Я умерла, чтобы проснуться...

      Лето всегда было нашим временем. Мы с Катей могли часами пропадать на улице, бегать босиком по нагретому солнцем асфальту, залезать на деревья, кататься на велосипедах и строить свои маленькие миры, в которые никого не пускали.       Я не помню себя без неё. Катя была моей тенью, а я — её. Нас так и называли — сиамские близнецы. Мы все делали вместе: вместе ходили в садик, вместе учились в школе, вместе защищались от дворовых задир, вместе убегали от наказаний. Никто нам был не нужен.       Я до сих пор помню тот день, когда нам было по десять. Мы услышали, как кто-то говорил, что ворованные абрикосы вкуснее, и решили проверить это на себе. Был жаркий день, солнце палило так, что асфальт начинал пахнуть пылью, а рубашки липли к спинам. Мы пробрались в чей-то двор, где на деревьях висели самые сочные, самые спелые абрикосы, какие я только видел.       Катя стояла на шухере, шепотом подгоняя меня:       — Быстрее, быстрее, пока никто не вышел!       Я залез на дерево и стал срывать фрукты, кидая их ей. Мы давили их прямо в ладонях, липкий сок стекал по пальцам, и мы хихикали, засовывая в рот мякоть. Это был самый вкусный абрикос в моей жизни. Мы тогда впервые ощутили настоящий азарт. Детский адреналин, как мы потом шутили.       И в тот момент, сидя под деревом, вытирая руки о траву и жуя сладкую мякоть, мы дали друг другу клятву:       — Друзья навеки!       Мы стукнулись запястьями, будто закрепляя сделку, и тогда мне даже в голову не пришло, что когда-то всё изменится.       Но изменилось.       Я много раз пытался понять — в какой момент всё пошло по-другому? Когда я вдруг начал видеть в Кате не просто друга, а девушку? Когда понял, что её улыбка для меня значит больше, чем должна?       Я помню этот момент.       Мне только исполнилось 17, ей было 16.       Было жаркое лето. И мы сбежали ночью на дискотеку.       Это был глупый подростковый порыв — как и раньше, как в тот день с абрикосами. Только тогда был азарт детства, а сейчас — что-то другое, что-то непонятное. Хотелось свободы, ощущения, что мы уже взрослые.       Катя тогда надела короткие джинсовые шорты и простую белую майку. Валерий Сергеевич высек бы обоих, если б увидел это. Волосы собрала в высокий хвост. Она всегда была красивой для меня, но я никогда раньше не думал об этом. А той ночью... той ночью я заметил.       Мы пробирались через кусты, шепотом переговариваясь и смеясь. Дискотека уже гремела где-то впереди, разноцветные огни мелькали сквозь деревья. Я смотрел на Катю и чувствовал что-то странное. Что-то, что не должно было быть.       Я отмахнулся от этих мыслей, когда мы наконец вышли к дискотеке. Народ веселился, кто-то пил пиво из пластиковых стаканов, кто-то уже вовсю танцевал. Мы переглянулись и заулыбались.       — Ну что, окунемся в подростковую жизнь? — Катя усмехнулась и дернула меня за руку.       Я кивнул, пытаясь скрыть то, что меня тревожило.       Сначала мы просто смотрели по сторонам, стараясь понять, как себя вести. А потом Катя увидела какую-то девушку с коктейлем в руке и решительно потянула меня к барной стойке.       — Нам нужно попробовать алкоголь. Все так делают!       Я удивился, но пошел за ней. Мне как раз на день рождения подарили деньги. Можно себе позволить немного расслабиться.       — Два коктейля, пожалуйста, — уверенно сказала она, опираясь на стойку.       Бармен хмыкнул, но налил нам что-то сладкое и явно не слишком крепкое. Мы выпили, рассмеялись, почувствовали, как в нас закипает лёгкое головокружительное чувство свободы.       А потом началась музыка.       Катя схватила меня за руку и потащила на танцпол.       И вот тогда это случилось.       Я стоял среди толпы, а она... она просто танцевала. Танцевала так, словно в мире не существовало ничего, кроме музыки. Её движения были плавными, раскованными, совершенно естественными. Она смеялась, закусывала губу, встряхивала волосами. И в этот момент ее не портили ни брекеты, ни круглые очки.       