Mein Sonnenschein

      Небольшая разлука с Германией и Венгрией сделали первые дни лета не такими яркими, как хотелось бы. Польша с головой окунулась в рутину, иногда разбавляя её встречами с Чехией и Словакией. Когда те узнали, что именно полька надоумила Вена навестить свою мать, то ей чуть ли не аплодировали за идеально проделанную работу. Им достаточно было того, что она смогла впервые переубедить в чём-то Венгрию, так ещё и совершить практически невозможное. Но гордиться Польша этим не могла, в частности из-за изначальной цели — не только разрешить извечное недопонимание между Венгрией и его матерью, о котором приходится слышать ей на протяжении нескольких лет. Ей хотелось понравиться Австрии, хотя бы немного измениться в его глазах, а не всегда ходить перед ним в образе «той самой» секретарши. Ложное чувство вины именно перед ним мотивировало девушку начать этот диалог, который перерос в настоящий небольшой сеанс у психолога, где даже Швейцария начал бы закидываться таблетками. И то, чтобы не мучиться на этой планете.       Из-за этого Польша предпочитает особо не хвалится, да и у Словакии с Чехией внимание совершенно на другом сосредоточено. С момента последнего диалога Поли со Словаком о Германии нет никаких новостей, что бесит больше всего именно чеха. Ему не терпится прочувствовать новые ощущения в своём старом теле, когда он впервые узнал о романе Британии с Францией, а потом и о запрещённой любви между Германской Империей и Австро-Венгрией. Здесь история новее и пикантнее, когда они имеют возможность наблюдать за чудом прямо на своих глазах. И если в первых двух случаях инициаторами веселья для двух старцев были женщины, то здесь — мужчина, и не простой, а Германия, тем более после таких сокрушительных в истории событий, что легче поверить в бредовый сон, чем в происходящее       Терпение Чехии лопнуло за день до того, как Германия с Австрией должны были вернуться в Брюссель. У Венгрии были дела в Будапеште, потому он приедет на неделю позже. Двум братьям будет в радость стать главными зрителями всего шоу, но один из них решает внести небольшие изменения в сценарий. А ведь когда-то Чехия писал драмы и прозу, которую сейчас учат дети в его школах.       — Когда там Германия вернётся? — спросил Чехия, чуть ли не лёжа на своём рабочем кресле, с которого норовит упасть.       — Завтра, я уже говорила, — ответила Польша и, сидя на кровати, подогнула ноги к себе, чтобы положить голову. — Утром прибудет в Брюссель и сразу же на работу явится.       — Мог бы и не спешить, — вздохнул чех и перестал мучить кресло, когда вернулся к своему столу. — Надеюсь, Венгрия там ничего не испортил, чтобы тот не решил выплеснуть свои эмоции на мой недоделанный отсчёт.       — Ты его полгода делаешь, — напомнила полька. — И отвечать за него именно мне.       — Ой, да что он тебе сделает? — спросил неподалёку лежащий Словакия, играющий в видеоигру на телефоне. — По головке погладит и скажет, какая ты хорошая, не хочешь ли повышение за отличную память?       — Не смешно, — нахмурилась Поля.       — Порой и правда смешной бывает, — подключился заодно Чехия, найдя повод отвлечься от задолженностей.       — Я не хочу это обсуждать – вы и это можете опошлить, — откинулась на спинку кровати полька.       — Тогда можешь наконец известить о том, что между вами происходит? — подставил под подбородок руку чех. — Несколько недель тишины, нам ведь интересно.       — Что ещё за недели? Ты о чём? Словакия, ты знаешь, о чём он? — весьма занервничала Польша, глянув на рядом лежащего, что не отводил взгляд от игры.       — А тебе не ясно? Роман про твой с Германом спрашивает, — сказал до жути спокойно словак.       Братья ведут себя слишком спокойно, если не учитывать особый интерес Чехии к долгожданным сплетням. Вряд ли годами назад Польша осмелилась бы подумать, что она станет их объектом, так ещё и в наглую зажатой чехом и словаком. Но хуже всего то, что Словакия всё равно проболтался своему брату, а теперь ведёт себя так, словно Германия с Польшей давно женаты. Нет, эта мысль ещё бредовее, чем их поведение.       — Какой ещё роман?! — ткнула того полька. — Ты хоть знаешь, кто мы?       — Двое молодых людей, которые готовы к контакту благодаря отличному стечению обстоятельств и инициативе со стороны Германии? — пожал плечами Словакия, ненадолго отвлекаясь от мобильных гонок. — Это мне приходится разъяснять всё или тебе?       — Поль, ну, колись, — расплылся в хищной улыбке Чехия, извиваясь на кресле как довольный кот. Нет, уж точно сломает. — Как там Герман?       — Да какой ещё Герман?! — возмущалась девушка. — Вы в своём уме?       — Так, Поль, после того, как я уже в третий раз вижу возле твоего дома курьера со цветами, я уверен в своих словах, — теперь Чехия ткнул Польшу, но метафорически, немного отомстив за брата. — Ещё я принимаю во внимание то, что ты теперь не ищешь повода убежать от Германии поскорее, а чаще задерживаешься и любезно с ним работаешь в команде. Не как посредник, по мнению ЕС, а реально как секретарь. И только попробуй сказать про обязанности: ты начала их послушно соблюдать после того, как Германия сделал к тебе шаг вперёд.       Тело польки облилось некой горячей волной, оставляя за собой слабую дрожь, но сильные мурашки следом за собой. Хотелось что-то сказать, чтобы не чувствовать себя поверженной, но губа предательски подрагивала. Поля решила промолчать, тем самым подтверждая слова чеха, которому это и не нужно было. Он хочет узнать большее, а вот Польше уже достаточно того, что те оба обо всём догадываются и многое знают. Кажется, что для этого они даже не заморачивались, ибо достаточно было внимательно присмотреться и подумать. И это пугает молодую девушку, что ещё не просекла все их фокусы.       — Мы тебя не осуждаем, просто интересуемся, как вот друг за друга, — попытался немного успокоить ту Словакия. — Это дико, но что мы сделаем? Подобная ситуация происходила раньше, причём два раза, и почему-то они всё ещё вместе и считаются эталоном любви между Самодержцами. Зачем тебя нам судить?       — Есть за что, но это личное с немцами, — прошептал Чехия, махнув рукой.       — Эх, черти… — прошипела Поля, сильнее сжав под собой ноги. — Я сама не знаю, что между нами.       — Так скажи нам за Германа: влюбился или чего он хочет? — пытался помочь Чехия.       — Как сказать… когда ты влюблён, то ты стараешься изо всех сил, чтобы добиться любви, ответа на свои чувства. Герман… Германия же не добивается. Нет, он много чего делает для меня… но всегда говорит, что не настаивает на нечто большем и не ожидает ответа от меня. Иными словами, просто…       — Роман? — наклонил голову в бок Чехия.       — Может… не знаю, для меня это слишком громко звучит.       — А что значит «отвечать»? — поинтересовался Словакия.       — Там, подарки ему в ответ дарить, внимание уделять…       — У-у-у, — игриво потянулся чех.       — Не было такого, — врала Поля, чтобы не накалять ситуацию. — Так, если вы проболтаетесь об этом кому-то ещё, я сокращу все ваши прожитые годы.       — Бу-бу-бу, — будто бы издевался Чехия. — Мне это и ГИ говорил, и Рейх тот, Герман туда же, а теперь и ты. Быстро ведь учишься у немцев.       Это был тот ещё денёк. Тема разговора тогда сместилась, но периодически возникала, чтобы держать Польшу на большой тонкой игле. Даже перед прощанием не забыли пожелать ей завтра «хорошего вечера», когда Германия будет в столице. Что больше всего смущало польку, так это абсолютное спокойствие со стороны двух проницательных братьев. Раньше казалось, что хотя бы Словакия оставит тот разговор в уголке памяти как излишнюю паранойю или шутку, чтобы изменить отношение Поли ко всему происходящему и этим самым заставив успокоиться. Как видно теперь, они эту ситуацию не просто успели принять, но узнать много чего лишнего. Если бы Польша хоть одно слово упомянула про любую из встреч с Германией, то кто-то из братьев расписал бы поминутно эту встречу.       Придя домой, девушка пала в глубочайшие раздумья, причём ради этого завернувшись в одеяло довольно рано. На одной из открытых внешних полок её шкафа на специальном бюсте сверкало подаренное ожерелье, чьи редчайшие алмазы привлекали внимание польки. Если вещи умели бы разговаривать, то это ожерелье говорило либо слишком много о себе, либо совсем невнятно. Из-за сильного гнёта Польша смотрела на него сначала с ужасающей пустотой, в которой проскакивали мысли о том, что теперь полька не принадлежит самой себе. Из её тела будто бы забрали прежнюю Полю, что не только побежала за дивной красивой безделушкой как последняя корыстолюбица, но и упала прямо в руки Германии. С двух сторон её раздирало то, что это был сын тех, кто пожелал бы стереть всю её семью с лица Земли, а также то, что она позволила мужчине прикоснуться к ней. И делать это дальше, так ещё с новым азартом. С каждым напоминанием о родстве Польша чувствовала, как на неё готов обозлиться весь мир. Поляки будут готовы попросту порвать её, семья не примет обратно в свой дом, а некогда союзники бросят, не желая спасать ту, что сама побежала к Герману после множества попыток отгородить их, сделать их невыносимыми друг для друга. Даже Чехия и Словакия могут продолжать утверждать, что для них это не является катастрофой, но Поля не верит, что они смогут принять это. По крайней мере они не смогут помочь ей в случае того, когда против неё будет весь мир.       Польша не была в силах различить то, где начинается её свобода и где она обрывается влиянием Германии. Их отношения она не видела здоровыми, так как полька хочет слишком много за столь короткое время. Она привыкла к медленному течению реки, но в ней разразилась кошмарная буря в море, что готова перевернуть все старые судна. В гостиной всё ещё стоят недавно приехавшие цветы, а около ожерелья стоит маленький флакон духов, который был подарен ей совсем недавно. Она его нанесла сегодня, надолго оставив их след в квартире Чехии и Словакии. И всё началось с того, что Польша надела платье ради того, чтобы увидеть восхищение со стороны Германии. Хотелось, чтобы он обмяк перед ней и сам упал на колени, что и случилось. Правда, получилось так, что полька чуть не упала перед ним уже около кровати.       «— Тогда почему ведёшь себя так, будто давно уже моя?»       Герман — властный мужчина, что тогда вновь её притянул к себе. Его крепкая рука не давала Поле отступить назад, прижимая их груди друг к другу. Если таковым он чувствует себя рядом с ней, то вовсе не чисты его просьбы «просто быть рядом». Польша на них ведётся, хоть подолгу думает, является ли это её выбором. И ведь не глупа мысль о том, что немец даёт ей выбор без выбора, идеально подводя её к наиболее выгодному себе варианту. А что для него выгодно, когда их границы настрого отмечены личностными отношениями? Разве страстные поцелуи с высоким адреналином являются для Германа возбуждающими? Или он хочет намного большего? Зачем же ему тогда это большее, если всё должно остаться между ними? Потешить собственное эго мужчине удаётся и без польки, причём не на одной несчастной девушке, на которую пришлось здорово потратиться.       Вот и настигает вопрос о целях Германа. Он действует слишком странно, когда даёт ей выбор уйти, который Поля не выберет, но имеет возможность. Если тот видит её насквозь, то вполне знает, что та способна убежать, и всё равно даёт шанс. Он не даёт ей убежать только когда Поля сделала выбор — вот именно на этом моменте многие хотят всё бросить. Тогда у многих действует принцип «дают — бери», в том числе и у Польши, потому обвинять из-за этого Германию в корыстолюбии скорее лицемерно, нежели как аргумент в свою защиту.       Герман хочет её тело? Не слишком ли долго и затратно он обходится? Многие мужчины уже на самых началах выдают себя, когда смотрят не в саму душу, как это делает немец, а на то, к чему желает прикоснуться. Германия смотрит на Польшу иначе, не кидая голодный взгляд на её декольте при каждой возможности. Поцелуи не были напористыми, чаще спокойно обходясь ласковым причмокиванием. Рука его не поднималась ни выше, ни ниже талии, пока вторая могла нежно поглаживать её горячую щёку. Сначала казалось, что это уже высший пилотаж, но спустя время Поля к этому привыкла. Да и куда ему руку девать? Поля тоже по инерции кладёт руку на его плечо, нежно поглаживая, и может слегка обвить шею — это не может означать, что она хочет его засосать или сделать удушающий захват. Ладно, Поля слишком утрирует. Да и стоит учитывать воспитание, где половина семьи брезгует прикасаться к женщинам, которых вокруг Германа может собраться огромная толпа желающих. Выходит, немец любитель экзотики? Желает вожделеть именно над Самодержицей вроде Польши? Сомнительно, что у него может быть настолько низкая самооценка, но всякое бывает… Однако слабо верится в то, что Германия хочет поиграться ею, поставив на кон слишком многое. Всего лишь пару раз поиграться ею, пока не надоест, а потом бросить. А будет ли кто-то на замену? Самому ему не будет тяжко носить на себе тяжёлый груз в виде польки, которую нужно всюду контролировать, а потом, соответственно, ненавидеть её? Нет, Германия совсем не похож на того, кто хочет опасную экзотику.       