Я умерла, чтобы проснуться...

      Будильник зазвенел ровно в 7 утра, но я уже давно не спала. Лежала на спине, глядя в потолок, прокручивая в голове события вчерашнего дня.       Сколько всего произошло… Как бы я ни храбрилась перед Колей, но в глубине души меня тоже разъедал страх. Вдруг это был всего лишь сон? Вдруг я сейчас встану, посмотрю в зеркало и увижу прежнюю себя — Катю с брекетами, в круглых очках, словно у Гарри Поттера?       Но есть способ проверить.       Я медленно подняла руку, задержала дыхание и посмотрела на свои ногти. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, гул отдавался в ушах.       Французский маникюр. Четкий, аккуратный, утонченный — именно такой, как я заказывала.       Облегченно выдохнув, я откинула одеяло и опустила взгляд. На мне была та самая нежная шелковая пижама — легкая маечка и короткие шортики, которые я выбрала вчера в «Лорелее».       Я провела рукой по гладкой ткани и только теперь позволила себе расслабиться.       Нет. Это не сон. Это — реальность.       Подумать только…       Еще вчера утром я была готова удариться в панику, осознав свою смерть и факт того, что оказалась в теле Кати Пушкаревой. Я отчаянно пыталась понять, почему это случилось, искала логику в происходящем, боялась каждого следующего шага.       А сегодня… Сегодня я боюсь обратного. Что это всего лишь сон. Что я проснусь в своем прежнем теле, что все изменится обратно.       Я резко села в постели, сбросила одеяло и, не давая себе времени на сомнения, подошла к шкафу. Распахнула дверцы.       На меня смотрела другая девушка.       Никаких массивных очков, за которыми прятались глаза. Никаких железных скобок, искажающих улыбку. Вместо этого я увидела нежное, немного растрепанное после сна лицо. Живые, выразительные глаза, в которых не было той старой неуверенности.       Я улыбнулась.       Нет, не просто улыбнулась — я позволила себе по-настоящему насладиться своей новой улыбкой. Чистой. Свободной. Я больше не вижу в отражении той старой Кати, которую слепили по чужому сценарию, которую превратили в невзрачный черновик, созданный для удобства окружающих.       Той Кати больше нет.       Я сама это сказала вчера отцу. И повторю тысячу раз, если потребуется.       Я подалась вперед, всмотрелась в свое отражение и вдруг ошеломленно выдохнула:       — Мама дорогая… Я сломала канон!       Эта мысль ударила, как молния. В один миг я осознала, насколько далеко ушла от той Кати Пушкаревой, которую знали все.       А это значит…       Не будет никакой инструкции Малиновского по соблазнению “монстра с железными зубами”.       Я невольно усмехнулась. Абсурд. Сама мысль о том, что кто-то мог бы вот так методично и расчетливо меня соблазнять, вызывая у меня эмоции, теперь казалась нелепой. Но больше всего меня поразило то, что я даже не могу представить себя влюбленной в Жданова.       С чего я вообще решила, что могла бы на это клюнуть?       Нет, серьезно. Я задумалась.       Жданов… Андрей Павлович Жданов. Президент компании, харизматичный, самоуверенный, привыкший получать желаемое. Он не просто знает себе цену — он умеет ее продавать. Мужчина, который живет в игре, в интригах, в ловких словах и улыбках.       И я?       Я скривилась, будто в рот попал кусочек лимона.       Ненавижу таких мужчин.       Ненастоящий. Слишком пластичный, слишком ловкий. Никогда не знаешь, что у таких в голове. Сейчас он улыбается тебе, а через минуту — уже плетет интриги. Как можно доверять человеку, который прячет свои мысли за маской обаяния?       Хотя стоп…       Я встряхнула головой.       Это пока не важно.       