Я смотрел на неё и не мог оторваться. Моё сердце вдруг заколотилось быстрее. Какого чёрта? Это же Катя! Катя, с которой мы воровали абрикосы, с которой делили мороженое, с которой всегда были просто друзьями.       Но мне вдруг так сильно захотелось прикоснуться к ней. И я это сделал. Просто протянул руку и взял её ладонь в свою.       Катя открыла глаза, посмотрела на меня... и улыбнулась.       И в этот момент всё изменилось.       Потом я помню, как меня кто-то окатил чем-то липким и мерзким. Пиво или коктейль — уже неважно. Я помню только раздражение и отвращение, когда побрел в туалет, чтобы умыться.       Я не думал, что задержусь надолго. Может, пару минут. Но когда я вернулся, моё сердце пропустило удар.       Возле Кати стояли трое парней. Я сразу понял, что они старше нас — широкие плечи, самоуверенные ухмылки, движения, в которых сквозило презрение. Один держал в руке пластиковый стакан, передавая его Кате, а она, улыбаясь, делала глоток.       Я не сразу сообразил, в чём дело, но стоило мне подойти ближе, как я понял — что-то не так.       Катю ощутимо шатало. Глаза чуть затуманенные, слишком расслабленные движения. Она выглядела так, словно её голова стала тяжёлой, словно мир вокруг неё плыл.       Я мгновенно протрезвел. Сердце глухо застучало в груди.       Они уводили её.       Чёрт.       Всё во мне сжалось от ледяного страха. Ещё пять минут — и было бы поздно. Катю бы увели, и чёрт его знает, что бы с ней сделали.       Я не мог этого позволить.       Но что делать? Их трое. Меня одного они просто откинут в сторону.       Я лихорадочно огляделся, пытаясь найти выход. Любой выход. И тут увидел знакомое лицо в толпе — парня из соседнего двора, с которым мы иногда пересекались.       Я кинулся к нему, схватил за руку:       — Помоги, пожалуйста.       Он сразу увидел Катю. Ему не нужно было объяснять, что происходит. Он понял.       — Хватай её и беги, — коротко сказал он, и я не стал спрашивать, что он собирается делать.       Он шагнул вперёд, отвлекая внимание парней, и я тут же бросился к Кате.       — Катя, пошли, — тихо сказал я, обхватывая её за плечи.       Она посмотрела на меня мутным взглядом, но не сопротивлялась. Может, где-то в глубине сознания понимала, что что-то не так.       Я почувствовал, как её тело обмякло в моих руках, и тогда я не стал ждать ни секунды больше.       Я схватил её и побежал.       Я не останавливался, пока не выбежал за пределы села, на бабушкино поле. Только там, среди высоких трав и сладковатого запаха свежего сена, я позволил себе перевести дух.       Катю я нес практически на себе. Она не сопротивлялась, но и идти самостоятельно уже не могла. Я опустил её в стог сена и сам тут же рухнул рядом, ощущая, как бешено колотится сердце.       — Вот и потанцевали, — хрипло пробормотал я, уставившись в ночное небо.       Катя засмеялась — звонко, искренне, будто всё это было просто смешным приключением, а не чуть ли не катастрофой.       Я повернул голову, чтобы посмотреть на неё, и встретился с ее блестящими глазами.       — Ещё скажи, что тебе не понравилось, — игриво протянула она, проводя пальцами по траве.       Я нахмурился. Что-то было не так.       Её движения казались хаотичными, будто она не до конца контролировала свое тело. Дыхание сбивчивое, губы приоткрыты. Она была возбуждена, но не так, как бывает от веселья. Я видел, что внутри неё бушует что-то, с чем она не справляется.       Чем её напоили?       Я стиснул зубы.       — Ты понимаешь, что те парни собирались с тобой сделать? — спросил я, чувствуя, как внутри разливается гнев, запоздалый страх и что-то ещё, более тёмное, от одной только мысли о возможном исходе.       — Предполагаю, что ничего хорошего, — фыркнула Катя, но в её голосе не было страха, только странная лёгкость.       Я хотел что-то сказать, но тут ее передернуло.       Катя обхватила себя руками, и я заметил, как по её коже пробежала дрожь.       — Я как-то странно себя чувствую, — пробормотала она, моргая, словно пытаясь избавиться от пелены перед глазами. — Было жарко, а теперь холодно.       Она подняла на меня взгляд, и в её глазах вдруг отразилась детская доверчивость.       — Обними меня, Коленька, — протянула она руки ко мне.       Я замер. Так она называла меня только в детстве.       Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.       Катя была слишком близко. Я чувствовал её дыхание на своей коже, видел, как лунный свет освещает ее лицо, делая его еще нежнее. Её волосы пахли чем-то сладким, может, шампунем или духами, но в тот момент я не мог думать об этом.       Я уже собирался притянуть её ближе, но вдруг она посмотрела прямо в мои глаза. Наши взгляды сцепились, и в воздухе что-то изменилось.       Стало… напряженно.       Я видел, как ее зрачки расширились.       — У тебя красивые глаза, — прошептала Катя, проводя пальцами по моей щеке.       Я вздрогнул.       Каждое её слово, каждое прикосновение отзывалось во мне жаром.       — Идеальный шоколадный оттенок с золотистыми искорками, — хихикнула она.       Я должен был что-то сказать, должен был отстраниться, но не мог.       Я просто смотрел на неё. И понимал, что всё изменилось.       Катя продолжала говорить, её голос звучал мягко, почти завораживающе.       — Такая нежная кожа, — прошептала она, продолжая гладить мое лицо. Её глаза блестели в лунном свете, а губы чуть приоткрылись. — Как я раньше не замечала, какой ты потрясающий, Коленька?       Меня пронзило электрическим разрядом.       От её слов по спине пробежали мурашки, но не от удовольствия — от страха.       Я не знал, что буду делать, если она пойдет дальше.       Если её хмельные, затуманенные мысли подтолкнут ее к чему-то, что утром она будет ненавидеть.       Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.       — Катя, тебя опоили, — попытался донести до неё смысл происходящего, мягко перехватывая её руки, все еще лежавшие на моем лице.       Она всхлипнула.       — Ты считаешь, что мои мысли навеяны? — в её голосе послышалась обида, а в глазах отразилась боль. — Ты совсем меня не любишь?       От этих слов внутри меня что-то сжалось.       Я никогда не слышал от неё подобного.       Катя, моя Катя, которую я знал всю жизнь, сейчас смотрела на меня так, словно я мог одним словом разрушить её или сделать счастливой.       Я не мог этого вынести.       — Шшш… Люблю, милая, люблю. Только не плачь, — пробормотал я, нежно сжимая её ладони в своих.       Катя подняла на меня взгляд.       — Докажи, — вдруг прошептала она. — Поцелуй меня.       Эти два слова сбили меня с ног сильнее, чем если бы мне врезали по лицу.       Я застыл.       Грудь сдавило, сердце застучало так громко, что, казалось, его слышно в ночной тишине. Горячий ком подкатил к горлу, и я почувствовал, как пылают мои щеки.       Поцеловать её?       Я глубоко вдохнул, борясь с бурей внутри себя, и посмотрел ей прямо в глаза.       Как же тяжело было сказать «нет».       Но если я позволю себе этот шаг, что будет утром?       Она возненавидит меня? Себя?       Катя смотрела на меня с обжигающей смесью обиды и непонимания.       — Я настолько страшная, что тебе противно меня поцеловать? — её голос задрожал, а по щекам потекли слёзы.       Мое сердце болезненно сжалось.       — Что ты? Ты очень красивая, Катя, — испуганно выдохнул я, внутренне проклиная себя за то, что заставил ее плакать.       — Тогда почему ты сомневаешься? — вдруг вспыхнула она, глаза её загорелись яростью.       Прежде чем я успел что-то сказать, она с силой ударила меня кулачками по груди. Не больно, но до жути отчаянно.       А потом…       Я даже не понял, как это произошло.       Катя резко перекинула ногу через мои бедра и оседлала меня, нависая надо мной.       Я замер.       — Ка... — хотел было что-то сказать, но она не дала мне шанса.       Её горячие губы впились в мои.       Это был взрыв.       Всё во мне обрушилось в одно мгновение.       