Что же это чертовщина тогда? Ему нужно её сердце? Тогда эта работа до жути кропотливая, где каждый неверный шаг грозит тем, что Польша может развернуться и уйти. В принципе, ей и хотелось это сделать: дождаться момента, когда Германия окажется тем самым мерзавцем, после чего она может гордо поднять голову и убежать от всего… Нет, ей придётся убежать от всего, но сама полька не хочет несколько вещей терять. Ей нравится такое внимание, подарки, щекотливые встречи, где нужно каждый раз оглядываться перед тем, чтобы что-то сказать или сделать, не попавшись никому на глаза. Её будоражит этот азарт, когда день начинается с лёгких подарков и может перерасти в неожиданные пристрастия в его кабинете, от небольших комплиментов до того, что кто-то потянется к чужим устам. Вкус на губах немца напоминал любимую полькой солёную карамель, где каждая мелкая солёность нуждалась в том, чтобы та легонько прошлась языком. Польша хочет ещё, а потом и большего, когда в молодой голове проскакивает сцена того, что нового она может узнать вместе с Германией. Ей обо всём известно на словах, но тело не понимает этого.       Когда-то Поля сказала, что Герман чертовски сексуален, и она, от стыда прикрывая своё лицо одеялом, всё ещё соглашалась с этим. Глаза бегают вокруг, когда в голову спадает воспоминание о том, как немец тянется за узел галстука перед тем, как поцеловать её. Такая небольшая деталь выводит девушку из себя, заставляя вспоминать кучу другого от еле слышных вздохов до смелых действий. Нога Польши что сейчас, что тогда, просится задраться и оказаться хотя бы на его бедре, но явно тянется аж на пояс. В голове это выглядит до безумия опьяняющее, что Самодержице хочется убиться прямо об стенку, а вот женщине внутри неё — чтобы это всё коснулось её, именно внутри. И это предложение можно трактовать какими угодно способами, ибо полька успела представить всё, что может напридумывать голова Эстонии и Австрии вместе взятых.       Это страшно, но, кажется, страх будоражит ещё сильнее. Рука Поли бродит по её телу, представляя, что это делает Герман, который может опустить её аж на бедро или обернуть весь живот, стоя при этом сзади неё. Эти мысли могут резко быть откинуты и пристыжены, но они всё равно возникают. Лишь недавно она мучила себя тем, что позорно падает прямо перед Германией, а сейчас представляет, как он её возьмёт на руки, чтобы поднять. Образ матери способен заглушить огромный кошмар в её голове, однако это имеет краткосрочный эффект — Герман снова появляется перед глазами, словно выйдя из-за спины.       Поля сильно ударяет кулаком по свободной рядом подушке и прикрывает локтем свои напуганные глаза. Есть желания расплакаться, но в ней бурлит огонь, что может только выпарить её ненависть к самой себе. Ей стыдно, но она не может избавиться от грешного желания, что переросло из хотения попробовать что-то новое до целого пира. Польша становится такой же как Германия. Все вокруг против её чувств, от которых не хочется отказываться. Рядом оказался человек, что разделяет её боль и желания, и вполне очевидно, что она к нему тянется. Поля забывается о том, что за такой «помощью» может скрываться настоящая опасность для её жизни. Она может всю ночь нервно вертеться во все стороны, но утром с распростёртыми объятиями окажется в его кабинете. Можно даже выговориться о своих тревожных чувствах, которые Герман поймёт, но Поля вряд ли поверит в их искренность. Кому же тогда вывалить этот груз?..       — Австрия, серьёзно? — удивилась самой себе полька.

***

      Кто же такой Австрия? Всем известный дядя Германии, и для австрийских патриотов совсем не ахти то, что именно таким его помнят. Об этом часто бухтит его дед, Австрийская Империя, который последние пару веков пробыл в тени семьи его брата. Польше мало что известно о настоящей персоне старшего австрийца, из-за чего она вынуждена верить Чехии, который многие века имел с ним дело. Если ссылаться на чеха, то те оба больше похожи друг на друга поведением, нежели совсем разнятся из-за разного отношения к немцам. Спросить бы славянина про АИ, то тот распишет более десяти томов об его тяжёлой противоречивой истории перед тем, как что-то пытаться сказать про Австрию, что сам многое не может знать о своём дедушке. Намного легче послушать про австрийца в сравнении с Германией, с которым, по мнению Чехии, намного больше общего, чем кажется на первый взгляд. Хочется также вспомнить мимолётные высказывания Венгрии, что звучат точнее за автоматный выстрел: два любимчика семьи. Насчёт Германии не стоит долго разъяснять, когда он обеспечивает всю семью от Священной Римской Империи до себя самого, является единственным внуком, правнуком и праправнуком, но главное — единственным любимым сыном, ради которого Третий Рейх желает жить дальше. А вот Австрия поинтереснее, когда среди четырёх сыновей он является любимым сыном Германской Империи — своеобразная медаль рядом с десятком других. Многие удивятся этому, так как немцев ГИ воспитывал в дисциплине, что подготавливает будущих солдат, которые перескачут в офицеры. Через это пришлось пройти и Рейху, хоть его учения прервало поражение немцев в Первой мировой войне, но вот Веймар прошёл через всю основную боевую подготовку. В конце концов даже Венгрия в те года был куда выносливее и сильнее Австрии, что совсем не вписывался в военные рамки Германской Империи, как подобает каждому члену семьи, включая даже молодого Австро-Венгрию. В том и проблема, что Австрия всего этого не проходил, посвятив себя иному делу: искусству, науке, был склонен к дипломатии, нежели наращиванию силы. Будь на его месте другой из сыновей, его бы порвали все старшие члены семьи, но австрийца обошли стороной. И как же не считать его любимчиком, которому позволяют то, о чём хотел тот же Третий Рейх?       