Я еще даже не встретилась с ним. Все мои суждения — это просто отголоски сериала, который я знала. Но ведь теперь это не сериал, а настоящая жизнь. Кто знает, какой он на самом деле?       Узнаем в “Зималетто”.       Я кивнула самой себе. Да, так и будет.       Но сейчас нужно взять себя в руки и заняться делами.       Сначала уход за собой. Потом — разговор с мамой.       Из кухни уже доносился знакомый лязг кастрюль. Мама не просто готовила завтрак — она шумела так, будто хотела привлечь мое внимание. Возможно, она ждала, что я сама к ней приду.       Ну что ж, пусть подождет немного.       Я быстро переоделась в тот же домашний костюм, в котором вчера завтракала. Он был мягким, уютным, сидел на мне идеально. Как же все-таки приятно носить вещи, которые тебе действительно нравятся, а не то, что навязывает отец.       Застелив кровать, я взяла свои флакончики и направилась в ванную.       Когда лицо было умыто, кожа напитана кремом, а волосы аккуратно расчесаны, я наконец подняла голову и посмотрела на себя в зеркало.       Да, вот она — новая Катя.       Но что-то меня смутило.       Я медленно оглядела ванную комнату.       Белая плитка, обычная полочка у зеркала, шкафчик в углу. Все как всегда.       И только сейчас я осознала странную деталь.       Где мои вещи?       Я вдруг поняла, что мое здесь — это только зубная щетка.       Шампунь? Общий.       Гель для душа? Общий.       Зубная паста? Общая.       А больше… ничего.       Я ведь не пользовалась ничем другим.       Это открытие неожиданно больно кольнуло внутри. Как будто я прожила всю жизнь в каком-то сером фоне, где у меня даже не было своего. Не было ни капризов, ни предпочтений, ни личных мелочей, которые говорят о человеке больше, чем слова.       Как будто меня просто не существовало.       В груди разлилось неприятное, почти липкое ощущение.       Но теперь все будет иначе.       Я твердо посмотрела на свое отражение.       Теперь у меня будет все, что я захочу.       Я занесла уходовые средства обратно в комнату и, вдохнув полной грудью, направилась на кухню.       Там уже пахло уютом. Теплые ароматы свежих блинчиков, ванили и жареного масла разливались по квартире, создавая ощущение детства, которое я вроде бы потеряла… но, кажется, частичка его все же осталась.       Мама стояла у плиты, ловко переворачивая блинчик на сковороде. Ее домашний халат чуть-чуть сбился на плечо, а волосы были небрежно заколоты на затылке. Она выглядела так по-домашнему, так по-родному…       Я подошла и мягко поцеловала ее в щеку.       — Доброе утро, мамочка.       Мама вздрогнула, а потом, увидев меня, расплылась в тёплой улыбке.       — Катенька! Доброе утро! — радостно воскликнула она, будто боялась, что вчерашний вечер был всего лишь сном. — Значит, мне не приснилось… — Ее голос дрогнул, и в глазах заблестели слезы. — Какая же ты у меня все-таки красивая…       Я замерла.       Она действительно так думает?       Но вместо того, чтобы растаять, во мне вскипела горечь.       — Папа бы с тобой не согласился, — медленно сказала я, прислонившись к столешнице. — Ведь он считает, что я теперь похожа на… — я взяла паузу, но решила не подбирать слов, пусть звучит так, как есть. — …на шлюху.       Мама сжалась, как от удара, но быстро взяла себя в руки.       — Он… просто не привык.       Я горько усмехнулась.       — Да брось, мама. Он просто понял, что мной больше не получится манипулировать.       Мама отвела взгляд и нервно поправила банку с сахаром.       — Как он там? — спросила я тише.       Она вздохнула.       — Дуется.       Я фыркнула, усаживаясь за стол.       — Я другого и не ожидала. Чем сегодня порадуешь на завтрак?       Мама, рада смене темы, оживилась.       — Я блинчиков напекла! С разными начинками. Есть с мясом, грибами, творогом и вишней.       Я невольно улыбнулась.       — Супер!       Взяла тарелку, выбрала два с мясом и один с вишней, пополам с сахарной пудрой.       Я сделала первый укус и закрыла глаза.       Вкус детства.       Вкус дома.       Но теперь этот дом уже не тот. Не мой.       Мама поставила передо мной чашку чая и села напротив, задумчиво глядя в окно.       — А Коля придет? — спросила она, отпивая небольшой глоток своего напитка.       Я усмехнулась, прокручивая в голове, как вчера друг выглядел после своей выходки.       — Не думаю. Скорее всего, он еще спит. Вчера был… ну, очень насыщенный день.       Мама понимающе кивнула и, покрутив ложечку в чашке, заговорила снова:       — А кто вас, кстати, вчера привез? Мы с папой видели машину из окна. Сначала не поняли, что это вы, но потом… потом я увидела тебя, такую… новую. И сразу поняла.       Я улыбнулась и отложила вилку.       — Это наш новый друг. Если честно, никогда не думала, что за один день человек может стать настолько близким. Он стилист, работал над моим преображением.       Мама внимательно посмотрела на меня, но не спешила говорить. Я видела, как в ее глазах смешивались любопытство, забота и что-то еще… что-то очень теплое. Наконец она тихо усмехнулась и лукаво прищурилась:       — А Коле он, видимо, стал даже несколько ближе.       Я подняла на нее взгляд, не сразу понимая, куда она клонит.       — Я видела, как он с этим мужчиной обнимался, — продолжила мама, задумчиво постукивая ложечкой по краю чашки. — И, если мне не показалось… он его поцеловал. Или я ошибаюсь?       Я поперхнулась чаем и закашлялась, но потом, поймав хитрый взгляд мамы, расхохоталась.       — Права, мама, права! — весело ответила я. — Вот это глазастость! Ты бы Колю видела — его до сих пор колотит после этого момента.       Мама улыбнулась, а в глазах мелькнуло искреннее тепло.       — Ну что ж, — сказала она мягко. — Главное, чтобы он был счастлив.       Я посмотрела на нее с благодарностью. Как хорошо, что хотя бы мама понимает.       Отец ворвался на кухню с яростью, которая, казалось, заполнила собой все пространство. Его глаза метали молнии, лицо побагровело от возмущения.       — Я правильно услышал?! — прорычал он. — Николай… обжимался с другим мужиком?!       Я едва заметно поморщилась, но не стала спешить с ответом. Просто поднесла чашку к губам и сделала небольшой глоток чая. Горячий напиток согревал, в то время как отцовский голос резал воздух, словно бритва.       — И тебе доброе утро, — сухо отозвалась я, откладывая чашку. — Да, Коле понравился другой мужчина. И давай на этом закончим, потому что это вообще не твое дело.       — Не мое дело?! — Отец вспыхнул еще сильнее, вены вздулись на шее. — Я не потерплю в своем доме… мужеложцев! Передай ему мои слова!       Он с силой ударил ладонью по столу, заставляя посуду жалобно звякнуть.       — Ах, Валера! — вскрикнула мама, испуганно прижав руку к груди.       Но я смотрела только на него. Равнодушно, спокойно, почти с изучающим интересом. Мне вдруг стало его жаль. Жаль его узкого сознания, его страха перед тем, что выходит за рамки его привычного мира.       Я выдохнула, подняла взгляд и спокойно сказала:       — Я тебя услышала, папа.       В воздухе повисла тишина. Отец моргнул, будто сбитый с толку. Он явно ожидал вспышки, слез, крика, а получил лишь ледяное спокойствие.       — Вечером меня тоже здесь не будет. Я нашла отдельное жилье. — встала и сказала я.       Мама застыла у плиты, кастрюля в её руках едва не выскользнула. В её глазах смешались тревога и мольба.       — Катенька… — выдохнула она, будто надеясь, что ослышалась.       