Терпение. Самоконтроль. Запретные мысли, которые я закапывал глубоко в себя с начала этого безумного вечера.       Она целовала меня жадно, нетерпеливо, неумело, но от этого только сильнее выводила из себя. Она смоктала, покусывала мои губы, проводила по ним языком, а я…       Я терял голову. Её тело прижималось ко мне, мягкое, теплое, податливое.       Когда наши языки соприкоснулись, по позвоночнику прошел резкий удар наслаждения. Меня пронзило от макушки до пят.       Я сжал кулаки, вцепившись в сено, лишь бы не схватить её за бёдра и не прижать крепче.       Катя застонала в поцелуй и, будто в поисках большего контакта, потерлась своей круглой попкой о мой напрягшийся член.       Я задохнулся. Сердце грохнуло в груди так сильно, что, казалось, разорвет меня изнутри. Я сейчас умру.       Нет, хуже. Я позволю этому случиться, а завтра она очнется, вспомнит всё и возненавидит меня.       Нет. Я не должен.       Катя была пьяна. Ей что-то подлили. Её чувства спутаны. Её желания сейчас не её собственные.       Я должен ее оттолкнуть.       Я сжал её плечи, заставляя отстраниться.       — Катя, нет, — хрипло выдохнул я, не узнавая своего голоса.       Она открыла глаза. Пьяные, разгоряченные, полные желания.       Мне стало страшно. Не за неё. За себя.       За то, что я сейчас сорвусь.       Но я не мог. Я не имел права.       Я стиснул зубы, зажмурился, но не смог остановить низкий, рваный стон, когда Катя снова провела своим горячим, податливым телом по моему напряженному члену.       Я выгнулся навстречу, инстинктивно, отчаянно, полностью потеряв контроль над собой.       Мои руки сами собой скользнули к ее бедрам, сжали их крепче, будто пытаясь удержать её, остановить.       Но Катя воспользовалась этим иначе. Её губы прильнули к моей шее, тёплые, влажные, жадные.       Я захрипел, когда она втянула кожу в рот, чуть прикусила, а потом слизнула этот едва намеченный укус. Внутри всё сжалось в тугой, горячий ком. Я чувствовал себя взведенной пружиной, готовой разорваться в любую секунду.       — К-катя… — выдавил я, но это прозвучало больше как мольба.       Она не слушала. Её тело продолжало двигаться.       Она терлась, терлась и терлась, чувственно, медленно, выводя меня из ума каждым этим круговым движением.       Я не мог больше думать. Я мог только чувствовать.       Чувствовать её — горячую, возбужденную, трепещущую в моих руках.       Чувствовать её стон — сладкий, хриплый, пробирающий до глубины души.       Чувствовать, как её дрожь становится сильнее, как дыхание сбивается, как её движения становятся резче.       Я направлял ее, крепко сжимая ее ягодицы, притягивая ее ближе, позволяя ей полностью контролировать ритм.       Она застонала мне в губы, снова накрывая их поцелуем — пьяным, страстным, ненасытным.       А затем ее тело напряглось.       Она вздрогнула, выгнулась дугой, судорожно вцепившись мне в плечи. Ее стон был долгим, пронзительным, каким-то по-детски хрупким и трепетным.       Я почувствовал, как ее накрыла волна наслаждения. Ее сладкие судороги, ее сжатые на моей коже пальцы, ее горячее дыхание, сбившееся, дрожащее…       Это стало последней каплей.       Я рухнул в бездну вместе с ней. Внутри что-то взорвалось, разлетелось на тысячи искр.       Я сжал её в своих руках, прижимая крепче, чувствуя, как мир растворяется в этом ощущении — сильном, захватывающем, до боли сладком.       И это… Это ни в коем случае нельзя было сравнить с тем, что я чувствовал когда-либо прежде. Ни с чем.       Я задыхался. Не только от физического удовольствия. А от осознания.       Катя. Катя. Моя Катя.       Господи, что мы только что сделали?       После накрывшего меня острого, обжигающего наслаждения Катя вдруг затихла.       Её тело, ещё мгновение назад дрожавшее в моих руках, внезапно обмякло, а дыхание стало ровным и глубоким.       Я с трудом сфокусировал взгляд на её лице.       Спит. Прямо вот так, после всего, что только что произошло.       Меня пронзил страх, смешанный с ужасом и растерянностью.       