Польша совсем уж не знала австрийца, чтобы о чём-то предположить. Зато об этом как раз вспоминали на празднике Австро-Венгрии, говоря о том, каким спокойным был всё своё детство маленький Австри. Переводя на современность, его обошёл «кризис трёх лет», когда старшим покоя не давали вопли немцев и венгра. В это время австриец не истерил даже когда венгр всем своим видом провоцировал вместе сыграть живой оркестр для гувернанток и Австро-Венгрии. И то, что свой спокойный характер он сохранял всё своё детство, вероятно, сильно повлияло на отношение к нему. Пруссия говорил, что именно этим Австрия пошёл в своего отца, что не сделал тому ни одного нерва за первые восемнадцать лет жизни ГИ. Также были другие схожести, например, то, как австриец легко поддавался изучению любых предметов от языка до точных наук, схватывая на лету совсем недавние открытия ведущих учёных Европы. В отличие от других сыновей, которые должны были оставаться в рамках для того, чтобы усмирить их буйный характер, с Австрией хотелось разговаривать. Своим голосом мог рассказать о тяжёлых вещах на лёгком языке, но больше всего ценилось то, что он может понять суть с полуслова, не напрягая своих родителей. Умный и спокойный мальчик, не заставляющий никого вокруг себя напрягаться — таким же он остался и во взрослом возрасте, сохранив при этом хорошие отношения со всей семьёй. Да, даже с Пруссией он нашёл общий язык, хотя от других не скрывает неприязнь к его острому чувству юмора. И после злодеяний Третьего Рейха на его территории и… небольших травм, полученных в то время, Австрия умеет себя правильно вести рядом с ним. Это именно тот человек в семье, к которому все относятся с уважением. И да, Пруссия тоже.       Звучит слишком идеально для члена германской семьи, чей светлый образ видит не каждый Самодержец (и его умение водить через пень-колоду во всех смыслах портит его совершенный образ). Как уже говорилось, всем достаточно остановиться на факте родстве с Германией и дальше молчать в трубочку, чтобы «австрийская крыса» не донесла своему племяннику всё услышанное. Польша была одной из тех, кто так считает: дядя и племянник настолько близки, что расскажут все секреты мира друг другу, чтобы между ними не было тайн. И так много кто ведёт себя со своей семьёй. Для этого нужно иметь самые крепкие доверительные отношения, которых нет даже между Полей и её матерью. В некотором роде можно позавидовать отношениям Австрии и Германии.       Почему же тогда Польша хочет поговорить обо всём с Австрией, догадываясь, что их первый серьёзный диалог не прошёл мимо ушей Германии? Честно говоря, насколько близок не был Вен или честен Герман, но на такие щекотливые темы хочется пообщаться с тем, кто не причастен к сему действию, но знает всех участников не хуже их родителей. Сам голос австрийца был приятен на слух, когда хочется чуть ли не расплакаться, но слова над головой будут звучать подобно успокаивающей мелодии на рояле. Его вопросы аккуратно касаются сердца, ощупывая каждую рану на нём, не причиняя резкой боли в груди. При Германии хочется скакать и вертеться во все стороны, но Австрия своей аурой помогает ровно усидеть на месте и сосредоточиться.       Если добавить к образу австрийца стакан тёплого кофе с молоком, то любое место разговора с ним станет сеансом у психолога. Это ещё учитывая слова Германа о том, что тот действительно интересуется психологией, причём не поверхностно, как делают многие, чтобы блеснуть умным словом в компании, а именно серьёзно, с изучением трудов классиков, современных теорий и актуальных проблем в психологии. Зная некоторые тонкости в человеческой психике, он часто переносил полученные знания на изучение поведения Самодержцев. Чем дольше он этим занимался, тем сильнее ощущал себя зрелым взрослым по сравнению с половиной штаба Евросоюза. С Германией он, скорее всего, больше всех намучился, но сделал Швейцарии огромную услугу. И какой же метод оказался самым действенным? Оказаться внимательным слушателем. Вот это и нужно Польше: хочется быть услышанной без раздражающего поучения со стороны старших или опытных.       Поля не могла ждать долго, застав австрийца уже в понедельник под конец обеда.       — Австрия! — окликнула того полька, спеша стуча каблуками по полу.       — О, какая встреча, — вежливо улыбнулся мужчина, остановившись возле двери в свой кабинет и оглянувшись на девушку. — Что-то случилось?       — На самом деле да, — сказала полька, которой не хватало дыхания на то, чтобы погасить свои скачущие нервы. — Когда у тебя будет свободный час… на поговорить?       — Если это о Германии, то давай после работы, у меня неотложные дела, — по слегка уставшему виду Австрии было понятно, что разговор о племяннике отнимает немало сил, которые и так на исходе.       — Хорошо… — Польше совсем не нравилась такая проницательность со стороны всех её знакомых. — А как ты догадался?       — Я мог бы ответить честно, но лучше поблагодарю за разговор с Венгрией и скроюсь за этой дверью, — натянул улыбку австриец, скрывшись в своём кабинете.       Вот это он нашёл повод высказать благодарность… А это откуда он узнал-то?

***

             Польша и Австрия договорились встретиться у последнего. Мужчина любезно подвёз польку, хотя идея ездить с австрийцем за рулём её напрягала. Войдя к нему в квартиру, в нос ударил ожидаемый мягкий аромат, напоминающий мягкое молочное печенье — любимая сладкая добавка к завтраку Поли. Вот бы тот произнёс фразу «чувствуй себя как дома», на которую Поля уверенно бы ответила, что так и есть.       Они сидели в небольшом кабинете австрийца, где девушка могла спокойно себя чувствовать: стены не давят на неё и в то же время не оставляют слишком много пространства вокруг. Она спокойно сидит на мягком стуле, пока рядом остывает горячий домашний латте, посыпанный корицей — любимый кофе Польши, о котором знает Германия, а от него, разумеется, узнал и Австрия.       — Итак, — выдохнул австриец, аккуратно садясь на своё кресло вместе со своим кофе. — Что следует обговорить?       — Не то что бы обговорить… — замялась Польша, что в своих руках предпочла крутить и играться с большим брелоком пушистого зайчика, перебирая его лапы. Это был небольшой подарок от Германии по его возвращению, который теперь красовался на ручке её сумки. — Мне некому высказаться, чтобы меня никто не начал поучать. Бывает такое, когда хочешь просто выпустить весь пар, без всяких советов о том, что мне надо делать или где я оступилась.       Австрия кивнул, наблюдая за тем, как та теребит свой брелок. Он сам был свидетелем того, как Германия тщательно выбирал ей неброский подарок, который можно утаить от глаз остальной семьи. В голове всплыла фраза немца, где он сравнивает польку с этим пушистым чудом, от которого нельзя оторвать рук. Австриец в шутку предложил сделать для него отдельную игрушку-антистресс в виде Польши, но из-за своего смеха не успел полностью запечатлеть реакцию Германии. Благо этим старший не отбил желание сделать польке приятный подарок, что сейчас её отвлекает… Или, наоборот, забирает всё внимание на себя, ибо разговор должен быть о Германе.       — Говори, сколько требуется, — откинулся на спину кресла Австрия вместе с кружкой, чтобы не акцентировать всё своё внимание на Польше. Это было сделано специально, чтобы та смогла без лишнего давления начать говорить – австриец итак весь во внимании.       Слова готовы вылететь изо рта, но страх не даёт ей приоткрыть рот. Пальцы сдавливают лапки зайчика, пока нижняя губа пытается отстать от верхней и выпустить быстрый, но тяжёлый поток воздуха из сжатых лёгких.       — Не думаю, что я смогу всё рассказать за один лишь вечер, не поменяв мнение через несколько минут, — нервно дёрнулся край губ Польши, пока нахмуренные брови давили на верхние веки. — Каждый вечер, абсолютно каждый, я думаю о том, что происходит со мной. Когда взгляд падает на свежие цветы, что стоят у меня в гостиной; на мелкие подарки, которые он называет безделушками, но они мне нравится; и… на самые дорогие, о которых не каждая Самодержица может мечтать. Я смотрю на это всё… сначала радуюсь, что каждая вещь способна согреть душу и помочь вспомнить тот момент, когда он мне вручает это в руки… но потом становится так жарко, что хочется убежать. Моё сердце начинает обжигаться об огонь пожара и кричит о том, что это всё неправильно… И я в те моменты падаю в саму бездну, где остаюсь наедине с ураганом несвязанных мыслей. Это похоже на борьбу с чужим человеком, что засел внутри тебя и хочет овладеть твоим телом, чтобы дальше творить бесчинства и порочить моё доброе имя. Польша не может… не должна позволять Германии касаться её.       Лицо польки скривилось, словно она вот-вот горько заплачет, но ей было тошно. Это чувство вызывает отвращение к себе, но вот ощущение — внутренняя боль за грудью, которая хочет вырваться из неё. Хочется кричать, но горло пересохло, а рядом сидящий Австрия — единственная причина, почему она не может вывалить накопившееся эмоции прямо как трёхлетний ребёнок.       — Я не знаю, что меня больше всего мучает: отношения с Германией или же с мужчиной. Я бегаю от первого до второго, и, несмотря на результат моих раздумий, я всё равно улыбаюсь ему утром. Я смотрю в его глаза, подобны тигриному оку, но не вижу перед собой хищника, когда руки чувствуют на себе большого ласкового кота. Не знаю, играется ли он со своей добычей… я не могу поверить в то, что всё может быть иначе, слишком просто и честно. Не бывает такого чистого добра…       — Как и чистого зла, — добавил Австрия, сделав глоток ещё горячего кофе, обжигающее горло.       — В том и дело… — глянула на того полька. — После того, как Германия раскрылся передо мной, мой чёрно-белый мир полностью разломался. Мне трудно представить, чтобы я первой сделала подобный шаг по отношению к чужому человеку, пускай я хотела бы с ним большего, чем деловые встречи в рабочее время. Он сделал это так быстро, что я оглянуться не успела, как осознала то, что теперь вижу Германа другим. Я… чаще вижу перед собой именно Германа, а не Германию. Я вижу перед собой мужчину, что следит за каждым движением кончиков своих пальцев и предупреждает о том, что хочет сделать. Когда он делает что-то внезапно, то извиняется и исполняет каждую мою просьбу. Он чертовски… милый, когда становится мягче в лице при виде меня, когда секунду назад рядом с Нидерландами был серее громовой тучи. И мне всё ещё кажется, что Нид заметил эту перемену.       — В Западном отделе пока что молчат о ваших отношениях, поэтому сойдёмся на том, что Нидерланды ничего не заметил, — сказал Австрия. — Так полагаю, проблема выглядит так: сначала твои мысли акцентируются на том, что ты представляешь отношения Самодержицы и Самодержца, которые возникают на основе того, что первая видит второго как мужчину, а не как привыкла ранее. Цепочка такова?       — Да, спасибо, что смог как-то… развязать этот узел для ясности, — поблагодарила Поля, вернув свой взгляд на брелок. — Думаю, тебе известно о том, что чаще всего нужно мужчинам от женщины… Но недавно я пришла к выводу, что… когда Германия ведёт себя слишком правильно, почти идеально по отношению ко мне как к женщине, то я всегда чувствую подвох. И мне начинает казаться, что я… прямо-таки жду, когда он так поступит.       — Как поступит?       — Как бы помягче выразится… Я не считаю Германа настолько ужасным, просто…       — Поль, не говори ко мне как до его дяди. Говори всё, что на деле думаешь.       — Тогда… Я… боюсь, что так может произойти, и я не хочу, чтобы мои страхи оказались реальностью. Но я привыкла избавляться от страха, когда он случается на моих глазах и мне приходится смириться.       — Что ты боишься?       — То, что Герман… использует меня. Я часто думаю о том, где он может оступиться, выдать свою натуру, а я могу найти повод, чтобы убежать от него.       — Тогда для чего он это делает? Чтобы что?       — Не знаю… его цели не совпадают с методами. Если ему нужно было… моё тело, то он действовал бы иначе. Германия… слишком осторожный? Он бережный ко мне, но в то же время я для него слишком затратная для стольких подарков. Да даже в плане общения: крайне много времени тратит на разговоры, на то, чтобы узнать меня, услышать, даже тогда, когда я сама от себя устала. Кто вообще так делает ради одной только постели? Он мог бы уже давно найти любую, которая прыгнула бы к нему на колени, лишь бы он взглянул на неё. Я не думаю, что он обделён женским вниманием, но если ему хотелось бы быть властным над Самодержицей, то это делает его вкусы довольно специфическими.       Австрия вовремя скрыл ухмылку, когда на него был кинут взгляд краем глаза. Он-то хорошо знает немца, в отличие от вечно тревожной польки, что готова прямо сейчас на саму себя наорать вместо австрийца.       — Ты можешь мне сказать, что я ошибаюсь? Или сказать, что я права. Я не знаю его так хорошо, как ты, из-за чего я готова чуть ли не волосы вырвать и себе, и ему.       — Кхм, — отставил кружку с кофе в сторону Австрия. — Польша… я знаю Германа с его детства. Я видел его в разных состояниях: злого до пара из ушей, уставшего до состояния растаявшего льда, холодного как этот же лёд, и даже растерянного или напуганного до дрожи в коленях. Видел его сильным, видел его сломленным. Но знаешь, что я никогда не видел? Чтобы он вкладывал во что-то столько сил ради корысти. У него совершенно другой склад ума, прямо как у всей нашей семьи. Если бы он хотел только власти над тобой — он бы взял её давно, причём силой, как это мы умеем. Или вовсе бы ушёл, как только понял, что это требует слишком много вложений. Он не тратит огромные силы на импульсивные желания, особенно после начала работы со Швейцарией против своей же импульсивности. Желание «взять» женщину для мужчины скорее импульсивно, нежели долгосрочное, ведь так? Поиграться и бросить, найдя любой повод для побега. Ты где-то видела, чтобы Германия убегал после того, что натворил?       — Нет…       — Тогда что тебя заставляет думать, что он так поступит? Это объясняется тем, что все мужчины так поступают или лично Герман?       — Скорее первое, но меня больше поражает то, что он постоянно даёт мне шанс уйти. Он ни к чему меня не принуждает, но я боюсь, что это манипуляция, словно знает, что я не откажусь. Всё, что между нами есть, произошло потому, что я согласилась. Я хотела лишь попробовать… узнать, каково это: флирт, лёгкие касания с контекстом, разговоры по телефону по всякой теме… Но не думала, что это настолько далеко зайдёт.       — До чего вы дошли?       — Не мы… а я далеко зашла.       Становится тяжело, но в голове строго сидят слова Австри о том, что она не должна сейчас видеть в нём дядю Германа, который всё ему расскажет. Нужно сказать это вслух, но всё ещё страшно за его реакцию. Нога не спеша поднимается и опускается на вторую, пока ниже пояса всё напрягается. Голова говорит, что это дико, сердце — растерялось, а вот телу до жути приятно, когда всё внизу сжимается.       — Герман… очень красив, понимаешь? — Польша желает полностью отвернуться от Австрии, но глаза пытаются следить исподлобья за его реакцией. — Когда он забывает о границах и подходит близко… и я вижу, как его рука тянется ко мне… не хочется его останавливать. Мне нравится, когда она падает на меня и подымает дым, делая огонь ещё огромнее. Когда Герман притягивает меня к себе, я чувствую и его огонь… После этого я не могу не поддаться искушению перед ним.       Глаза поднялись на Австрию, что холодно глядел на Польшу, словно он это сам давно понял и со скукой на лице слушает это заново, только с большей водой между ключевыми мыслями. Он пытался максимально спокойно себя вести, лишний раз не вздыхая, пока девушка не закончит.       — В те моменты я хочу, чтобы он продолжал своевольничать, когда наклоняется надо мной и смотрит прямо мне в глаза. Австрия, мне нравится то, что он именно меня целует, а моё имя на его языке звучит так сладко… — прикрыла глаза Поля. — Я не люблю то, что перед каждым действием он даёт мне выбор, но точно зная, что я выберу. Он всю ответственность сваливает на меня и я чувствую себя виноватой за то, что соглашаюсь на это.       — Может, ты сначала думаешь о вине, а уже потом об ответственности, чтобы знать, кто на деле виновен?       — Возможно…       — Это как раз не связано с мнением других Самодержцев? Ты имеешь ввиду, что в случае того, если правда всплывёт наружу, во всём должен будет виноват либо тот, кто на всё соглашался, либо же тот, кто предлагал?       — Ох… это действительно так выглядит?       Тот пожал плечами, не желая делать неких выводов. Это был вопрос, обыкновенная догадка, которая должна помочь Поле самостоятельно осознать картину происходящего. Она хочет скинуть всю ответственность на Германию?..       — Я не совсем этого хочу, — нахмурилась полька. — Германия и так всего натерпелся и я не хочу, чтобы на него вновь все напали. В этом есть и моя ответственность, пускай самая малая, но та, что поддерживает этот механизм.       — Вот как, — изогнул бровь австриец. — Тогда вы оба несёте ответственность? Есть предложение — есть спрос, так ведь?       — Может… красиво сказано на самом деле.       — Выходит, что у вас некая договорённость, где вы оба удовлетворяете свои потребности и каждого устраивает своя роль. Между вами очерчены границы, которые нельзя переходить, а в случае нарушения кто-то из вас может развернуться и уйти. Может, стоит рассматривать эту ситуацию как договор? Никто никого не принуждает, а условия позволяют любой стороне выйти из игры.       Австрия говорил дельные вещи, которые помогают взглянуть на сложившеюся ситуацию иначе. Звучит всё как на бумаге, а на деле выполняется без лишних обязательств, но с конкретными условиями и способами решения. Германия делает всё, что обязан мужчина перед Польшей, а та, естественно, по своему желанию может с ним заигрывать и самой не противиться этому. Ничего большего они друг от друга не требуют…       Кажется, что зайчик на сумке Поли совсем другого мнения об этом. Простая побрякушка на знак внимания от Германа, но несущая под собой слишком много лишних слов. Или же не лишних? Вроде бы ничего особенного в этом подарке из многих других — прошлых и будущих — но сейчас он казался слишком личным. Невинная на вид игрушка, но каждый раз, когда пальцы Польши цеплялись за мягкие лапки, в голове всплывали не сухие слова на тонкой бумаге, а тихий голос Германа около её уха. В глазах мерещился его хищный взгляд, когда жертве дают последний шанс на побег, но та стоит на месте. В голове шумят его искренние слова, произнесённые не с дальновидной целью или ради выполнения воображаемого пункта «договора», а просто потому, что в тот момент Германия был… беззащитным. Его сердце было открыто, а оно уж точно не станет думать о неких давящих рамках. Захочет — он вновь к ней притянется как в тот раз, когда Польша сделала ему свой первый подарок. Пожелает — направит её в нужное русло, чтобы на шее оказался его подарок, что дороже почти всех её драгоценностей. А что на это полька? Почему она не развернулась? Почему не ушла?       — Нет… это не так, — сказала Поля на удивление австрийца. — Это большее, чем какие-то сухие условия. Германия хочет большего, и ты это знаешь. Он… хочет меня всю. Его рот молчит, а язык прикушен до крови, но его действия — кричат и ревут об этом. И я не слепа, чтобы не видеть те ядовитые огоньки в его глазах.       Тот молча согласился с ней, но больше ему было интересно, к чему она ведёт.       — А он успел заметить это во мне? — повернулась к австрийцу лицом Польша. Она немного успокоилась, но в стеклянных глазах играло лёгкое раздражение из-за того, что она до сих пор не знает все ответы на вопросы.       — То, что ты тоже хочешь большего? — уточнил мужчина.       — Вроде того, — та опустила взгляд чуть ниже, глядя куда-то в пустоту. — Я не знаю, что именно хочу от него, ибо я не могу думать о том, что не могу позволить. Я – Польша, а он – Германия. Моя гордость не позволяет мне обрести покой. Честь Самодержицы меня колышет больше, чем свобода женщины. И, если бы это был сухой договор, то Герман ужасный дипломат. Он слишком много выдал мне о себе, хотя мог держаться в стороне, оставаться холодным и чётким, как прекрасно умеет делать и дальше. Если бы хотел только телесного удовольствия, ему не нужно было бы признаваться, что… ему больно, что он злится, что устал быть Германией и хочет быть просто собой рядом со мной. Был бы он мужчиной, желающим властвовать надо мной, тогда не стал быть передо мной таким слабым.       Над этим Австрия решил подумать, пока Польша делает небольшой перерыв, сделав глоток чутка остывшего латте. Мысли польки стали более чёткими, облегчая австрийцу мозговую работу, но не лишая её полностью. Главная проблема лежала на самой поверхности: честь Самодержицы, что подкреплена долгой и тяжёлой историей за её спиной. При этом история не только Поли, но и всей её семьи и народа, что из короны превратились в кандалы на самой шее. Это постоянно держит её на узде, не позволяя дотягиваться до желаемого. На этом моменте Австрия прибегает к тому, о чём раздумывает десятки лет: синдром вертикально-горизонтального диссонанса идентичности Самодержца. Разлом между Самодержцем — вертикальной идентичностью, олицетворяющее одно этнонациональное общество (своеобразная коллективная личность) в системе отношений с обществом таких же Самодержцев, — и его внутренним «Я» — горизонтальной идентичностью с личностной автономией, подразумевающее наличие индивидуальных черт, желаний, поведения, ценностей и, среди прочего, возможность эмоциональной близости с другими Самодержцами. Когда коллективная и автономные личности вступают в конфликт, это приводит к тому, что сейчас наблюдается у Польши. Через это проходит каждый Самодержец, среди них нет исключений. Австрия тоже через это проходил, и даже Швейцария, который и дал термин для этого явления. Польше нужно через это пройти самостоятельно, желательно при помощи опытного терапевта как Швейцария, но кульминация у Польши происходит именно сейчас, и ждать несколько месяцев лишней минутки у швейцарца попросту нет времени. Ей может немного помочь Австрия, которому ради приличия уже нужно выдать халат и лицензию, так как Швейцарию и Тайваня хватит не на всех. Некоторым странам вообще желательно провериться у них, но у них многовато гордости для этого.       — То, что происходит у тебя, свойственно всем Самодержцам, — решил вставить слово Австрия, подавшись чуть вперёд и сведя руки в замок на столе. — Я не буду вникать в научные термины, поэтому скажу, что это раздвоение между коллективной личностью, то есть Польшей как олицетворение своего народа и наследница польской семьи, и автономной, то есть Полей со своими индивидуальными чертами, вполне ожидаемо. Через это проходил каждый, включая меня, Венгрию, Вторую Речь Посполитую, Чехию со Словакией, и даже таких, как Британия и Франция. Вот Франция, кажется, наиболее яркий пример для тебя, если рассматривать в контексте её отношений с Британией.       — Звучит тяжеловато, но я понимаю, о чём ты.       — Возвращаясь к твоей проблеме… — откинулся назад Австрия, массируя висок. — Ты сейчас находишься ровно в той самой точке, где обе эти личности пытаются удержать власть над твоими решениями. Коллективная требует соответствовать конкретному образу, который мы обязаны соблюдать – такова наша суть. Автономная же тянет тебя туда, где ты можешь быть живой, узнавая о своей сути много чего интересного, и это тебя, понятное дело, завлекает как наркотик. И чем сильнее ты держишься за образ Самодержицы, тем болезненнее чувствовать в себе Полю.       Пальцы девушки прекратили даже теребить пушистый брелок — всё внимание переключились на слова австрийца, что успел подобрать правильные слова. Раньше от излишней правильности полька чувствовала колкую правду, но эта правда была намного мягче. Сразу видно, что Австрия — искусный переговорщик, которым погордился бы Швейцария.       — С Германией всё и сложнее, и проще одновременно, — продолжил он. — Он… не боится показывать тебе именно горизонталь. Он раскрывается перед тобой именно как автономная личность. Ты можешь считать это опасным и подозрительным, и это хорошо, когда ты проявляешь ко всему осторожность – это обязанность каждого правителя. Если Герман продолжал быть перед тобой Германией, то с ним, согласись, было бы намного легче вести диалог, когда ты предугадываешь каждый его шаг или реакцию на конкретные слова. А вот с человеком… намного сложнее. Его слабость делает его опасным, потому что она всегда требует отклика. А ты, даже если захочешь, не сможешь остаться Самодержицей, когда перед тобой живой человек. Особенно когда ты подавляла в себе автономную идентичность, от которой не избавишься в силу множества факторов.       А ведь всё началось с того, что Польша решила погладить зайчика…       — Суть не в том, чтобы отказаться от короны ради удовольствия или наоборот. Это не выбор между «быть Самодержицей» или «быть просто женщиной». Главное — научиться стоять сразу на двух ногах, а не на одной. На одной ты всегда будешь падать. Никто из Самодержцев не смог выдержать, если бы пытался быть только «Австрией», только «Францией», только «Венгрией». Мы учились быть собой и страной одновременно. Не вместо, а вместе. Безоговорочно, балансировать между этими двумя крайностями очень сложно, причём каждый день, разговор и ночь, когда ложишься и не знаешь, кем ты будешь утром – человеком или Самодержцем. Вот и у тебя сейчас не выбор, кого убить внутри себя. У тебя другой выбор – научиться их удерживать за руки одновременно. Ты Польша, ты Поля. Не или-или. Ты – и то, и другое.       Поля медленно выдохнула, чувствуя, как её руки дрожат, а в груди что-то догорает.       — А что… если я ошибусь? — тихо спросила она.       Австрия на секунду улыбнулся, ожидая этот вопрос.       — Ошибёшься, — спокойно ответил мужчина. — Обязательно, и не один раз. Все ошибаются, включая меня, Венгрию, даже Германию. Особенно Германию. Идя на риск, нужно думать не только о том, чтобы не допустить оплошность. Главное — это уметь встать и выровнять равновесие снова, если страх сбудется. Хоть сто раз за день, хоть сто раз за жизнь. И знаешь…в этом и есть сила Самодержцев: не в безошибочности, а в способности жить с короной и сердцем одновременно.       