизированная документация и переписки с «подозрительными деятелями», например, со Станиславом Геймовским. Когда твоя жизнь наполнена постоянными политическими интригами и постоянным страхом быть кем-то выданной, Польше было трудно начать дружбу со своими нынешними друзьями. Они открыли ей новый мир, что казался настоящим беззаботным раем, где можно подолгу чувствовать себя живым человеком.       Но, к сожалению, она увлеклась этой жизнью настолько, что разучилась себя правильно вести. Польша привыкла спокойно плыть по течению, желая ухватиться за каждую прелесть человеческого бытия, а теперь пожинает кислые плоды своей легкомысленности. Не надо было всерьёз слушать Чехию, которому спустя почти что тысячелетие ходьбы по этой планете всё, что происходит вокруг, слабо удивляет или заставляет относиться слишком серьёзно к происходящему. Польша слишком молода, чтобы так себя вести. Именно в этом заключался урок: ей слишком рано было так открываться, чтобы её детское сердце, постоянно искавшее любовь, самовольно тянулось прямо Герману на ладонь.       Но и не сказать, что мужчина не предлагал своё взамен. Конечно, он не протягивал его прямо той в руки, постоянно держа дистанцию. Германия сдерживался ради польки, которая не была готова к этому. Каждый день он думал о том, как правильнее всего будет поступить, что следует сказать, а о чём лучше промолчать — лишь ради того, чтобы подготовить её к сегодняшнему вечеру. Эти несколько месяцев, конечно, не сравнятся с аналогичными пятнадцатью годами между Британией и Францией, когда они кое-как свыклись к компании друг друга. Но разве Германии хочется брать пример с Британии? А Польша сама-то готова встать на место Франции? Ох, если Великобритании было бы дело до сконфуженных отношений между немцем и полькой, то Герман летал бы по всему Брюсселю. И не стоит Поле начинать смеяться с этого — француженка тоже потянула бы её за ухо.       Польша с этой мысли хмыкнула, оказавшись уже за порогом квартиры Германии. Она ждала, когда для неё освободиться место, чтобы снять туфли со застёжкой. Надеясь, что немец ограничил свои выходки в пределах того ресторана, она была готова наклониться       — Стой, — голос Германа был тихим, но даже так заставил Полю чуть подкоситься на месте.       В его руках были тапочки, которые он поставил рядом. Поля отвлеклась на них, пока к её ноге не прикоснулись его холодные большие пальцы. Герман делал это осторожно: он медленно расстегнул застёжку на одном туфле, а затем на второй. Он делал это с такой невозмутимостью, будто бы так и должно быть. Польша стояла, затаив дыхание, и смотрела на его волосы, чуть растрёпанные после дороги, а также следила за каждым движением его крепких рук.       — Настоящие мужчины остались в далёком долгом XIX веке, — в голову резко ударили слова Австрии, который однажды проговорился за соседним столиком в кафетерии штаба. — Всё настолько печально, что даже Венгрия может подтвердить мои слова: великие Самодержцы того времени, как мой отец, которому почти удалось простирнуть свою руку за пределы материка и за столь короткое время возвысить самого Британию в зените славы, не стыдился спуститься на колено перед моей матерью, чтобы надеть обратно слетевшую туфельку. В то время моя мама гордилась не тем, насколько амбициозен и талантлив её муж, а тем, что она стала выше всех его принципов.       Надо же было это вспомнить именно в тот момент, когда перед её подолом платья на одном колене стоит Герман.       Вскоре уставшие ступни оказались в мягких меховых тапочках, в которых можно было размять все пальчики.       — Спасибо, — слегка хриплым голосом поблагодарила девушка, ставя сумку на рядом стоящую тумбочку.       Молчание со стороны Германии напрягает, но та решила списать это на то, что этот жест стоит воспринимать как должное. Очевидно, что он в ответ ей сказал нечто подобное.       — Можешь проходить в гостиную, — сказал немец, указав налево по коридору, вместе с тем включив там свет. — Мне нужно кое-что сделать, я на несколько секунд отлучусь.       — Хорошо, — подождав, пока Герман исчезнет в противоположной стороне, Поля последовала по указанному маршруту.       Хоть интерьер квартиры немного успокаивал Польшу, ибо её ожидания были оправданы: такой же строгий и без лишней детализации, прям как и сам Германия. С виду он кажется таким же минималистичным, где царит простота, но в то же время что-то не позволяет тебе почувствовать спокойствие. Тёмные тона буквально ссылались на вечный мрак вокруг немца, сквозь который Польша сегодня только что прошла, и оказалась возле встроенного в выдвинутую часть стены низкого прямоугольного камина. Рядом с ним стоял большой длинный диван, что был прямо-таки создан специально под Германию, чтобы ему хватало достаточно пространства с учётом его… габаритов. Для Польши же это было заменимо с маленькой тесной кроватью, но такой, чтобы на ней можно было сладко уснуть. Или же она настолько устала, что готова хоть на коврике перед диваном умоститься как собачка… Кстати о собаке.       Девушке стало интересно, где же сейчас маленькая Люси? Как раз неподалёку пустел большой лежак, что по цвету гармонично сочетался с тёмно-серым диваном. Рядом также лежала мягкая игрушка в виде куриной ножки, что умилило Полю и позволило улыбнуться. И где сама Люсия?       Глаза быстро оглянули комнату, но остановились на высокой тумбе. На ней, не беря во внимание пару лежащих книг и декоративных камушек, пара фотографий в стоячих рамках. Они идеально дополняли квартиру неживого интерьера, которые создавали снимок ощущения того, что здесь никто не живёт. Польша подошла ближе, чтобы разглядеть получше изображения… но увидела то, от чего точно бы упала, будучи на каблуках.       Чёрно-белая фотография была небольшой, но полька, разглядев на ней одно лицо, сразу же отскочила назад, но вновь подалась вперёд к нему, увидев второе. Первым лицом, что заставило её сердце в панике забиться, был Третий Рейх, около которого стоял маленький Германия, крепко охвативший ладонь отца и счастливо глядевший на камеру. Старший был в своей привычной форме СС, по виду явно только пришедший или отвлёкшийся от государственных дел. Младший же был одет проще, в форме, напоминающий какой-нибудь лагерь. Возможно, это Гитлерюгенд. Правда, думать о таком полька уже не была способна — всё внимание перенимал на себя Рейх, чей облик вызывал желание сбежать. Нет, хотела сбежать маленькая Польша, но не чтобы спасти себя, а найти маму, что осталась тогда одна. Вторая Речь Посполитая спаслась, и за время Второй мировой войны ни разу не попалась ему на глаза, но стоит подумать о том, что это могло произойти…       Подошедший сзади Германия специально оступился, создав небольшой шум. Девушка резко обернулась, схватившись за сердце, а потом подняв руку на колье, когда из груди последовал облегчающий выдох.       — Не пугай, — вздохнула Поля, повернув голову на фотографии. Глаза пытались рассмотреть другие, но взгляд всё время перемещался на одну.       — Всё-таки увидела, — сухо сказал Герман, подойдя ещё ближе, но стоя чуть дальше с боку.       — Как тут не заметить? — Польша заметно напряглись, будто бы разозлилась. — Это лицо… почему ты хранишь эту фотографию? Она связана… не с самыми лучшими временами для всех нас.       — Ты неправа, — возразил Герман сначала жёстко, заставив польку напрячь все свои мышцы, но потом смягчился в лице. — Это было самое лучшее время в моей жизни: когда я был… ребёнком.       — Ребёнком… — девушке весьма трудно представить немца иначе, но, скорее всего, то же самое сделать и ему самому. — Считаешь нормальным думать, что… живя… именно тогда…       — Что ты хочешь сказать? — спросил тот, глянув на неё исподлобья. — Считаю ли я то время, полное вранья и неведения, когда за моей спиной скрывали многомиллионные убийства и внушали, что лишь наша нация достойна править не только всем человечеством, но и главенствовать над всеми Самодержцами?.. Ты права, мне было радостно жить в этой сладкой лжи, которая дала мне увидеть другую правду.       Будь на месте Польши другое государство, напрямую пережившее то, что успел сотворить Третий Рейх с его территорией и народом, то Германию даже не стали бы дослушивать. Поля, честно говоря, тоже не хотела слушать оправдания, но что-то заставило её подавить это и взглянуть тому глаза.       — Я знаю Рейха не как убийцу и сумасшедшего нарцисса, а как отца, — заявил немец и отошёл от Польши, пряча теперь свой взгляд. — Я помню… его большие и тёплые руки, когда он меня водил по Трептов-парку в столице, и постоянно подталкивал вперёд, когда приходило время возвращаться домой. Я помню его спокойный и… по-отцовски нежный полусонный голос, которым он рассказывал мне сказки перед сном. В голове часто… играет мелодия, которую он наигрывал мне перед сном, ибо только это помогало мне быстро уснуть… Я запомнил его как человека, который всегда был рядом, когда мне было страшно, радостно, грустно. Он был для меня отцом… который пытался отогнать от меня судьбу сына проигравшего тирана, что посягнул на других Самодержцев.       — Не получилось, — сказала полька, чувствуя, что это было зря, но у неё была своя совесть – не молчать, как подобает Речи Посполитой.       — Не получилось… — повторил Германия, прикрыв глаза, а потом снова взглянул ими на Польшу. — Но я не перестал любить его за то, что он для меня сделал, что именно делал мне. И никто не заставит меня отречься от того ребёнка, которым я тогда был. Даже ты, Поля.       Он говорил тихо, но в голосе звучала усталость. Он устал постоянно объяснять свою позицию, что каждому казалась оправданием. Но, что удивительно, разговор с Польшей был первым разом, когда его соизволили хоть немного выслушать. Несмотря на то, что Польша отвернулась от него и не желала слушать то, что разниться с тем, что пережила она. Ей трудно сдерживать себя, чтобы не высказаться о том, что она пережила из-за амбиций Рейха. Конечно, ибо это не Германия, который привык молчать.       — А для меня твой отец – причина, по которой я каждую ночь просыпалась в поту, когда представляла, что может быть с моей матерью, — не могла молчать девушка. — Я помню, как она в последний раз меня обняла, ничего не объясняя и сладко обманывая, говоря, что она следом. Но война меня смогла достичь, когда мне пришлось прятаться в подвале дворца от бомб. Меня оберегала и крепко обнимала Франция, словно свою родную дочь, но мне хотелось быть с родной мамой.       И вот эта боль снова всплыла. Не гнев, а именно боль, которую испытала маленькая девочка и не может забыть всю горечь осознания, что она тогда обняла маму не должным образом. Она ещё долгое время винила себя в том, что не смогла с ней попрощаться. И это одно из тех душевных ран, шрамы от которых всё ещё саднят уже на взрослом теле.       Герман молчал, но внимательно вслушивался в каждое слово. Он понимал, что Поля сказала самую малость того, что накопилось у неё в груди, на которой под самую малость тусклым светом ламп сверкала семейная драгоценность. Она напоминала ему Самодержицу, которая попросту не может говорить иначе. Придётся немного надломать её стальную маску.       — Вероятно, маленькой Украине было так же невыносимо больно, когда её лишили материнских рук, — эти слова со стороны Германа были самыми неожиданными. — Пока твоя мама без всяких сомнений подписывала документ о передаче Самодержицы в распоряжение советской власти, маленькую девочку спас её молодой брат.       — Ты смеешь сравнивать своего отца с моей матерью?!..       — Поставив в один ряд моего отца и твою мать перед лицом Украины, на кого она с ненавистью посмотрит? На кого с отвращением? На кого со страхом?       Интересно, что больнее всего: то, когда Германия избивает тебя до крови своими кулаками, или то, как он говорит так, чтобы ты сам себя изуродовал? Таким, как Венгрия, второе никогда не грозит, но грозит ли Польше и первое в придачу?       — Мой отец причинил огромную боль её народу и всем тем, кто считал её территорию своим домом, но ненависть в Украине пробудится тогда, когда перед ней окажется человек, который лишил её единственного человеческого счастья в полном мраке того столетия – семьи, родителей. Пускай Вторая Речь Посполитая сделала это не сама, но именно её подпись была на бумаге. У неё был выбор поступить иначе, но она сделала именно так.       — И что?!       — Я про то, что я не могу почувствовать то же самое к своему отцу, так как эта ненависть мне навязана. Я люблю своего отца не как Самодержец, что почитает его успехи или пытается оправдать каждое его преступление. Я его люблю как его сын, и как тот, которому он сумел подарить детство и отстранить от окружающей меня политики. Всё, что происходило в те года, меня никак не касалось. Это не только меня спасло от несправедливого наказания за то, что я родился не в той семье, но и от пропаганды.       Вот, к чему клонил всё время Германия. Порой его выражения казались дикими, нежели бессмысленными, нарушающие устоявшуюся среди стран аксиому: Третий Рейх — настоящее зло, преступник, убийца. Все, кто его поддерживают или любят — такие же, как и он сам, в особенности его семья. Вот что уж действительно бессмысленно упоминать, так это постоянные обвинения в сторону Германа о том, что он — продолжение отца, пускай и не его идей. Польша была того же мнения, хоть большинство касалось его поведения и воспитания. Но сейчас полька не уверенна в своих бывших убеждениях, которые она не хотела менять, в основном из-за авторитетности мнение Венгрии в её жизни. Смотря на Германа немного иначе, выходя за рамки его образа Самодержца, перед ней стоит противоречивая и весьма многогранная натура, при описании которой слова путаются между собой. Он не плохой, но… плохой. А почему плохой? Если считать его не таковым, то у других возникнут множество вопросов к Польше… И вот она снова начинает думать о мнении других.       — Я вижу своего отца другим, отличным от вашего образа в силу своих обстоятельств, — Германия приближался к Польше, пока та отвлеклась на свои раздумья, но вернулась в реальность, когда тот уже был чуть ли не впритык к ней. — Как и ты меня.       На нём появилась самодовольная лёгкая ухмылка, прямо как часами раннее. Это намного лучше, чем считать секунды до того, как лишнее слово или движение со стороны девушки выведет его на злобу.       — Попробуй сказать обо мне что-то хорошее, как сразу же встретишь возмущение, — продолжал мужчина. — Вот так и я могу один раз сказать нечто хорошее из своего детства, как ты сразу же вспомнишь своё горькое прошлое и будешь пытаться уверить меня в том, что я не прав. Ты видишь одну правду, которую я не могу отрицать, но у меня она своя и другие не могут принять так же.       Польша могла ещё много чего сказать про своё прошлое, но Германия слишком рано пришёл к истине, чтобы ей было что сказать. Посмеет сказать — подтвердит слова немца, которые тот может повторить.       — Я не обижаюсь, если кто-то считает моего отца сущим злом, тем более я не собираюсь переубеждать всех в этом, — мужчине нравилось быть услышанным, поэтому он продолжал свою долгую мудрость. — Но переубеждать меня тоже не стоит, хорошо? Хотя бы ради того, чтобы я не распинался тут несколько часов.       — Кхм, — поджала губу полька. — Я и не собиралась.       — Но воспользовалась бы возможностью, даже не специально.       — Твоя ухмылка меня начинает выводить из себя.       — Юмор на твой манер – единственное, что помогает мне испускать свою злобу иначе, более мягко. Или хочешь, чтобы я был с тобой настолько откровенным?       Ответ был очевидным и не требовал повторения вслух. Польша, почувствовав ненадолго свободу от пристального взгляда немца, сделала шаг назад. Слегка пошатываясь в стороны, она прошла вглубь гостиной, а за ней не спеша шёл Герман. С него было опасно даже спускать взгляд, чтобы тот её не напугал ненароком … или нарочно.       — Ты пугаешь меня иногда, — сказала она и, разминая шею, тяжело вздохнула. — Только не как всегда, не своим неожиданным появлением или непредсказуемым поведением, а просто… тогда, когда ты говоришь вещи, которые не должны звучать… нормально. Ты… умудряешься быть правым там, где, казалось бы, всё и так очевидно плохо, но ты находишь… новый взгляд на это. Это меня выводит из себя, а затем и пугает.       Германия мягко улыбнулся. Вот она, искренность.       — Лучше бояться горькой правды, чем жить в сладкой лжи, от которой вскоре начнёт тошнить, — сказал Германия.       — Не начинай снова.       — А ты перестань меня бояться, и я перестану.       — Я не боюсь, это просто метафора.       Мужчина чуть склонил голову, глядя ей прямо в глаза.       — Ты плохо врёшь.       Молчание повисло между ними. Поля не знала, что страшнее: правда о нём или правда о самой себе. А ещё — что именно её держит на месте сейчас: желание остаться или страх уйти… Желание остаться рядом с ним, чтобы услышать очередную колкую шутку, спорить с ним о банальностях, истерично кричать в голове и молчать в жизни. Вот этого боится Польша. За этим желанием, не менее сладкой ложью, стояло нечто большее, чем обыкновенный интерес.       — Ты сейчас даже не понимаешь, что творишь, — пробормотала Поля себе под нос.       — Понимаю, — уверенно ответил Герман, чей голос всё больше становился безумнее. — Лучше, чем ты можешь представить.       Он говорил это почти ласково, но среди низких нот порой нарушали спокойную мелодию резкие высокие скрипы, от которых у австрийского скрипача и французского пианиста свело бы все внутренности.       — Мы все живём нашим прошлым, и можем видеть его каждый раз, когда возвращаемся в настоящий дом, — немного сместил тему немец. — Оно тянет нас назад, душит тонкими нитями, разрезает нашу плоть изнутри, но мы возвращаемся к нему по своей воле. Мы скучаем по тому, что должным образом не ценили в детстве… Ты рано выросла, чтобы его отпустить. Как и я.       — Я… не хочу оставаться в прошлом, — почти прошептала она. — Но… как это смешно не звучало, это оно единственное, что связывает нас.       Герман на это слабо кивнул, будто бы он только что это ей не разъяснял несколько минут.       — Всё это время я вижу перед собой Самодержца, своего начальника в штабе, с которым нужно уметь себя правильно подавать, — объяснялась полька. — Когда ты показался мне с другой стороны, я почувствовала жёсткий диссонанс. Твои два разных образа несовместимы… Но, стоит признать, что образ Германа… мне оказался больше по душе.       — Это взаимно, — поддержал тот. — Я подолгу могу рассказать о том, что увидел в тебе, но, что бы ты не сделала или не сказала, мне важна твоя честность. Правда, со мной много кто честен, но от тебя я получаю…       — Сладкую правду?       — Точнее и не скажешь.       Они снова оказались слишком близко друг к другу, но Польша уже не знает, куда себя девать. Где-то на фоне бури мыслей она для себя решила, что бессмысленно убегать от Германии в его же квартире. Это сберегло немного сил, но сердце взволнованно трепетало, когда немец сократил дистанцию между ними. Вполне ясно, что он хочет надавить на неё перед тем, как задать более сложный и рискованный вопрос, но Польша вовремя взяла себя в руки. Она готова ответить на него.       — Мне интересно, по какой причине ты меня боишься, — вполголоса задал вопрос немец. — Ты не убегаешь, но и не можешь расслабиться.       — Расслабиться? С тобой? — странно улыбнулась Поля, не веря, что тот действительно такое сказал. — Ты можешь сейчас сделать со мной что угодно, а я не смогу дать отпор.       — Почему ты так считаешь? — хитро спросил мужчина и протянул к ней руку, коснувшись её.       Рука Польши была аккуратно охвачена за запястье, которое потянули вверх, чтобы та это увидела своими глазами. Она всё ещё уверенна в том, что сказала правду, в том числе и самой себе.       — Потому что мне слишком интересно, что будет дальше, — голос польки заметно притих.       — Тебе это точно нужно?       — Да, ибо такую Польшу я больше не смогу увидеть.       — Какую «такую» Польшу? Может, ты имеешь в виду…       — Полю, ты прав. Именно Полю… которой приятны твои касания.       Он держал её руку бережно, словно драгоценную редчайшую реликвию, как что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Его ладонь была горячей, и эта теплота медленно разгоралась по её коже. Рука становилась вялой, словно она больше не принадлежит ей. Польша не против отдать её в повиновение руки Германии, желая не только почувствовать нечто новое, но и, как всегда, переложить всю ответственность на немца.       Это неправильно. Самодержица внутри неё чуть ли не истерически бьётся в груди от нарастающей злобы и ненависти к себе. Поля же с любопытством наблюдает за происходящей реальностью, когда перед ней открыто и сердце Германа. Так скажем, сердце за сердце.       А ведь приятно смотреть на Германию, в чьём взгляде пропал дерзкий оскал, не дающий покоя гордыне польки. Если падать в пучину неведения, то она прихватит и зачинщика сегодняшней драмы.       Вдруг мужчина резко опускает её руку, приведя спутницу в небольшое недоумение. Он отстранился от девушки, сделав большой шаг назад.       — Словами можно утверждать, что можешь покорить весь мир, но сможешь ли сдержать своё обещание… — тон немца резко сменился, оставляя до боли странное послевкусие, когда на языке были сладостные слова. — Перед тем, как оставить меня у Швейцарии, отец дал мне красочное обещание: говорил, что вернётся за мной через пару месяцев… Он не вернулся за мной. А я ему верил. Всем своим маленьким сердцем, что вскоре узнало, где он оказался.       Во время захвата Рейхстага весной 1945 года отец Германии командовал его обороной, но был предан своим командным кругом. Поля не знает детали, но вот Герману известно, что те его вырубили и планировали сдать позицию, однако, вскоре произошло наступление и выбора не было. Рейхстаг был взять, а Самодержец всё ещё был без сознания и очнулся в плену, за сотни километров от своей столицы. После этого его отправили в ГУЛАГ, где он пробыл до смерти Сталина, а с началом либерализации Рейх был переведён в тюрьму на окраине Санкт-Петербурга, под красочным ироничным названием «Тюрьма народов». Многие радовались такому чудовищному наказанию, где одновременно проводились засекреченные эксперименты над телом Самодержца. Но ранее даже Польша не задумывалась, каково было Германии себя чувствовать, когда он один раз приехал в ГУЛАГ и увидел там своего отца. Дело не в том, что Третий Рейх совершал такие же преступления по отношению к евреям, ромам и разным славянам — Поле было интересно, что было с Германом.       — Я смог сам увидеть его только в 1951 году… — продолжал немец надрывным голосом, который мог в любой момент резко перейти на полушёпот. — Благодаря США я смог добиться этой встречи с ним, я был согласен ступить ногой в тот лагерь, полный выживших немецких преступников, бывших военных и даже граждан, что попали под раздачу спецслужб. И когда я его увидел…       Тот прервался, прикрыл глаза своей тяжёлой рукой и опустил голову. Он только что вспомнил картину того, как его отец, схожий на скелет, которого словно обернули тонким слоем кожи, пытается перед ним усидеть. Было очевидно, что его перед встречей накормили и что-то, возможно, дали из лекарств, но этих пары дней «подготовки» не хватило для того, чтобы Герман ничего не понял. Ощущение, что от него ничего не пытались скрыть и нагло ткнули ему в лоб полуживым телом Рейха, который свои последние силы отдал на то, чтобы обнять плачущего сына. Тогда немец уже знал, за что тому предначертаны такие муки, но не мог смириться. Он сам себе кричал, что вместо его отца должен был быть другой: Гитлер, Риббентроп, Гиммлер, Розенберг, да хоть Кальтенбруннер или Франк, кто угодно среди тысяч преступников, приложившие руку к геноциду.       — Как думаешь, он заслужил всё это?       — Этого ты не заслужил, — прошептала Поля.       — Хах, как ловко, — уголки губ немца нервно то поднимались, то опускались. — Из-за этого я ненавижу маску Самодержца: я должен мыслить как все, я их лицо, но всё делаю иначе! Не потому что я самовольно иду наперекор – я таким родился, меня таким создали, и я не могу спокойно перечеркнуть своего самого близкого человека, который… смог даже в то время подарить детство настоящего ребёнка и… был настоящим отцом.       Польша молчала. Молчала так, словно вовсе не дышит. Она стала подобна бетонным стенам, воздух казался слишком тяжёлым, чтобы дышать. Впервые за всё их общения… и в принципе всю историю жизни Германа она видела его таким. Неважно, сколько между ними было конфликтов, взаимных упрёков, ледяного равнодушия и попыток соединить два мизинца — сейчас перед ней стоял не Самодержец, а человек. Надломленный, сломанный, но настолько сильный, что не был растоптан навалом разгневанных европейцев.       Польша должна была сказать хоть что-то.       — Знаешь, — тихо выдохнула полька, глядя куда-то мимо его плеча. — Если бы мне сейчас было пятнадцать лет, я бы сказала: «Плевать. Он заслужил всё это. Вашим — ваши кары», и, может, даже радовалась бы.       Германия холодно молчал. Возможно, если к нему можно было прикоснуться, то Польша бы обожглась.       — Но я больше не могу так думать. Не потому что простила, нет. Не потому что забыла, что… — она сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев, — что он мог сделать с моей матерью, что мог сделать со мной… Что сделали твои. Что сделали вы… миллионам.       Голос дрогнул. Она впервые сказала это ему вслух, хоть такое он слышал сотни раз.       — Несмотря на это, я смотрю на тебя сейчас и понимаю: это было не про тебя. Не про мальчика, который стоял там, перед истощённым отцом, пытавшимся тебя обнять. Мы… Самодержцы, несём полную ответственность за тех, кого мы олицетворяем и становимся такими же. Кто-то ради славы, кто-то ради мести, а кто-то ради семьи… Но мы лишь картина того, что происходит внутри наших народов. Разве что этой картине дали тело и душу, которая может сейчас стоять и рассуждать о том, заслужили ли мы вечный позор или можем иметь оправдание.       Он хотел что-то сказать, но она подняла руку, прося дослушать.       — Если бы ты пришёл ко мне с рассказом о том, как тебе тяжело носить свою корону, я бы плюнула тебе лицо. Однако ты пришёл ко мне… ребёнком, который тогда ничего не мог изменить. И мне противно это признавать, но я не могу злиться на ребёнка, которого бросили все.       Герман медленно опустил руку. Его глаза блестели — не от слёз, которых не было, скорее от накопившейся ярости и той боли, которую никто никогда не мог вытащить изнутри. Австрия, Италия, его семья пытались это сделать, но результат был схож на лёгкий подзатыльник — Польша же ударила ему прямо в живот, но из горла вылетел противный комок, который долго не заставлял чувствовать себя свободным. Свободным от угрызения совести за то, что он не так думает и неправильно себя ведёт.       — Я не могу простить твой народ, не могу простить их преступления, но я могу попытаться простить тебя. Почему же?.. Потому что ты — единственный из них, кто вообще понимает, что потерял.       Он тяжело выдохнул. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но взгляд стал мягче. Совсем чуть-чуть.       — Я не требую прощения, — хрипло ответил он. — Я просто хочу, чтобы меня поняли. Можете не принимать, но хотя бы понять и не задавать такие вопросы.       Польша опустила плечи, её руки уже не дрожали, но глаза оставались такими же пылающими, как всегда. Она явно не договорила.       — Знаешь, я часто думала, что все эти ваши «поймите нас» — это очередная хитрость, чтобы снять с себя ответственность. Но сейчас вижу, ты действительно просишь не прощения всех преступлений… а право на боль. И… это ранит меня, ибо я раньше не могла этого понять, но это было так очевидно, что тошно от самой себя становится.       Между ними нависло молчание, когда Поля больше не знала, что сказать. Она закончила свою мысль и теперь наступила очередь Германа что-то сказать, но он молчал. Не на зло девушке, которая прощупала каждую точку в его разбитом сердце, пока недавно сама боялась за хрупкое своё. Это показалось немцу очень милым, а её мимолётные смущённые движения рук во время разговора сильнее убеждали в этом.       — Я ведь должен тебе дать подарок, — резко перевёл тему Германия, фальшиво натянув улыбку и последовав в коридор. — Хотя бы за то, что ты смогла меня выслушать.       — За это не один подарок нужен, — потянула за маленькую торчащую нитку юмора Поля, последовав за немцем.       Когда полька пришла в коридор, мужчина успел завернуть за угол чуть дальше. Пройдя ещё дальше, она ухватила краем глаз, что тот вошёл, скорее всего, в свою комнату. Войдя туда, в нос ударил резкий аромат, который ранее можно было почувствовать впритык к самому Герману. Спальня тоже была в тёмных оттенках, тон которого определил приглушённый свет пары ламп, что прямо провоцировало уставшее тело кинуться на большую мягкую кровать, окунуться лицом в подушки, завернуться в несколько одеял и моментально заснуть, вдыхая табачный и дубовый аромат. Среди этих высоких нот пробивался весьма низкий, но чувственный запах корицы, которую Поля постоянно добавляет в свой латте. Если бы Германия не снял с себя сейчас свой пиджак, то наверняка бы слился вместе с интерьером и напугал бы девушку неожиданным появлением. Польша терпеть не могла интригу или сюрпризы, и тот, кажется, понимал это, раз уж оставил небольшую почти плоскую коробочку на видном месте шкафа среди прочих декоративных предметов. Слегка оглянувшись на польку, мужчина специально закрыл собой весь вид на подарок. Наверняка он ещё довольно ухмыльнулся, когда почувствовал на своей спине прожигающий взгляд.       — Наградой для меня станет ответ на вопрос, наденешь ли ты это на себя, — голос Германии был сравним с громовым ударом, а блеском молнии стали бриллианты ожерелья в его руках.       В его руках было настоящее произведение искусства, над которым работали десятки художников и сотни рук ювелиров. Огромная и тяжёлая композиция из сотни сверкающих бриллиантов, создающие большие многогранники, а те — мозаичную решётку прямо на груди женщины. В центре многогранников сверкают изумруды… нет, Поля ошибается. Перед её глазами мерцают сотни маленьких огоньков, как только ожерелье ударяется с воздухом, пока Германия медленно приближается к девушке.       Это вправду для неё? Польша не может понять, что она больше испытывает: недоумение, где она не различает реальность от иллюзии; ошеломление действительностью происходящего, где столь щедрый и загадочный подарок покорно хотят вручить ей в руки; или это страх, вызванный тем, что этот подарок хочет вручить именно Германия. Этот жест страшно назвать поступком джентльмена — на такое они не способны, и скорее будут простофилями на фоне Германа. Неужели немец возомнил себя Британией, который имеет полное право радовать свою любовь с таким размахом? Скорее всего, нужно задать вопрос чутка иначе: Польшу теперь рассматривают как Францию?       — Герман… — вздрогнула та, чья рука самовольно потянулась к своему ожерелью и сжала его.       — У этой безделушки довольно интересная история… — немец будто бы не желал в этот раз слушать Полю – ему нужны были действия. — Как знаешь, под конец XIX века многие европейские монархии устроили настоящую гонку за Африку. Мой дед мне рассказывал, что тогда на том материке европейцы владели своими многомиллионными африканскими пирсами как курфюрст Саксонии владел бы всей Сахарой.       — А потом… — вставила слово полька, чтобы поскорее перейти к сути, ибо со старым немецким юмором ей придётся прилечь.       — Потом началась борьба за престиж империй, и все полезли в Африку за новыми ресурсами, рынком, рабочей силой, военно-морскими базами и так далее. Британия, например, хотел уберечь путь к Индии от влияния иностранных рынков, потому он сосредоточился вдоль всей Африки по восточную сторону… но вот незадача: Танзания-то была немецкой.       Германия говорил это с некой гордостью, с издёвкой в сторону Британии.       — Да и до этого немецким колонистам встретились индийские купцы, — продолжил мужчина, глянув на ожерелье, а точнее – на сверкающие неведомые камушки. — Пару камней прикупил один немецкий ювелир, который сделал для Баварии небольшую брошку с этим камнем. Тогда он ещё не знал, что этот камень удивительным образом был схожим з Дрезденским зелёным алмазом, который был куплен Августом III и подарен Саксонии.       — Августом III? — удивилась Польша. — Ах, да, он же был ещё правителем Саксонии.       — Бавария пообещал ювелиру огромное вознаграждение, если тот найдёт того индуса и выкупит как можно больше таких алмазов. Удача была на стороне того мужчины, когда он спустя несколько месяцев скитания по рынкам в Африке дождался его снова. И вот, они здесь.       — Зелёные алмазы… я не думала, что они такие яркие, — ощущение, как будто Польша пыталась бороться с мыслью о том, что это ожерелье всё-таки ей предлагают – она не могла этому поверить.       — Мой дед тоже этому не верил, пока Бавария сам не показал и заодно не похвалился Саксонии, что его застёжка не такая уж и уникальная, — вспоминать об взаимных издёвках между немецкими городами и странами для Германии было весело. — И хоть я испортил такой серьёзный момент этой предысторией… Хочу наконец сказать, что любимое украшение моей бабушки, после свадебного кольца, было ожерельем именно из этих камней. Это были одни из самых первых, но определённо самые драгоценные подарки от деда для неё. Если поищешь её самый популярный портрет, то увидишь на ней ожерелье с этими алмазами.       — Возможно, я как раз видела, — Польша снова ненадолго задумалась. — А это у тебя откуда? Это тоже её подарок?       — Когда дед подарил ей то ожерелье, она пожелала ещё украшений с этим камнем, и он заказал ещё: кольца, браслеты, колье, ещё одно ожерелье. Всё это у неё сохранилось… но пару вещей она захотела продать на благотворительном аукционе. Возможно, ты знаешь, что год назад в Мюнхене он проходил, тогда приехали многие: политики, аристократы, бизнесмены, многие американские звёзды, чтобы посмотреть на эти камни. Цена превышала сотню миллионов долларов за одно проданное кольцо, а вот ожерелье…       — Много сотен?..       — Миллиард, — прошептал правильный ответ немец, довольствуясь тихой, но буйной реакцией на лице Польши. — За такую красоту мало кто способен так сильно раскошелиться. Звучит фантастически, но мы выставили его на показ ради привлечения внимания. А так… была заключена частная сделка.       — Частная сделка?       — Хоть я сам не могу так просто отдать кому-то целый миллиард, а потом за него платить налог… Такая себе затея, но мне нужно было это ожерелье.       — Зачем?       Ответ только что прозвучал, но Германия, что удивительно, молчал. Секунды полного недопонимания казались слишком долгими, пока до Польши потихоньку начало доходить.       Это ожерелье было для неё.       На мужчину устремились полные безумия глаза, которые цветом идеально подходили к ожерелью в его руках. В ней не было леса, который любой человек на земле может увидеть перед собой, и даже не изумруд, доступный уже более состоятельным классам. Это был тот самый редчайший алмаз, что будет сверкать далеко не с каждым Самодержцем, не говоря уже про человека.       — Нет, Герман, ты сошёл с ума, — испугалась Польша, сделав шаг назад.       — Бабушка мне отдала его в качестве благодарности за устроенный аукцион, и ещё потому, что я необдуманно готов был отдать за него немалую сумму, — Германия сделал шаг вперёд. — И сейчас, как мужчина, я хочу его подарить любимой женщине.       Девушка почти что умудрилась не свалиться с ног, будучи не на каблуках. Германия не хотел давить на неё, но если продолжит быть дальше мягким, то та вновь ускользнёт. Снова-таки, не от одного лишь немца.       — Нет, не подходи, — внутри разрасталась буря, из которой хотелось в панике убежать, но Польша сделала ещё один шаг к стене.       Её дыхание сбивалось, будто комната стала вдруг слишком тесной, а Герман – всё больше и ближе. Она не отводила взгляда от ожерелья, от этих живых огней, сотен искр, которые не давали покоя её напуганным тёмным зрачкам. Такие дорогие, красивые и… опасные, роковые, несущие за собой немецкое знамя. За ним не прячется хищный взгляд Германа, что одновременно оглядывает Полю с нежным восхищением. Она была премного прекраснее этой «безделушки».       — Я хочу, чтобы этот вечер запомнился как момент, когда ты впервые позволила себе быть собой. Не тем, кем тебя сделали другие — только собой.       Эти слова настолько остры, что Польша хочется вновь заплакать. Тем временем Германия был к ней слишком близко, да так, что его аромат начал снова бить по носу. Каждую трещину внутри Поли заполонял этот запах, а сломалось всё, когда между ними оставались жалкие сантиметры.       — Сними своё ожерелье и позволь мне надеть это на тебя, — мужчина словно говорил на своём единственном вздохе. — Если скажешь «нет» — ты уйдёшь отсюда и не вернёшься, но оставишь здесь себя настоящую навсегда. Коль скажешь «да» — ты станешь настоящей навсегда. Только скажи, чего хочешь ты, несмотря на то, что считаешь правильным.       Её пальцы нервно дрогнули на собственном ожерелье. Польша стиснула его пальцами так крепко, что ногти впились в кожу. Вещь на ней — единственное, что даёт ей сейчас знать и помнить о Самодержице, которой было это подарено. Её бабушка дарила это словно своей принцессе, что продолжит её благородное дело. Перед глазами был другой мир: ожерелье, что когда-то было подарено в знак чистейшей и сильной любви между двумя Самодержцами, что позабыли о недавнем тёмном прошлом. Их не держали родители — те страницы истории не смогли потушить огонь между ними. Теперь Германия хочет передать сакральный символизм этого ожерелья Польше, чтобы соединиться подобно своим предкам.       Уже не осталось места для слов — весь мир ждёт, что выберет Поля. Польша давно бы решилась, вальяжно развернувшись и ударив того по лицу, но её тело не повинуется, в том числе и сердце. Оно кричит о том, чтобы решиться пойти на риск и избавиться от страха, и в этот же момент испытывает стыд за то, что хозяйка начинает чувствовать к немцу.       