Что мы наделали?..       Я осторожно провёл пальцами по её щеке, отводя прядь волос, прилипшую к вспотевшему лбу. Она была тёплой, такой родной, такой беззащитной сейчас.       Блять.       Как мне теперь смотреть ей в глаза? Мои руки сжались в кулаки.       Я ничтожество. Я должен был остановить ее. Должен был защитить её, а не позволить всему этому случиться.       Катя меня возненавидит. Стоит ей вспомнить хоть что-то — и я потеряю ее навсегда.       Эта мысль больно резанула меня по сердцу. Я стиснул зубы, стараясь не застонать от этой новой, уже душевной боли.       Небо над полем уже начинало светлеть.       Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Пора уносить ее домой. Думать об этом кошмаре я буду уже потом, когда хотя бы немного приду в себя.       А ещё…       Тех ублюдков, что ее опоили, убить мало. Я поклялся, что найду их и заставлю ответить.       Подхватив Катю на руки, я прижал её к груди, стараясь двигаться осторожно, чтобы не разбудить. Она что-то сонно пробормотала, уткнулась носом мне в шею и крепче прижалась.       Я сжал челюсти, борясь с охватившей меня волной нежности и боли одновременно.       Тихо, стараясь не потревожить соседских собак, я проскользнул во двор и также бесшумно вошёл в дом.       Катина комната встретила меня уютным полумраком.       Я опустил её на кровать, снял обувь и бережно накрыл одеялом, чтобы не замёрзла. Она даже не шелохнулась.       Я задержал взгляд на её лице. Такой спокойной и умиротворенной она не выглядела уже давно.       Я с трудом оторвался от неё и вышел, прикрыв дверь. Только когда оказался в ванной, наконец позволил себе выдохнуть. Посмотрел в зеркало — передо мной стоял человек, которого я едва узнавал. В глазах — буря. В голове — хаос.       Я быстро стянул с себя одежду, включил холодную воду и смыл с себя следы своего преступления.       Преступления.       Господи.       Я тряхнул головой, выключил воду и, вернувшись к себе в комнату, быстро юркнул под одеяло, молясь, чтобы утро никогда не наступало.       Но утро всё равно наступило. Слишком быстро. Я даже не заметил, как провалился в тревожный, рваный сон.       И вот теперь стою перед дверью своей комнаты, боясь сделать шаг наружу.       А если она что-то вспомнила? А если посмотрит на меня по-другому? Если в её глазах будет отвращение?       Я провёл рукой по лицу, делая глубокий вдох, и всё-таки вышел.       Катя уже сидела на кухне, болтая ложкой в чашке с чаем. Как только она меня увидела, её лицо озарила теплая, беззаботная улыбка.       — Доброе утро, Коля, — приветливо сказала она, откидывая волосы за плечо.       Я застыл.       Никакой злости. Никаких укоров. Только лёгкая сонливость и привычное тепло в голосе.       Она не помнит.       Чувство облегчения хлынуло так резко, что у меня даже закружилась голова. Но вместе с ним пришло и что-то другое. Что-то тяжелое, липкое, тёмное.       Вина.       — А что вчера было? — продолжила Катя самым невинным голосом. — Я не помню, как мы попали домой.       Она слегка поморщилась, потянулась, выгибая спину, и сладко зевнула.       Чёрт.       Я сжал кулаки.       Она даже не подозревает, насколько это соблазнительно выглядит.       Мои пальцы невольно вспомнили, как её кожа чувствовалась под ними ночью. Как ее тело двигалось…       Блять!       Я тяжело сглотнул, прогоняя эти мысли. Я должен соврать. Должен закрыть этот эпизод раз и навсегда.       — Тебя после пары коктейлей потянуло в сон, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В итоге ты уснула на улице на лавочке, и я принес тебя домой.       Катя нахмурилась.       — Странно. Я не помню… — пробормотала она, потирая виски. — Ох… Голова трещит. И все тело ломит.       Она ничего не помнит. Абсолютно. Я должен радоваться, верно? Но почему внутри всё сжимается в тугой узел?       Я быстро налил ей воды, достал таблетку и поставил перед ней.       — Выпей, — коротко бросил я.       — Спасибо, — улыбнулась она, принимая пилюлю.       