На это нечего сказать, когда мысль настолько чётко передана, что хоть в цитаты пиши. В полной тишине, что единожды прервалась глотком кофе Австрией, Польша полусогнуто застыла на месте. Взгляд снова сместился на брелок, что напоминал ей не только о Германе, но и о Поле, которой этот подарок вручили в руки. Этот яркий белый цвет был схож с её волосами, в которых рука немца тонет вместе с кончиками пальцев польки в шерсти зайчика. Его глаза большие и тёмные, как и зрачки девушки, которую Германия желал встретить самой первой на глазах. Его шаг был таким быстрым, что сейчас она не могла удержать края губ под контролем и те поднялись вверх. Он бежал к ней как маленький мальчик, что спешит подарить ей сорванный цветок, а она, как маленькая девочка, радуется его вниманию. Не самому подарку, а тому, что тот о ней думал. Это радует Полю… и Самодержица в ней молчит.       — Ты… такой умный… в плане того, что знаешь, что нужно сказать, — отвлеклась от брелока Польша, когда подняла голову на австрийца.       — Угу, — хмыкнул тот, когда губы прикоснулись к краям кружки. После ещё одного тёплого глотка Австри продолжил: — А Герман знает, что тебе дарить. Брелок тебе там, случаем, не диктует, что нужно говорить?       — Хах, нет, — посмеялась Поля и сама потянулась к кофе.       — За два дня до отъезда я с Германом пошёл в супермаркет за продуктами, ибо после праздника всё быстро утилизировалось. Я его оставил буквально на минуту одного, как он оказался на другом конце магазина. Когда я его отыскал, он был с этим зверьком в руках.       — Он был в детском отделе?       — А для кого ещё таких зайчиков делают?       — Для меня?       — И для тебя тоже.       Весёлый разговор прервало жужжание телефона Австрии, который, глянув на имя контакта, сказал, что ему нужно отойти по рабочему звонку. Когда тот вышел, она решила допить почти остывший кофе и посмотреть, не написал ли ей за это время кто-то. Венгрия целый день не был в сети, а Германия был минуту назад. Отвечать на сообщения других, что касались работы, ей не хотелось до начала следующего дня. Возможно, Варшава её поймёт, но это вряд ли.       В коридоре послышался звук открывающейся двери и Поля подумала, что Австри её надолго оставил саму, поэтому она скучающе потянулась на стуле и вернулась в телефон. Прошла секунда после того, как она услышала странное мелкое топанье, которое стало чётче около двери в кабинет. Удивлённо глянув на дверь, она захотела встать и посмотреть, что твориться там, но дверь открылась и из-за неё появился… пёс? Собака? Подумать над этим не было возможности, когда новый зверёк оказался уже около её ног. Та рефлекторно поднялась, пока собака настолько интенсивно обнюхивала её, что мокрый носик ударялся об ноги польки и пытался достать до поднятой сумки.       — Ой, куда ты, хах! — испугалась Поля, растерянно глядя на неожиданного гостя.       Девушка из-за собаки не услышала, что в комнату вошёл Германия. На него обратили внимание, когда он твёрдо подозвал к себе Люси, после чего на него оглянулись сразу две пары глаз. Собака подбежала к хозяину, но часто оборачивалась на вкусно пахнущую Полю. Тот потрепал её за холкой, а потом поднял голову на польку. Было удивление увидеть её именно здесь, но небольшая усталость на лице приглушала его эмоции.       Люси, побыв сидя пару секунд, вновь встала и пошла в сторону польки, но Германия поднял голос, чтобы та вновь, опустив голову, подошла к нему обратно. Всё ещё учиться дисциплине.       — Да что ты, пусть подходит, — улыбнулась Поля и чутка наклонилась, после чего Герман всё-таки дал добро своему питомцу радостно подойти к девушке.       Пока Люси, счастливо виляя хвостом, обнюхивала протянутую руку польки, та её погладила за ушком. Польский огар был ещё совсем маленьким, когда его шерсть ощущалась мягче облачка, коим тот являлся. Его глаза были большими при таком маленьком теле, они то ли с растерянностью, то ли с детской наивностью оглядывали польку, пока мордочка бешено вертелась во все стороны, где ощущался приятный запах. Люси невзначай облизнула её руку и уткнулась носиком в ладонь, которая сразу же оказалась за ушком.       — Какая прелесть, — сказала Поля и подняла взгляд на немца. — И с таким щеночком тебе не хватает внимания?       — Не сравнивай, — сказал тот, опёршись о дверной проём.       — А как ты сюда… — хотела спросить та, но немец молча показал ей ключи, после чего вопрос отпал. — Ясно… Я совсем позабыла, что ты живёшь по соседству с ним.       Как раз вовремя рядом с Германией оказался Австрия, что параллельно попрощался с кем-то по телефону и кинул порицательный взгляд на немца.       — Так, Герман, что ты хочешь? — спросил впопыхах Австрия, войдя мимо племянника в кабинет, чтобы собрать опустевшие кружки.       — Во-первых, объяснений, а во-вторых, забрать поводок, — скрестил руки тот.       — Смогу выполнить второе и проводить тебя отсюда.       — Так, я не понял, ты со мной торгуешься?       — Герман, либо по делу, либо обратно к себе, — недовольно обернулся к тому Австрия с кружками в руках.       — Не обязательно грубить мне при Польше.       — Это для профилактики, я же с любовью.       — Это абьюз, знаешь?       — Я тебе потом объясню, что это значит, а сейчас не отвлекай меня. Поводок в прихожей лежал, на тумбочке в углу.       Германия, не желая испытывать терпение дяди, подозвал к себе Люси и пошёл по обратному пути. Поля с натянутой улыбкой глянула на австрийца, что в ответ тяжело вздохнул и произнёс:       — Оба на твой запах сбегаются, ей-богу, — прошептал мужчина, удалившись из кабинета на кухню.       Полька на это тихо посмеялась, после чего решила проводить неожиданных гостей. Пройдя в прихожую, она застала то, как на Люси сначала надели ошейник, а потом зацепили за него поводок. Хоть сейчас она стояла ровно, но как только из-за угла появилась Поля, то хвост собаки начал двигаться с большей силой удара.       — Ты так и не сказал о своих планах на эту неделю, — напомнила Польша, опёршись рукой о стенку рядом.       — Как насчёт вечера четверга? — перешёл к делу Герман и встал с поводком в руке.       — Я могу приготовить свиную рульку, если ты такое любишь, — предложила Поля.       — Пробовала её варить в тёмном пиве? — от услышанного брови польки полезли аж на лоб. — Тогда попробуешь.       — Возьмите Leffe Brune, и не жалейте воды как в прошлый раз! — крикнул с кухни Австрия.       — В прошлый раз? — спросила полька.       — Он про тот случай, когда Австро-Венгрия запретила мне и Веймару приближаться к её плите, — закатил глаза немец. — Но все мы учимся на ошибках.       — Точнее и не скажешь…