Отец, наоборот, вспыхнул, словно сухая трава от искры.       — Это с какого ещё перепугу?! — его голос сорвался на яростный рык. — Я тебе не разрешал!       Я посмотрела на него спокойно, без страха.       — А похоже, что я должна спрашивать разрешения? — мой голос был ровным, почти бесстрастным. — Я давно совершеннолетняя. И давно имею право принимать свои решения.       Отец словно споткнулся о мои слова, на миг замолк, пытаясь осмыслить услышанное. А потом лицо его исказилось гневом.       — Ах, вот как?! — он шагнул ближе, но я не отступила. — Я тебя растил, содержал, а ты теперь так?       — Я вас люблю, — твёрдо сказала я. — Но я хочу жить так, как хочу. И мне нужна свобода.       Мама шумно выдохнула, будто все силы оставили её в этот миг. Её пальцы дрожали, сжимаясь в кулаки, словно она пыталась удержать что-то неуловимое — свою тревогу, страх, желание остановить этот разговор, пока не стало слишком поздно.       Отец, напротив, снова вспыхнул, как вспыхивают спички — резко, яростно, необратимо. Его глаза метали молнии, губы искривились в злобной гримасе.       — Ну и проваливай! — его голос разорвал пространство, словно гром среди ясного неба. — Неблагодарная!       И прежде чем я успела осознать, что происходит, он сжал кулаки и толкнул меня.       Я не удержалась на месте и с силой врезалась спиной в холодную, металлическую поверхность холодильника. Глухой звук удара смешался с маминым испуганным вскриком. Боль пронзила спину, но сильнее жгла не она — а обида.       Отец даже не задержался, чтобы посмотреть на меня. Его шаги гулко разнеслись по квартире, и в следующую секунду дверь сотряслась от его яростного хлопка.       Тишина накрыла кухню, поглотив все звуки, кроме моего тяжёлого дыхания.       Мама прижала руку ко рту, её глаза блестели от слез, которые она отчаянно пыталась сдержать.       Я медленно осела на пол, прислонившись к холодильнику, чувствуя, как внутри всё сжимается. Хотелось зарыдать, закричать, выбросить из себя всю эту боль, но я не позволила себе этого.       Пусть и дрожащими руками, но я сжала кулаки и глубоко вздохнула.       Это конец. Но это и начало.       Впервые за долгое время я чувствовала себя свободной.       Готовой идти дальше. Без сожалений.

***

      Войдя в комнату, я замерла у окна, обхватив себя руками. На улице бушевала непогода, точно отражая мой разбитый, растерзанный душевный мир. Ветер свистел за стеклом, гнал тяжелые, нависшие тучи в одну точку, сгущая их в грозовое небо. Вдалеке сверкнула молния, осветив мрачный горизонт, и спустя короткое мгновение прокатился глухой, тяжелый раскат грома.       Я провела рукой по пояснице — боль все еще пульсировала в спине тупыми, ноющими волнами. Вполне возможно, что завтра там останется синяк.       С губ сорвался тяжелый, дрожащий вдох. Я нащупала телефон и, не раздумывая, набрала Колю. Вся надежда была на то, что он уже не спит.       Гудки тянулись мучительно долго, пока, наконец, не раздался хриплый, ещё сонный голос:       — Алло…       — Я тебя разбудила? — мой голос сорвался на сиплый шепот.       На другом конце послышалось шуршание, будто Коля резко сел в кровати.       — Что случилось? — в его тоне мгновенно появилась тревога.       Я сжала телефон крепче, чувствуя, как горячие слёзы подступают к глазам.       — Он… он толкнул меня, — выдавила я наконец, и голос тут же предательски задрожал. — Я… врезалась спиной в холодильник. Больно…       Горло сдавило судорогой, и я больше не могла сдерживать слезы. Они побежали по щекам горячими дорожками, капая на футболку.       На другом конце провода повисла глухая тишина, но всего на секунду.       — Я сейчас приду, — прошипел Коля, и в его голосе слышалась такая ледяная ярость, что мне стало страшно не за себя, а за него.       — Нет! — выпалила я, в панике сжимая телефон двумя руками. — Не надо, Коля!       — Почему? — его тон сменился на осторожный, но по-прежнему настороженный.       Я тяжело сглотнула.       — Мама вчера видела тебя с Борисом… — медленно начала я, чувствуя, как внутри все сжимается от предстоящих слов. — Отец услышал наш разговор. Он взъелся… Сказал, что не желает тебя видеть в этом доме.       На том конце повисла пауза. Я слышала, как Коля тяжело дышит, как он пытается переварить услышанное.       — Не ожидал, что Валерий Сергеевич гомофоб… — наконец, глухо произнес он, и в его голосе была тихая, усталая боль. — После стольких лет… Он ведь с детства меня знает.       Я сжала губы, пытаясь взять себя в руки, но голос все равно предательски сорвался:       — А я… никогда не думала, что он может поднять на меня руку…       Мои колени подогнулись, и я медленно сползла вниз, уткнувшись лбом в холодное стекло.       Снаружи гремела гроза, дождь уже начал барабанить по подоконнику.       Но внутри меня бушевал ураган посильнее.       — Он из-за этого тебя толкнул? — голос Коли был натянутым, как струна, и мне даже не нужно было видеть его лица, чтобы представить, насколько сильно он сейчас сжимает кулаки.       Я провела ладонью по лицу, вытирая слёзы, и покачала головой, будто он мог это увидеть.       — Нет, — горько усмехнулась я. — Это лишь заставило его заговорить со мной снова. Но когда он высказался о тебе… Я сказала, что нашла отдельное жилье и сегодня же уеду.       На том конце провода повисла напряженная тишина.       — Он был в бешенстве, — продолжила я с горечью. — Представляешь, начал давить на то, что он не разрешал мне съезжать.       Я фыркнула, но в этом звуке не было ни капли веселья. Только усталость и опустошенность.       — Катя, — после долгой паузы Коля заговорил вновь, но теперь его голос звучал твёрдо, безоговорочно. — Собирай вещи и приходи ко мне. Дождемся Бориса и уедем.       Я сжала пальцы на телефоне, чувствуя, как внутри поднимается благодарность, смешанная с новой волной слез. Но в этот раз они были не от боли.       — Хорошо, — выдохнула я, глотая ком в горле.       Некоторое время мы просто молчали. Только тяжелое дыхание на другом конце линии говорило о том, что Коля все еще здесь, рядом, пусть и не физически.       — Ты маме говорил, что, возможно, будешь жить в другом месте? — наконец спросила я, желая хоть ненадолго отвлечься от собственного кошмара.       — Не "возможно", а точно, — твердо ответил он. В его голосе не было ни малейшего колебания. — Я тебя не брошу.       Я сжала губы, снова почувствовав, как тепло разливается внутри от его поддержки.       — Маме сказал, — добавил Коля чуть тише. — Она, если честно, обрадовалась. Её слова: «Я рада, что ты наконец повзрослел и увидел, куда тебе двигаться».       Я невольно улыбнулась, хоть и сквозь слезы.       — Она мудрая женщина.       — Она просто устала, — вздохнул он. — Но сейчас не о ней. Давай, собирай вещи. Скоро увидимся.       — Скоро увидимся, — прошептала я, прежде чем звонок оборвался.       Я закрыла глаза и глубоко вдохнула.       Скоро все будет иначе.       Нужно принять душ и смыть с себя напряжение. Горячая вода успокоит боль в спине.       Я зашла в ванную и медленно закрыла за собой дверь, прислонившись к ней спиной. На секунду замерла, закрыла глаза и глубоко вдохнула, словно собираясь с духом перед погружением в долгожданное очищение. Затем потянулась к полочке, взяла защитную шапочку и аккуратно убрала под нее волосы. Сегодня мне не хотелось возиться с сушкой, и я просто хотела, чтобы вода смыла с меня весь груз пережитого скандала.       