А я просто стоял и смотрел, как она делает глоток, как сморщивается от горького привкуса. Так же, как всегда. Как будто ничего не изменилось.       Но я-то знаю, что изменилось.       Я потом почти каждую ночь видел это во сне.       И почти каждое утро просыпался в мокрых трусах, проклиная себя.       Потом был выпускной класс. Последний звонок. Получение аттестатов, золотых медалей и грамот.       Все также вместе.       Только я уже смотрю на нее по-другому.       Горько. Больно. Печально.       Катя смеётся, радуется, строит планы, а я…       Я ловлю себя на том, что вглядываюсь в каждое её движение, запоминаю каждую черту её лица.       Как она прикусывает губу, когда сосредоточена. Как улыбается, когда видит что-то красивое. Как щурится от солнца и поправляет волосы.       Я знаю её лучше, чем кого-либо в этом мире. Но она совсем не видит, как я порой на нее смотрю.       Как мои пальцы сжимаются в кулак, когда она говорит о понравившемся парне. Как я сдерживаю дыхание, когда она касается меня случайно. Как мне хочется сказать, что я её люблю.       Но я молчу.       Мы поступили в МГУ на экономический факультет. Всё так, как мечтали. Всё так, как должно было быть.       Я должен быть счастлив. Но счастья нет. Потому что её сердце не принадлежало мне.       Третий курс.       Катя сияла. Она всегда была жизнерадостной, но с появлением Дениса в её жизни светилась как-то по-особенному.       Я помню, как всё начиналось.       Сначала она просто помогала ему в учёбе. Мы часто оставались в библиотеке допоздна, и он тоже стал задерживаться. Поначалу я даже не придавал этому значения, пока не заметил, как он смотрит на неё.       Этот взгляд был мне слишком знаком.       Но Денис был другим. Красивым. Высоким. Уверенным. Он умел красиво ухаживать - дарил ей цветы, записки с милыми словами, конфеты, которые она обожала.       Катя смеялась, рассказывала мне обо всём этом с горящими глазами.       А я улыбался. Как друг. Как всегда.       Но внутри… Внутри всё горело.       Я пытался отвлечься, погружался в учебу, торговал на бирже, изучал криптовалюту. Начал зарабатывать свои первые деньги.       Деньги. Они приносили мне удовлетворение. Но не радость. Зато Катя радовалась за нас обоих.       — Ты у меня гений, Коленька! — говорила она, бросаясь мне на шею.       Я крепко её обнимал, зарываясь носом в её волосы.       Она обнимала меня. Но как друга. Только как друга.       Я помню тот день, который уничтожил ее.       Вечер. Дождь. Я только вернулся домой, когда в дверь раздался оглушительный стук. Я сразу понял, что это Катя.       Когда открыл, она буквально ввалилась в квартиру, вся мокрая, дрожащая, с заплаканными глазами.       — Катя?! — я тут же схватил её за плечи, заглядывая в ее побледневшее лицо. — Что случилось?!       Она не ответила. Только уткнулась в мою грудь и зарыдала.       Я обнял её, крепко, так, как делал это сотни раз. Но сейчас было иначе.       Я чувствовал, как она дрожит. Как ее пальцы судорожно сжимают мою футболку. Как она тихо, сдавленно всхлипывает.       Боль внутри меня нарастала с каждой секундой.       Кто её обидел? Кто посмел довести её до такого состояния?       — Катя, милая, пожалуйста, скажи мне, что случилось? — прошептал я, поглаживая её по спине.       Она немного успокоилась, всхлипнула и подняла на меня покрасневшие глаза.       — Денис… — её губы задрожали. — Они играли в карты… На желания…       Я напрягся. Каждая клетка моего тела кричала, что мне не понравится то, что я сейчас услышу.       — Он проиграл, — она судорожно втянула воздух. — И ему загадали переспать со “страшилой” Пушкаревой.       Она произнесла это шёпотом, но мне хватило. Меня будто ударило током.       Я замер. На мгновение перестал дышать. А потом… Потом во мне что-то взорвалось.       Ненависть. Ледяная, обжигающая ненависть.       Я не мог поверить.       Этот ублюдок. Этот мерзкий ублюдок.       Она доверяла ему. Она смотрела на него с восхищением. А он просто… играл.       