Mein Sonnenschein

      Германия не надеялся на то, что его флирт с Польшей может пойти дальше тайных ухаживаний и телесных балований, и то с разрешения самой польки. Дальше того поцелуя в кабинете, когда их азарт прервал Австрия, ничего большего не было, но в отношении Поли к немцу явно что-то изменилось. Не учитывая того, что ей в последующие дни будет крайне тяжело отвечать на взгляд австрийца, то её поведение казалось обычным. Герман лишь потом мог заметить ту самую капельку, что стала свежим глотком воды посреди пустыни. Она стала чаще задерживаться рядом. Не спешила уйти после разговоров, порой даже оставалась под разными предлогами — то предложение составлено не совсем понятно, то отчёты не сверены. Польша могла нарочно придраться к какому-нибудь пункту в проекте, хотя раньше пропустила бы его, лишь бы поскорее закончить свои дела. И каждый раз, когда он ловил её взгляд, в этом взгляде теплилось нечто большее, чем простой холодный бросок в сторону начальника.       Неужели Поля смогла понять просьбу Германа о том, чтобы она как можно больше была с ним рядом? Так и есть. Германии нравится проводить с ней эти специально растянутые минуты. Прямо как она раньше любила задержаться в кабинете Венгрии, чтобы её оттуда уволили из-за слишком громких нескончаемых разговоров, где через каждое слово звучала шутка или тихий шёпот о недавнем конфузе среди стран. И каково же было сладко чувство, что Поля, хоть совсем капельку, но начинает быть такой рядом с Германом. Конечно, она не станет раскидываться секретами и недавними сплетнями — тут она понимает, что перед ней в то же время стоит начальство, а быть крысой — удел Австрии… и Эстонии. О ней польке не хочется вспоминать, но приходится видеться чуть ли не каждые будни. Не считая близкий круг общения Польши, добавляя к нему с натяжкой Австрию, Эстония единственная, кто может что-то заподозрить. Её глаз острее стрелы, что падает прямо в спину Поли каждый раз, когда та кидает на неё подозрительный взор. Почему-то наибольшую остроту имеет именно эстонка, но полька скидывает это на паранойю после одного неприятного разговора. Да, тот самый, что случился в первые дни после первого диалога с Германом. А вот тот вечер девушке вспоминать намного приятнее, не замечая, как усталость на лице слегка приукрашивает ухмылка. В принципе она всегда не сдерживает свои эмоции, когда находится в своём кабинете одна и о чём-то хорошем вспоминает. И если раньше это были тёплые воспоминания из совместного прошлого с друзьями или недавней смешной ситуации с их же участием, то теперь рядом с ними не большое, но значимое место занимает и Германия.       В начале июня Герман поехал по внутриполитическим делам в свою столицу, но задержался на неделю по поводу праздника Австро-Венгрии — её дня рождения, который ставил поводом встретиться всей семьёй. Удивительным образом туда едет и Венгрия, что спустя годы полного игнорирования существования огромной части своей семьи, соизволил навестить их. По правде говоря, он едет туда в основном из-за упрёков со стороны Австрии и Польши, и если раньше они каждый год следовали от брата, то теперь к этому подключилась и полька. Они эту тему подняли случайно, как раз после работы, когда Вена застал Австри около входа и напоминал о приближающемся дне. Поля как раз должна была идти вместе с венгром по одной дороге домой и застала их разговор.       — Вен, я ведь не отстану, — настаивал Австрия, не давая Венгрии проходу. — Если я дал обещание, то точно знаю, что смогу его исполнить.       — Ты излишне самоуверен, ты в курсе? В последнее время так точно, — еле как держал себя в руках венгр.       — Не ради семьи, а ради матери, Вен, — давил на слабое австриец. — Просто побудь рядом. Это так сложно?       — Думаешь, легко находиться рядом с одним из немцев на протяжении хотя бы часа? Покажи мне этого человека, не учитывая смазливого итальянца или…       Сзади более отчётливо послышался звук каблуков, на который Вен обернулся, а Австрия и так имел возможность увидеть приближающуюся Польшу.       — Кхм, что ты говорил? — явно сдерживая смех сказал Австрия.       — Всё в порядке, Вен? — спросила полька, оглядывая двух братьев.       — Меня в очередной раз упрекают восьмым июня, — сказал Вен, надеясь на поддержку со стороны Поли.       — Это семейное, — бросил Австри, не желая вмешательства третьей особы.       — Оу, — неловко выдала та. — Не хотела мешать…       — Ты как раз спасла меня, — сказал Венгрия и снова перевёл взгляд на Австрию, что закрывал ему проход. — Не задерживай половину штаба, все хотят домой.       — Эх, какой неисправимый, — вздохнул австриец и отошёл от выхода, после чего медленно пошёл обратно в штаб. — Времени подумать у тебя уйма. Хотя бы попытаться.       Когда Австри это сказал, то Вен уже вышел на улицу, а услышать это смогла только Поля. В её голову закралась весьма странная мысль: завоевать расположение Австрии, а также, возможно, избавиться от неоднозначного взгляда. Девушка так и не поняла, смотрит ли тот на неё больше с осуждением или ухищрением, словно при виде неё австриец то и дело вспоминает о том случае. Если есть возможность как-то исправить это, то, может, ей выдался этот шанс.       — Когда ты последний раз слышал голос своей матери? — тихо спросила полька, отведя взгляд от друга.       — Не вспомню даже… — ненадолго задумался Вен. — Несколько лет назад по телефону, а что?       — Так долго… — слегка ужаснулась Польша. — Она всё ещё пытается связаться с тобой?       — С чего такое любопытство? — с подозрением глянул на подругу Вен.       — Не реагируй так резко, я просто спрашиваю, чтобы поддержать, — прищурила глаза та.       — Мне это не надо.       — Я поняла это… так Австро-Венгрия пыталась?       Со стороны отвернувшегося Венгрии последовал тяжёлый вздох. Он пару секунд раздумывал над ответом, пару раз глянув на Польшу. Скрывать от неё будет глупо, ибо она посвящена во многие его тайны, и утаивать, казалось бы, такие мелочи было то ли подозрительным, то ли даже предательским. Вот полька всё ему рассказывает… всё, что не заставит Венгрию покраснеть от злобы как помидор.       — Сегодня, через бабушку, — ответил венгр. — Она это каждый год делает, я думал, ты и так знаешь.       Польша знала, хоть и не точно. Просто нужен был весомый аргумент, чтобы поднять весьма моральный вопрос.       — И сколько ещё лет ты готов этого всего не замечать? Мне кажется, что она вскоре заставит Германию с тобой говорить, — пыталась немного задобрить мужчину своим юмором Поля. Но тот совсем уж скис прямо как молоко.       — Надеюсь, что это останется твоей шуткой, ибо мне станет больно смотреть на такую жалость, — нахмурился ещё сильнее Вен. — Ни она, ни Австрия не поймут, дай им хоть сотню лет на их «подумать». Видеть те лица… и осознавать, что когда-то я называл их своей семьёй, надеясь, что она у меня действительно была… Я обязан всей жизнью и душой своей бабушке, что прошла вместе со мной через столько всего, подавая пример стойкости, которая достойна Самодержца. Я ей готов вечность руки целовать, потому что она не дала мне подкоситься ещё на первых ступенях. И помогла сейчас быть здесь, рядом со всеми вами.       — То есть… Австро-Венгрия перестала быть для тебя семьёй?       В ответ прозвучало молчание. Оно было таким же тяжёлым, как и сам Венгрия, которого слишком трудно понять. Не хватит и нескольких раз, чтобы хоть чего-то о нём знать наверняка, но благо Польша знает его не первое десятилетие, а за это время большинство людей считают себя чуть ли не кровными родственниками. Она знала, что Вен, несмотря на всю горечь и обиду на неё, всё ещё любит мать. Чего только стоит вспомнить то, как Румыния пару лет назад вспоминал о ней, говоря о своём опыте в Первой мировой войне, а Венгрия, сидевший неподалёку, прервал его напыщенный монолог. Тогда разразился настоящий политический спор, кто тогда был «Австрией у руля», и под этим имелись ввиду талантливые навыки вождения австрийца. Ему легче врезаться в соседний бутик, нежели припарковаться около торгового центра.       — Поль, ты нарываешься, — полька готова была поклясться, что у того дёрнулся глаз.       — Тогда подбирай выражения, — немного занервничала полька, но и не скажешь, что венгр сейчас спокоен. — Я помню, ты говорил, что в последний раз она не встала на твою сторону.       — Она поставила всех остальных превыше меня, хотя лживо заявляла, что для неё всё равны, — перебил Вен. — Я в это давно не верил, но тот день убедил меня в том, что ей легче потакать немцам, что не против обтирать о меня ноги, чтобы хоть чем-то себя в этом мире почувствовать. Унижаться как Австрия перед ними я не собираюсь, ибо быть терпилой — его удел, далеко не мой.       — Я это понимаю… но, возможно, понимаю и Австро-Венгрию.       