Победило сердце, ибо разум давно отключился, когда больше не смог повелевать руками. Они потянулись за шею, проходя мимо волос и заставляя голову чутка опуститься. Глаза прикрылись, и хорошо, что поток слёз за ними не проскочил вперёд. Польша чувствовала, как её пальцы дрожат, пока открывают защёлку и бережно опускают ожерелье. Тёплые камни, что нагрелись на её горячем телом, плавно скатились по оголённой ключице, а на груди были слегка приподняты, чтобы опуститься прямиком вниз. Голова тоже приподнялась, но взгляд — всё ещё опущен. Полька увидела то, как Германия, взяв два конца своего ожерелья в одну руку, приложил освободившуюся на её лопатку.       Отойдя, он как можно нежнее подтолкнул её в бок — в сторону стоящего неподалёку большого зеркала. Поля подошла к нему и решила взглянуть на себя. Перед ней была потерянная девушка, чью печаль на лице готовы были запечатлеть многое художники или отворить античные скульпторы. Германия, подошедший к ней сзади, тоже решил взглянуть на её отражение — она такая же и в реальности. Полька нравилась ему любой: весёлой, злой, напуганной, опечаленной — ничто не вызывало хоть капельки раздражения или злобы, разве что не такой, где немец готов был с самого себя смеяться.       В зеркале на мгновение заблестела два ярких синих камня, которые скрылись сзади Поли. Девушка не преувеличивала: глаза немца светились от счастья, хоть тот не издавал ни звука. Это… радовало её. Раньше тоже было приятно осознавать, что Герман рад услышать от неё нечто хорошее, радующее его уши или глаза. Этот раз один из многих, но самый особенный.       На её груди появилось ледяное колье, от которого её тело неряшливо вздрогнуло. Оно вправду было тяжёлым, лишая девушку возможности исправить своё неровное дыхание. Воздуха не хватало, потому ожерелье на ней чуть ли не подпрыгивало.       Польша не могла видеть, что происходит на его лице, но чувствовала всё на его пальцах, что иногда касались её затылка. Его счастье словно играло на гитаре, чьи волны достигали чувствительную кожу польки. Они распространялись по всему телу, весело напевая о том, как сильно Поля осчастливила Германа.       Прозвучал едва слышный щелчок, после чего от Поли отстранились, но не покидали слишком далеко. Её оставили наедине со своим отражением, где та видела, как на лице появляется страх. На ней царственно лежит ожерелье, что принадлежит германской семье — оно обозначает каждого, кто его носит, членом их семьи. Оно не было проданным, а перешедшим в наследство, и сейчас столь редчайшие алмазы лежат на груди Польши. Символ, который ещё минуту назад вызывал жуткий страх, означал привязанность к другой семье, соединял её с чем-то непостижимым — с Германией лично.       Девушка подняла высоко голову, не сводя взгляда с отражения, и в последний раз выдохнула. Страх неожиданно уполз подальше, а заменил его весьма странная реакция на новую Полю. Казалось, что она с презрением смотрела на себя, но в то же время с восхищением — возможно, с таким же, каким смотрел на неё Герман. Её спина выпрямилась, из-за чего ожерелье сильнее подалось вперёд вместе с приподнятой грудью. Свободная рука потянулась к новому ожерелью, кончиками пальцев прикасаясь к алмазам, а потом перемещаясь на голую ключицу. В зеркале две персоны: Самодержица, носящая приданное давних врагов, и Поля, которой нравится подарок, её новая собственность. Они соединились в одном образе женщины, в чьих глазах боль заменяется на твёрдость.       Дыхание сзади стало жарче. На плечи польки плавно упали чужие руки. Слишком большие, тяжёлые, как это ожерелье, и такие же драгоценные. Отличались они тем, что были во много раз нежнее, когда пальцы слегка прижимали кожу, а затем опускали. Полю гладили, делали небольшой массаж, чтобы немного отвлечь её перед тем, как не спеша спуститься вдоль её рук и сместиться на талию. Эти будоражащие движения всего лишь двух рук создавали ощущение, что Полю трогают несколько десятков рук. Ладони остановились на её животе, расплавляя складки платья, одновременно оказавшись прижатыми более слабыми руками девушки. Если немец решиться резко шевельнуть ими, то окажется полностью расцарапан её лёгким, чутка заострённым маникюром.       — Jetzt bist du mein Sonnenschein, — прошептал на ушко Германия, пожелав прикоснуться щекой к её, но Польша откинула голову в сторону. К сожалению, тот не особо гнался за этим, когда всем телом прижимался к ней сзади.       — Znowu to robisz, kurwa, — прошипела та, сильнее прижимая ноги друг к другу – внизу было не по себе от такой близости. — Ты со всеми девушками так делал? Украшения, бриллианты, власть… Думаешь, что я упаду к твоим ногам после этого?       — Ты так думаешь? — вскинул брови мужчина. — А я всё время думал, что это я каждый раз падаю перед тобой. Только ты делаешь меня таким слабым.       — Слабым?..       Это было больно слышать. Она имеет возможность видеть то, как Германия позволяет себе раскрепощено блудить руками по её телу, вдыхать её тянущий сладкий аромат, словно вот-вот готов укусить её как вишенку. Более того, он сумеет называть её своей. И на фоне этого он прямо в лицо через зеркало говорит, что это он — жертва? А агрессор, видимо, та, кто сейчас еле дышит.       — Я не твоя, — попыталась за хоть что-то зацепиться Польша, но в голосе было меньше уверенности – больше злости.       — Тогда почему дрожишь?       Это добило польку.       Ладони Германа внезапно сжали чужие, а затем резко откинули от своей талии. Польша полностью развернулась к ошарашенному немцу, который успел лишь глаза расширить перед тем, как та схватила его обеими руками за голову. Её пальцы грубо впились в короткие волосы на затылке, как будто хотела причинить ему боль — но вместо этого просто потянула его к себе.       Всё случилось слишком быстро. Губы Поли впились в его холодные уста, с отчаянной злостью, почти как вызов, почти как пощёчина, но с необычайным вкусом чего-то большего. Этого не должно было быть. Она не должна была это делать, но хотела. Поля чувствовала, как дрожит её тело от злости, стыда и желания. Её сердце билось так быстро, что грудь тяжело поднималась вверх-вниз из-за ожерелья, которое сильнее разжигало пламя внутри.       Германия замер только на миг. Казалось, что он потерял дар речи, голова резко опустела, а лёгкие забыли, как глотать воздух. Всё, что было в нём, растворилось в одном единственном ощущении: горячие, чуть солоноватые губы Поли. Потом, словно очнувшись, его руки взлетели вверх и вцепились в её бока, затем обхватили крепко, будто боясь, что она резко отстраниться и убежит. Германия не хочет, чтобы это закончилось. Он ответил на поцелуй сдержанно, но быстро перешёл на ту же волну, что задала Польша — грубо, отчаянно, как последнюю попытку что-то доказать. В конце концов он решил следовать простому принципу: дают — бери, и как можно скорее убегай с ней в руках.       Этот поцелуй был вызван не от любовных чувств. Полька напала на него со злобой, но её чувства смешались со страстью, которой одарил её уста немец. Её пальцы продолжали кошмарить волосы Германа, пока он — её тело, не зная грань между нежностью и напористым желанием. Они словно дрались друг с другом, чуть ли не рвя волосы и одежду, но не могли отстать от чужих уст. Мгновения не хватало на передышку, как тут же кто-то притягивал к себе обидчика и, причмокивая, вновь впивался в губы. Между ними готово было создаться облако горячего пара, что вырывался ото всюду — тоже казалось, что от злобы он будет сочиться из ушей.       Поцелуй разорвал Германия, когда в порыве то ли злобы, то ли страсти, Польша до боли прикусила его губу. Его голова резко дернулась в сторону, после чего Поля отстала от него, сместив руки на его глубоко дышащую грудь под сжимающейся рубашкой. Она облизнула свои влажные губы, почувствовав слабый металлический привкус. Краем глаза глянув на немца, она увидела тоненькую ранку, что наполнялась кровью, которую тот облизнул, но она вскоре вновь появилась. А тому было по боку, когда на губах оставался лёгкий карамельный привкус её помады.       — Я не принадлежу тебе, — выдохнула она хрипло и, сделав вид, что ничего не заметила, прикрыла глаза.       — Думаешь? — тяжело дыша спросил мужчина, одной рукой крепко прижав себе, а вторую положил на её пылкую щёку. — Тогда почему ведёшь себя так, будто давно уже моя?       Голос Германа звучал хрипло, почти чуждо самому себе. Всё, что сейчас осталось от его холодного, всегда собранного, бесстрастного образа, растворилось в этих секундах хаоса. Его охватило безумие.       Польша тоже больше не была собой. Её упрямство обернулось против неё, нарушив все ранее установленные принципы и обещание не опускаться до человеческой природы. Её дыхание было рваным, грудь тяжело вздымалась, ресницы дрожали над глазами, скрывая огонь, который она тщетно пыталась погасить.       — Потому что я ненавижу тебя, — процедила Поля сквозь зубы, глядя ему прямо в глаза. — За то, кем я становлюсь рядом с тобой.       Герман только усмехнулся уголком губ. Его пальцы чуть сильнее сжали её щёку, но движения были уже мягче. Словно хищник, который поймал добычу, он раздумывает: играть дальше или вновь полакомиться ею.       — И всё равно ты рядом со мной.       Теперь Германия накрыл её губы своими, на сей раз нежно и осторожно, будто извинялся за недавно случившееся. Польша неосознанно приоткрыла рот, вновь принимая его язык, пока губа продолжала кровоточить и окрашивать красные губы польки в более тёмный цвет. Страсть угасла, потянув за собой всю злобу и ненависть. Это дало Поле время, чтобы успокоиться, но дать расслабиться ей Германия не даст как минимум до завтрашнего утра.       Поцелуй был разорван ею же, когда в голове сформировалось единственное за вечер связное предложение.       — Германия из тебя совсем никудышный, — говорила Поля, попутно хватая как можно больше воздуха. — Но вот как мужчина… ты чертовски сексуален.       На это предложение ушло много сил. Ноги становились ватными, ибо голова ошибочно считала, что раз уж Герман её держит, то можно ему полностью довериться. Это было ошибкой — полностью отдаваться немцу. Гордость присутствует и у Поли, которая хоть и устала, но не желала падать на колени перед ним.       — Вот-вот упадёшь, — подметил с небольшой насмешкой мужчина, развернувшись вместе с ней и подался в сторону кровати.       Когда рядом оказалась мягкая постель, Польша без всяких раздумий свалилась с ног и упала на кровать. Германия вовремя её опустил, а потом и сам рядом плюхнулся. На секунду девушке показалось, что она подпрыгнула от этого, так как ожерелье уже во второй раз ударилось об неё.       Оба были уставшими. Они не так часто выражают настолько яркие и незабываемые эмоции, чтобы удержаться на ногах, а тут они ещё жмались между собой как какие-то звери. Ладно, Польша была зверьком, но вот сказать такое о Германии язык не повернётся. Да и говорить сейчас никто из них не мог, пытаясь не только надышаться как следует, но и собрать мысли воедино. Последнее было самым трудным, потому они успели лишь осознать, что только что произошло. Для Германии всё было предельно просто: он добился, чего долгое время желал, сам не ожидая, что это оказалось возможным. Польша ответила ему взаимностью. Этот ответ не был прямым, она часто говорила намёками, языком действий, что в разы убедительнее пламенных речей. Герман ведь долго раздумывал над наиболее вероятным вариантом того, что сказать, если полька будет не готова к этому или же отвергнет его. В какой-то момент он специально к этому шёл, и тогда его душа терзала саму себя. Но вот когда Поля его поцеловала… неожиданно для самого себя Германия изменился. Всё вышло из-под контроля, но полька решила дать ему шанс сохранить всё в своих сильных руках. Вероятность подобному случиться была крайне мала, но она была — и этого было достаточно, чтобы верить.       С Польшей всё было куда сложнее. Не имея контроля над Германом, в основном из-за нежелания играть с его эмоциями без всяких точных знаний о нём, она шла за своими эмоциями и желаниями. Ей дали волю выражаться честно, что переросло в свободу говорить то, что она хочет. Это стало точкой невозврата, когда всякие границы были стёрты.       Польша первой его поцеловала, можно сказать, она одарила немца им. Она не хотела показать им свою любовь, которую всё ещё не может полностью понять и описать. Это не можно назвать слабостью, словно она поддалась его влиянию или соблазнилась его шармом. Поля просто не выдержала. Рядом с Германом она постоянно ощущала себя на грани, от которой каждый раз бежала. Она устала бежать и упала с того обрыва, с которого постоянно оттаскивал Венгрия, а полька всё возвращалась. Почему же?       Этот вопрос интересовал и Германию, который решил задать его вслух:       — Ты перестала бояться меня, когда узнала про мои чувства? Почему?       Из девушки вырывался тяжёлый вздох — она ведёт себя в точности, как Герман, когда ей трудно объяснять очевидные вещи. Они сейчас кажутся очевидными, но вот часами назад она сама об этой «истине» не догадалась бы.       — Наши страхи – тревожащее чувство ожидания неизвестного и пугающего, зачастую невозможного. Когда же ты мне признался… страх пропал, ибо больше нет причины бояться того, что реально.       Это заставило немца немного задуматься над этим, хотя Поля говорила об этом несколько минут назад.       — Хм, а когда ты мне ответила, ты лишь хотела…       — Избавиться от нового страха — боязни того, что я не знаю о своей второй натуре. Та, которая хочет почувствовать это спустя много лет запрета. Я не хочу носить годами этот страх. Я могу рискнуть, совершить ошибку, но избавлюсь от него, стану свободной.       — Умно… и в то же время глупо. Две крайности в одном действии.       — Прямо как сам ты.       — Взаимно.       Молчание затянулось, но на этот раз оно не тяготило. Оно было другим: наполненным остатками страсти, усталостью и чем-то уютным. Польша тяжело выдохнула, разглядывая потолок, словно пыталась там найти ответы на все вопросы, которых накопилось слишком много. А Герман и дальше смотрел на неё. Он смотрел пристально, изучающе каждую дрогнувшую на ней мышцу, следя за каждым вздохом, когда её грудь поднимается с его подарком. Он хотел знать Польшу полностью: каждую её черту, каприз, до последней раны на теле. Мужчина улыбнулся при виде неё, и эта улыбка была впервые чистой, без всяких лишних мыслей в голове, не от желания позабавить себя или успокоиться. Просто улыбка, которую он не заметил, а Поля почувствовала. Она повернула голову к Герману. Их глаза встретились, но тот будто бы глядел куда-то ей за спину, а, может, на её волосы, от которых не может отстать. Их глаза блестели настолько обворожительно, что девушка не заметила, как к её голове просачивается его рука.       Германия медленно поднял руку и провёл пальцами по её чутка взъерошенным волосам, аккуратно, почти ласково, словно боялся спугнуть её внезапной нежностью. Польша невольно затаила дыхание, когда закралась тревога в её уставшую грудь. Она позволяет ему это делать. По её воле немец мог так смело с ней разговаривать, сама полька позволила ему прикасаться к её телу то нежно, то со страстью сжимая, а потом и вовсе прикоснуться к её губам. Польша открыто не желала этого, но и не выражала недовольство.       