Катя снова заплакала, и я прижал её к себе крепче.       Я ненавидел его. Но сильнее всего я ненавидел себя.       Я не разглядел. Не защитил.       Опять.       Снова чувствую себя ничтожеством.       Катя уснула, всё ещё прижимаясь ко мне.       Я слышал её тихое, сбившееся дыхание, чувствовал, как её хрупкие пальцы вцепились в мою футболку. Ей нужен был покой, защита. А я… я снова не смог её уберечь.       Меня душило это осознание.       Осторожно, чтобы не разбудить, я разжал её пальцы, переложил на подушку, аккуратно снял мокрую одежду и укрыл одеялом. Несколько секунд просто смотрел на неё.       Такую уязвимую. Такую родную. Такую любимую.       Тёплыми пальцами провёл по её щеке, убрал прядь волос, нежно коснулся губ.       — Прости меня, солнышко. Я снова не смог тебя защитить.       Голос предательски дрогнул.       Я заставил себя отстраниться, шагнуть назад. А потом вышел из комнаты.       На кухне набрал номер её родителей, солгал, что мы занимались, и Катя уснула, чтобы они не волновались. Это уже даже не ложь — привычка.       Никаких эмоций. Только холодная, ледяная злость, сжигающая изнутри.       Я переоделся в чёрное, натянул капюшон. Перчатки — чтобы не оставлять следов.       Я знал, где живёт этот ублюдок. Знал, что он сейчас где-то пьет с дружками, расписывая, какой он герой. Знал, что если сейчас его не остановить, завтра он поступит так с кем-то ещё. Но главное — я знал, что за каждую слезу Кати он заплатит.       Я уничтожу его.       Я шел быстро, не разбирая дороги. Внутри клокотала ярость, смешанная с холодным расчётом.       По пути заметил свежесрубленное дерево. Подошёл, выбрал дубину потолще — такую, чтобы не сломалась, когда буду ломать ему кости. Сжал её в руках, чувствуя приятную тяжесть.       Стал в тени у переулка, откуда открывался хороший обзор на улицу. Ждал.       Я сразу его узнал, как только он появился.       Денис. Он беззаботно смеялся, рассказывая кому-то по телефону свою грязную историю.       — …она подо мной так извивалась… — смеялся он.       — Говорил же вам, пацаны, что сделаю! Сорвал невинный цветочек!       Сука.       Горло сжалось, в висках забилось бешеное пульсирующее «убью». Мои пальцы крепче сжали рукоять дубины.       Я дождался, пока он свернул в темный переулок.       — Эй! — окликнул я его.       Он обернулся, недовольно скривившись.       — Я перезвоню, — бросил он в трубку и нажал отбой. — Чего тебе?       Он ещё не видел, что у меня в руках. Но когда увидел, замер. Глаза расширились от страха.       Правильно, сука, бойся.       — Ч-что ты хочешь? — его голос предательски дрогнул. Он даже шагнул назад. — Я тебе всё отдам! Только не бей!       Я улыбнулся. Хищно. И шагнул вперёд.       Первый удар — в челюсть. Глухой хруст. Денис захрипел, пошатнулся, рухнул на колени. Теперь он не закричит.       Красная пелена застелила мне глаза.       Я больше не видел его лицо — только кровавое месиво, в которое его превращали мои удары. Больше не красавчик. Где-то вдалеке слышался влажный хруст ломающихся костей. Удары сыпались один за другим.       За каждую ее слезу. За каждый её вздох в моих объятиях. За дрожащие губы и покрасневшие глаза.       Я бил, пока он не перестал шевелиться.       Тяжело дыша, остановился. Руки дрожали, сердце бешено колотилось в груди.       Проверил дыхание. Живой. Хорошо. Его смерть не входила в мои планы.       Выдохнув, я быстро вытащил из его кармана мобильник, кошелек, снял часы. Всё должно выглядеть как ограбление.       На обратном пути увидел открытый люк канализации. Заглянул вниз — тёмная вода текла в неизвестность. Бросил туда окровавленную дубину. Следом — его вещи. Вода все смоет.       Остановился у телефонной будки. Набрал скорую.       — Алло, тут парень избит. Лежит без сознания. Адрес… — назвался анонимом и повесил трубку.       Всё. Дальше не моя забота.       Я вернулся домой. Снял одежду, сложил в мусорный пакет, тут же вынес.       