Польшу одарил ошеломлённый резкий взгляд, и Венгрия остановился, чтобы переварить только что услышанное. Будет крайне интересно узнать, что же она скажет дальше.       — Австро-Венгрия сильно привязана ко всем вам, и, скорее всего, попыталась найти оправдание поведению твоего отца и деда. Быть, может, она испытывала тогда жуткое давление со стороны большинства, из-за чего мысли могли запутаться и… она совершила ошибку. Все мы учимся быть людьми, хоть частенько людям самим приходится поучиться у нас. Однако, смотря на поведение Австро-Венгрии все эти годы, я не думаю, что она вправду настолько ужасная.       Польша нервно сжимала пальцы на ремне своей сумки, ибо ходила по самой тонкой нити в мире. За одно неправильно сказанное слово Венгрия готов зацепиться, как за последний шанс вырваться из этого гнетущего разговора и убежать от польки. Очень трудно признать свою неправоту, в том числе и Поле, а тут рядом с ней человек, что так и не пробовал сыграть на САУ после первого неудачного раза где-то пять лет назад.       — Моя мама тоже много боли причинила, но я не виню её в том, что ей трудно… быть ею. Я ещё помню довольно тяжёлые моменты с детства, когда она пыталась учить меня быть Самодержицей, чтобы я смогла выжить среди вас. Не сказать, что что-то не подействовало, но я не считаю абсолютно все её методы правильными. Она не знала, как иначе, и я не виню её за это. Воспитывать дочь, что удивительно быстро растёт, но не сможет всё схватить на лету, очень трудно, поэтому я ней восхищаюсь… А какое детство было у тебя? Ты о нём практически не рассказывал.       Венгрия, что забавно, и сейчас не расскажет, продолжая испепелять укоризненным взглядом подругу.       — Не думаю, что твоя мама не осознавала, что она что-то неправильно делает, — слегка сместил тему венгр. — Те времена были самыми тяжёлыми для всего мира, и это подтвердят даже деды. Вся Европа стала пороховой бочкой… и твоя мать пыталась сохранять баланс между любящей матерью и Самодержицей, что твёрдо стояла на своём месте, пока её не задавили более сильные страны. Ею трудно просто восхищаться, для описания этих чувств нужно слово величественнее… А вот моё детство…       — Кхм, — сглотнула Поля, которой нужно было вернуться к первой теме, иначе обсуждение второй превратится в долгое самокопание. — Какой была твоя мама?       — Моя мама в моём детстве… Для меня остаётся загадкой то, насколько любовь может быть жестока, чтобы Самодержец смог опуститься до такого. Я не хочу опускаться в детали, но…       Такого Венгрию девушка никогда ещё не видела. Подобное выражение лица, словно на него упал тяжеленный камень, было знакомо, но ощущение, что в него скорее вонзился нож прямо в грудь. Его тонкое и острое лезвие досталось до частички его души, где остался маленький венгр, что существовал до одного переломного момента в жизни. Когда его беспокоят, то Вен, несмотря на свои мускулы, становится мягче желе.       — … был момент, когда мой отец сделал маме так больно, что она с ним на несколько лет прекратила общение. Вся дипломатия начала проходить через деда, пока мама занималась мной и Австрией. Но дело не в следствии, а в причине, — Венгрия набрал много воздуха, чтобы испустить свой небольшой пыл. Неизвестно, был ли это драконий гневный вздох или же попыткой заглушить боль в груди. — Когда человек, являющийся для тебя целым миром, с тем, с которым ты создал огромную семью и буквально хочешь жить этим… резко заявляет, что ты не часть этой семьи, причём вместе со своим неугодным отпрыском… это больно, знаешь ли. А знаешь, что ещё больнее было?       — Что же?       — Когда тебя в таком ужасном состоянии этот отпрыск и увидел.       Венгрии трудно вспоминать ту картину, что впечаталась ему в память как нестираемый штамп. Это часть его личности, сделавшая его таким, каким видит Польша каждый раз, когда ей требуется защита от кого-либо. Перед ним всплывает вид плачущей матери, что испугалась подбежавшего к ней маленького шестилетнего Вена. Помнится, как в ту ночь, будучи в гостях у Германской Империи, они спали вместе, а Австро-Венгрия обнимала младшего так крепко, как никогда ранее. Он чувствовал, как та отдаёт ему всю свою любовь, будто бы поддерживая его таким способом и говоря: я с тобой. Это самое больное… и в то же время самое сильное чувство, когда Венгрия был самым ценным человеком для кого-то. Это была наивысшая степень любви, которую когда-либо показывала ему мама, и это вряд ли сравнится с тем, что испытывали на себе другие братья Венгрии.       — Потом спустя два года к нам пришёл отец, — теперь тон венгра стал выразительно злее. — Как настоящая змея он заворожил маму, а затем и прыснул яд. И вот, они всё ещё вместе, а я должен был быть мудрее, ибо не простил ему слёзы матери. Хотя мне кажется, что я ему сделал этим одолжение: все немцы настроились против меня. Спасением стало то, что я поехал учиться в Будапешт и был под попечительством бабушки. Это было глотком свежего воздуха для меня, ибо всё детство, как только появлялся «долгожданный» отец, всё вокруг становилось невыносимым.       — Господи… — прикусила губу Поля, а потом, спустя паузу для небольшой передышки Вена, продолжила: — Если честно, я даже представить не могу, каково это — увидеть свою мать в таком состоянии. Я всегда считала, что матери – как самые настоящие крепости для своих детей. Они могут ругаться, сердиться, даже быть несправедливыми, но чтобы плакать… и чтобы ребёнок это видел… И после всего этого перед ним ставили выбор о судьбе всей семьи… Веймар, самый старший, был с Германской Империей, верно? Она ведь тоже его любит, не могла его потерять…       Она посмотрела на Венгрию и осторожно положила ладонь на его запястье, как будто боялась, что он сейчас попросту убежит от неё. Он привык хранить боль внутри себя, поэтому сам часто пытается добиваться из Польши честности… а то станет как он, а это ей далеко не к лицу.       — Вен, я не пытаюсь оправдать твоего отца. ГИ — последняя тварь, ибо сам чуть не разрушил свою семью, а всю ответственность возложил на женские плечи. Да пусть бы весь тот их немецкий род катился ко всем чёртям, если позволяли себе плюнуть на тебя! Но ты же понимаешь… мама твоя тогда была сломлена. Не из-за того, что ты ей был не нужен, а потому что они её довели. И тот день, когда ты от неё ушёл, возможно, был таким же: они надавили на неё. Однако не прекрасно ли то, что она осознала свою ошибку и всеми силами пытается исправить это? Она говорила, что хочет, чтобы ты извинился перед отцом или кем-то другим? О чём она просила тебя?       Венгрия от такой тяжести на плечах готов был свалиться с ног, но продолжал стоять. Даже лёгкая рука Поли казалась железобетонной, но нужно сохранять стойкость. Кому ведь ещё подавать ей пример?       — Увидеться с ней, — сказал Вен настолько сдержанно, что отчётливо произносил каждую букву.       — Только увидеться? — осторожно переспросила она. — Не простить. Не вернуться. Не забыть. Просто… встретиться?       — Да.       Венгрия резко вздохнул, словно из груди рванули наружу угли, оставшиеся от былого пожара.       — Но и этого я не желаю. Зачем ведь? Чтобы услышать очередное «я пыталась, но снова ошиблась»? Чтобы снова видеть эти глаза, которые смотрят сквозь меня, как будто я и есть её главная ошибка? — в голосе звучала усталость, горечь, и та самая боль, которую Польша боялась будить. — Тогда, когда все отвернулись, даже бабушка не вступилась, а Австрия промолчал. А она что? Пыталась найти оправдания своему мужику. Поэтому сейчас… сейчас я не знаю, что страшнее: увидеть, что она изменилась, или убедиться, что нет.       Говорить об этом было неимоверно тяжело, как и слушать всё то, что накопилось у Венгрии с прошедшими годами. Он чувствует предательство со стороны одного из самых близких людей, которые у него есть. Родители всем своим поведением научили его тому, что подобное нельзя стерпеть даже со стороны близких. Когда отвернулся Германская Империя, то Венгрия не жалел о такой утрате, но когда Австро-Венгрия встала на сторону своего мужа, то это стало последней каплей для венгра. Он пошёл по своему принципу и ушёл… но сделал он это, зная, что не останется совсем один. Благодаря бабушке и Польше он остаётся в здравии, а с другой стороны может объясниться особая любовь к алкоголю, что немного заглушает его мысли и убирает усталость после работы. Кто знает, о чём успел поразмыслить Венгрия за эти годы о семье, но ему было достаточно того, что рядом кто-то остался.       Польша ненадолго отвела взгляд, будто взвешивала в уме всё, что может сказать. А потом, неожиданно даже для себя самой, тихо произнесла:       — Тогда поезжай ради себя.       — Что? — нахмурился Вен, но из-за этих серых туч над головой пробирались лучи интереса.       — Поезжай ради себя, Вен, — голос польки стал серьёзнее, но с небольшой долькой нежности. — Не ради матери, не ради Австрии, не ради всей этой проклятой семейной чепухи, которую они тебе навязали. Чтобы доказать себе, что ты сильнее, что они не сломали тебя, не затоптали и не сделали из тебя беглеца. Ты всегда сам говоришь — врагов надо знать в лицо. Вот и посмотри им снова в глаза и плюнь им в ошарашенные морды.       Она наклонилась ближе, пристально глядя в его глаза, чтобы он не смог отвести взгляд.       — Ты думаешь, что, не видя боли, избегаешь её, но на самом деле ты таскаешь эту боль с собой каждый день. Она за тобой ходит как тень. Не хочешь освободиться? Иди и поставь точку сам. Или, если хочешь, поставь запятую. Но сделай это ты сам, по своей воле, а не признавай то, что они добились своего.       Венгрия смотрел на неё так, будто впервые за долгое время видел не просто подругу, которую многому надо учить, а настоящего соратника. И, как бы ему ни хотелось отвернуться, спорить было бесполезно. Польша дала ему выбор, но так ловко, что отказаться значило бы признать себя слабаком, что не верит даже в собственную силу.       — Твоя мать… Она ведь была не только той женщиной, которая оступилась. Она же — твоя мама. Неужели ты совсем не помнишь ту, что защищала тебя, когда ты был маленьким? Ту, что любила тебя, не боясь Германской Империи? Или все эти воспоминания теперь выброшены, потому что она сломалась под давлением не только мужа, но и твоих братьев?       Вен помрачнел, но молчал, что уже было знаком — она задела что-то очень шаткое.       — Ты не обязан её прощать или делать вид, что всё хорошо. Но знаешь, что ты обязан сделать? — Польша наклонилась к нему чуть ближе. — Узнать, что на самом деле думает твоя мама.       Она уже знала, что он скажет, и перехватила его попытку возразить:       — И не вздумай мне сейчас сказать, что тебе всё равно. Я тебя знаю. Если бы было всё равно, то ты сейчас не стоял бы здесь, как буря перед дождём, а давно ушёл. Но ты стоишь и продолжаешь слушать меня, ибо ты сам не уверен в том, что на самом деле происходит между тобой и мамой. Почему же? Потому что ты, как и я, Австрия и даже немцы знают, что твоя мама на твоей стороне, когда из года в год желает хотя бы твой голос вживую услышать. После этого ты всё ещё уверен в том, что она тогда сделала некий выбор между тобой и мужем?       Венгрия сейчас сойдёт с ума, ибо не может поверить, что впервые слова Польши звучат как истина, что противоречит его истине.       — Она простила его. Простила, Поль, и спустя столько лет снова встала на его сторону. Как мне поверить в то, что она вновь совершила ошибку? Она не настолько глупа.       — Это не значит, что она предала тебя. Иногда люди путаются, пытаются сохранить то, что им дорого, но ошибаются в способах. Она хочет быть с тобой, даже если сейчас не может открыто это показать. Поверь, ничто не может полностью разорвать ту связь, что между вами была с самого детства. И это доказывает то, что ты ещё стоишь здесь.       Вен опустил голову, отвернув её чутка в сторону от Поли. Губы его дрожали, но не от слабости, а от того, что внутри что-то окончательно сломалось. Словно старинный замок с утерянным ключом вдруг разломался на куски после сильного удара кувалдой по нему, но от этого не смогла не пострадать ручка потайной двери.       — Ты упрямая ведьма, знаешь об этом? — слегка съязвил венгр, убирая со своего плеча её руку. — И как же ты представляешь то, как я внезапно вернусь к ним?       — Ты возвращаешься к немцам или к своей матери? Вот и думай.       Чутка поразмыслив, Вен приобнял польку за плечо и для небольшой профилактики постучал по её твёрдому узкому плечу.       — Вот и подумаю, — хитро сказал венгр.       — Нет-нет, мне нужен точный ответ! — возразила полька.       Внезапно на телефон Польши пришло сообщение с забавным тихим рингтоном, свойственный для чатов с её друзьями.       — Что там, Чехия снова жалуется на несвежий лосось? Теперь запомнил его испортившийся вид? — перевёл тему венгр.       Если бы это был чех, то Польша точно отвлеклась на это и оставила того в покое. Совсем другое дело было, когда ей написал Германия. Она даже не вчитывалась в сообщение, когда увидела его аватарку и имя, как тут же перевела взгляд на Вена.       — Вот когда ответишь, то и я дам ответ, что там у него случилось, — сказала полька, как тут снова пришло сообщение. Герман, обязательно написывать ей в такой драматичный момент? Будто она не в курсе того, что тот тоже планирует поехать к семье.