Слишком много раз в прошлом ей приходилось слышать красивые слова, за которыми ничего не стояло. А если и стояло, то это было ничего более, чем выгода или желание власти. Она знала, как мужчины могут пользоваться женщинами, как ловко могут манипулировать чувствами ради собственного удовольствия или игры. Захватить сердце самой Самодержицы — наивысшая награда для человека, который получит не только огромную власть, но и её тело. Самодержцу намного проще этого добиться, особенно когда он может забрать её как приз. И Герман вполне мог оказаться одним из них… но нет, он не такой.       Немец сидел рядом, так близко, что она ощущала его дыхание на коже, — и впервые за всё время его взгляд был до боли открытым. Без маски, и даже без хитрости в улыбке, которую тот недавно показывал. Он был сейчас таким, каким он никому себя не показывал. Польша видела это слишком хорошо, потому не может дальше продолжать убеждать себя в обратном. Если Германия сейчас честен… значит, всё, что произошло между ними, было настоящим. Вряд ли он, опустившись так низко перед ней, хотел бы её сломить. С одной стороны, ему это удалось — он сломал её, но лишь ради того, чтобы увидела себя другой, ибо Герман сломал сам себя.       — Мне казалось… — выдохнула она, отворачиваясь, чтобы не утонуть в его небесном взгляде. — Что ты воспользуешься мной.       Тишина стала более тяжёлой из-за непонимания со стороны Германии. Эту тему они должны были обсудить потом, но Польша решила высказаться сейчас.       — Или бросишь. Или… будешь держать на крючке, играя со мной. Сделаешь больно, просто потому что сможешь, — продолжала перебирать варианты Поля, перейдя на полушепот.       Мама об этом постоянно говорила. Венгрия не только напоминал, но и переводил всё на Германию. На людей Польша не посмотрит, а вот на Самодержцев… Что Вторая Речь, что Венгрия понимали, что после Британии и Франции, а также Германской Империи с Австро-Венгрией в этом мире может произойти любая чертовщина. Кажется, что после союза между Испанией и Португалией венгр стал более нервно к этому относиться на подсознательном уровне. Тот и без того каждую Самодержицу обязательно хотел разглядывать вместе с персоной Самодержца, но Польша всегда была исключением… и её мама тоже, но эта деталь лишняя.       Младшая каждый раз убеждала его, что она ни за что не будет заикаться об отношениях с кем-либо, наследуя пример своей мамы. Для Венгрии, как стало ясно, это не было аргументом, но такую тему оба предпочли не поднимать. Да и не было раньше повода, ибо Поля была с ног до головы в работе, прям как и хотела. Всегда стремиться стать лидирующим государством в Европе, подавать многим свой пример и светиться от счастья и гордыни ярче солнца… но вот для Германии, который взлетел здесь чуть ли не до небес, она оставалась всего лишь его лучиком. Не настолько богата, сдержанна и дисциплинирована, как он, но тем сильнее она была жива — больше за всех остальных стран на всём материке. Сквозь её натуру государства Поля была мягкой, дружелюбной ко всем, одновременно имея небольшую лицемерную ауру, когда обсуждала кого-то втихую вместе с друзьями. Под раздачу попадал и Германия, который, возможно, был главным темой их бесед, но ему было всё равно. Сейчас тоже всё равно, что она про него говорила, ибо та и про себя не договаривала. Не от желания что-то скрыть от Венгрии или других, а от незнания самой себя.       Многим было понятно, что Польша совсем юна, чтобы научиться красиво лгать о себе. Самодержцы, прожившие более века на Земле, способны разглядеть в ней каждый минус, в том числе и царапинку. Они могут легко потянуть за неё, сделав глубокую рану, но полька либо вовремя отскакивала, либо же пряталась за спиной Венгрии. Весьма удобная позиция… когда этот венгр рядом с ней. С Британией она совсем неряха, которую косит от любого его презренного взгляда или сильного порыва ветра при его движении, а Франция вовсе читает её как странный роман с банальным сюжетом, подчёркивая для себя каждую опечатку. Да и зачем ходить дальше, если есть ближайший пример: Чехия и Словакия, которые спокойно слушают её, а потом могут та резко ткнуть, что та замолчит, а они посмеются и нежно погладят по головке, говоря, что не со зла. Германии больше интересно, чувствуют ли те двое братьев себя как учителя или наставники, что несерьёзно ставятся до своих обязательств, ибо быть друзьям с таким большим возрастным отрывом кажется невозможным. Иногда складывается ощущение, что они специально подыгрывают что Польше, что самому Германии, когда делают вид, будто воспринимают его упрёки всерьёз.       Всё теперь начинает казаться таким лживым, что у Польши крутит живот от того, как она многому верит. Она понимает, почему Венгрия так взъелся на неё… а сейчас в полном объеме осознает, насколько он, чёрт побери, был прав. Она повелась и позволила Германии заполучить своё… но какой ценой? Не слишком ли велика цена за то, чтобы она лежала сейчас с ним рядом и дала его руке запутаться в своих волосах? Поля бы не смогла открыться до подобных семейных откровений, как это сделал Герман. Вдобавок не только рассказать о семье, но и о своих чувствах, зная, что последует ненужное чужое мнение, а то и осуждение. Он принял эту боль, а затем снова терпел её, так ещё и от того, кто ему… дорог. Только тем, кто ему близок и важен, можно так опуститься и умолять его выслушать. Это… смело, когда есть большая вероятность того, что его ткнут коленом прямо в лицо.       Такого нельзя было ожидать от немца. Он стал другим человеком… нет, наоборот — Герман стал на момент человеком, и продолжает им быть сейчас, лёжа рядом с Польшей. Но и тут полька ударяет сама себя по лбу, когда путает понятия. Герман лежит сейчас с человеком, на милое имя Поля, что родилась на его глазах как Ева в саду. Она не понимает, что вокруг происходит, и мужчине стоит помочь ей. Хочет ли она этого? Это уже ложный выбор: хочет она это или нет, но сопротивляться она уже не могла. И не потому что слабая — наоборот, слишком сильная, чтобы продолжать убегать. Сильная настолько, чтобы рискнуть собой ради того, чтобы раз и навсегда перестать жить в догадках, страхах и чужих ожиданиях. Ради того, чтобы посмотреть правде в глаза, даже если потом будет больно, если ошибётся или потом придётся признать, что доверилась не тому. Если не попробует — так и не узнает.       — Я… на всё буду согласна, если ты перестанешь делать всем своим видом то, что тебе всё равно.       Герман чуть усмехнулся, но улыбка была усталой. Это были важные слова, но отреагировал он на них странно: практически ничего не показывая лицом, хотя ликующее сердце готово было переломать все рёбра. Он хотел сказать что-то ещё, может быть, умное, может, — глупое, но вместо этого лишь тихо выдохнул. Слишком много слов было уже произнесено, пускай другие побудут в голове до завтра. Сейчас немец может сказать лишь это:       — Я никогда так хорошо не умел врать, как тебе казалось.       И после этих слов стало тихо. Тишина была уже другая: не натянутая, без тревожного чувства в груди, не ожидающая новой колкости или гневного комментария под главой. Польша медленно моргнула, чувствуя, как тяжелеют веки. Усталость накатывала волной, когда тело наконец поняло, что сегодня с Поли хватит. Хочется уснуть прямо в платье, махнув каждой ногой, чтобы слетели тапочки, и уснуть в куче подушек с сильным запахом Германии.       — Можешь меня завтра утром отвезти домой? Мне нужно перед работой подготовиться, — еле сказала полька, медленно зевая и потягиваясь.       — Может, хоть халат тебе дать? Не думаю, что в платье совсем удобно будет… может, дать средство для снятия макияжа?       Польша недовольно помотал головой, напоминая ему капризного ребёнка.       — Не мне же эту постель менять, — хитро прошептала полька и начала вертеться на кровати, ища как можно удобное место для безделья.       — Ты мне и такой нравишься, не пытайся меня убедить в обратном, — раздражённо сказал Герман.