Забравшись в ванную, я протянула руку к крану и медленно открыла воду. Сначала из лейки потекли холодные капли, пробежавшие мурашками по коже, но вскоре их сменила приятная, обволакивающая теплота.       Я шагнула под поток и вздохнула, когда горячая вода коснулась моих плеч. Она стекала вниз тонкими струйками, пробираясь по шее, ключицам, рукам и спине, оставляя за собой тепло и ощущение, будто напряжение постепенно растворяется.       Закрыв глаза, я подставила лицо под теплые капли, позволяя им нежно касаться кожи, смывая остатки слез и тревоги. Они стекали вниз вместе с пеленой стресса, с грузом слов, что до сих пор эхом звучали в голове.       Я взяла гель для душа, выдавила немного на ладонь и растерла по телу, погружаясь в аромат легкой свежести. Пена ложилась мягким покрывалом, а мои руки, скользя по плечам и спине, словно помогали смыть всё, что хотелось оставить позади.       Горячая вода стекала по спине, мягко массируя мышцы, расслабляя каждый зажатый участок, пока боль и напряжение постепенно не начали отступать.       Я ещё немного постояла под потоком, прислушиваясь к шуму капель, чувствуя, как с каждой секундой мое дыхание становится ровнее, мысли — спокойнее, а внутри зарождается тихая уверенность в том, что я справлюсь.       Наконец, я вздохнула, потянулась к крану и перекрыла воду. Тишина накрыла меня, будто мягкое одеяло. Я осторожно сняла шапочку, проведя пальцами по волосам, затем укуталась в пушистое полотенце и, взглянув на своё отражение в зеркале, увидела девушку, которая готова двигаться дальше.       Быстро вытерлась и оделась.       Когда я вышла из ванной и направилась в свою комнату, с кухни донесся тихий, сдавленный всхлип. Я замерла, сердце сжалось от догадки.       Мама.       Я медленно шагнула в сторону кухни, словно боялась спугнуть этот момент. Она сидела за столом, сгорбившись, прикрывая лицо ладонями. Плечи подрагивали, вырываясь в короткие судорожные всхлипы.       — Мамочка… — прошептала я, и в следующий миг уже была рядом, опустившись перед ней на колени.       Я обхватила её руки и нежно поцеловала дрожащие пальцы.       — Мамочка, пожалуйста, не плачь, — тихо попросила я, стараясь сдержать собственные слёзы.       Она убрала ладони от лица, посмотрела на меня глазами, полными боли и раскаяния, и тут же провела рукой по моим волосам, как делала это, когда я была маленькой.       — Катенька… Доченька моя… — её голос дрожал. — Мне так жаль.       Я крепче сжала её ладони.       — Мам, не надо…       — Я так боялась перечить ему, — продолжала она, игнорируя меня. — Так боялась скандалов, что закрывала глаза на то, как он отравлял тебе жизнь. Прости меня, если сможешь…       Я сжалась, стараясь сдержать вновь подступающие слезы.       — Мамочка… — прошептала я, — я никогда не держала на тебя зла. Тебе не стоит себя винить.       Она всхлипнула, прижала меня к себе и погладила по голове.       — Ты плакала? — обеспокоенно спросила она, вдруг отстраняясь и внимательно всматриваясь в мое лицо. — У тебя глаза красные…       Я едва заметно кивнула, не зная, что сказать.       Мама вдруг нахмурилась и аккуратно дотронулась до моей спины.       — Спина болит?       Я опустила голову и одними губами пробормотала:       — Болит… Но после горячего душа легче. — добавила я.       Она судорожно вдохнула, а ее пальцы сжались на моём плече.       — Боже мой… — прошептала она, а в глазах её вдруг мелькнуло что-то похожее на гнев. — Он перешел все границы…       Я снова прижалась к ней, чувствуя, как её тепло окутывает меня защитным коконом.       И в этот момент я поняла: как бы ни было тяжело, мама всегда будет моей семьёй.