Зашёл в душ, включил горячую воду. Кровь смылась, но внутри осталось что-то неизгладимое.       Я смотрел на себя в зеркало. Лицо было моё. Но в глазах… Холодный, чужой блеск. На губах жесткая усмешка.       Сегодня я чуть не стал убийцей. Но сумел остановиться. Ради неё.       Только вот… Смогу ли я стать прежним после этого?       А Катя? Сможет ли она улыбаться как прежде?       Я отвернулся от своего отражения. Тот, кто смотрел на меня из зеркала, был мне незнаком. Я не хотел больше видеть этот взгляд.       Потушив свет в ванной, на ощупь добрался до комнаты.       Катя спала. Но даже во сне она дрожала, будто её преследовали кошмары. Мелкие, почти незаметные вздрагивания пробегали по её телу.       Я осторожно скользнул под одеяло, притянул её к себе. Тонкие пальцы инстинктивно вцепились в мой бок, а потом холодные ладони проскользнули мне под футболку.       Я вздрогнул от контраста — её ледяные пальцы жгли кожу, но я не отстранился. Она так доверчиво вжалась в меня, словно только я мог защитить её от её собственных кошмаров.       — Коленька… — выдохнула она во сне.       От этого тихого, дрожащего звука что-то сжалось у меня внутри.       — Я здесь, любимая, я с тобой, — прошептал я, утыкаясь носом в её макушку.       Её волосы пахли шампунем и чем-то тёплым, родным. Я наугад нашёл её лоб и коснулся губами, долго, осторожно.       Катя вздохнула, её тело расслабилось, а на губах появилась слабая, почти незаметная улыбка. Она больше не дрожала. Значит, не всё потеряно.       Я научу её снова смеяться. Я сделаю так, чтобы никто и никогда больше не причинил ей боли.       Вскоре я тоже уснул. И моя совесть молчала.       День, когда Катя узнала о Денисе, был странным.       Я наблюдал за ней, пытаясь разгадать, что она чувствует. Но её лицо оставалось непроницаемым. Только в глазах застыл ледяной блеск и едва уловимое удовлетворение. А потом я услышал её тихий, почти неслышный шепот:       — Карма та ещё сука…       Больше она ничего не сказала. Я не спрашивал.       А потом дни потекли, один за другим, как капли дождя, скользящие по стеклу.       Я пытался вытянуть её из этой тени, что поселилась внутри. Пытался заставить ее улыбаться. Иногда мне даже казалось, что у меня получается. Но стоило мне отвернуться, как она исчезала. Могла уйти на несколько часов, не отвечая на звонки.       Я знал, что она просто бродит по городу. Смотрит в одну точку, думает о чём-то своём. Но мне было больно. Я не мог это остановить.       Так закончился третий курс и настало лето.       Я долго уговаривал её отца отпустить её со мной. Обещал, что присмотрю, что ничего плохого не случится. И в итоге он согласился.       Мы уехали на море. Болгария встретила нас жарким солнцем, солёным воздухом и криками чаек. И я помню тот момент, когда Катя впервые увидела большую воду.       Как её глаза вспыхнули. Как на губах появилась теплая, настоящая улыбка.       И тогда я понял — это было правильное решение.       Мы гуляли по теплому песку, ловили волну, брызгались, смеялись, как дети. Мы встречали рассветы. Провожали закаты.       Катя снова смеялась. Я был счастлив.       Четвёртый курс пролетел, как один миг.       Практика, диплом, бессонные ночи над проектами. Мы помогали друг другу, как могли, и, наверное, только это и вытягивало меня из усталости.       А потом наступил этот день. Защита. Получение дипломов. Выпускной.       Мы стали дипломированными специалистами.       Я должен был радоваться. Я ведь всегда знал, что у нас с Катей блестящее будущее. Но я не думал, что оно будет не рядом друг с другом.       Когда пришло распределение на стажировку, я понял, что быть лучшим — не всегда хорошо.       Катю отправляют в Германию. В один из крупнейших банков. На два года.       Когда она об этом узнала, её лицо озарилось восторгом. Она не раздумывала. Просто взяла и согласилась.       А я… Я будто не мог вдохнуть. Как я без неё протяну два года?       Но я ничего не сказал. Просто улыбнулся и сказал, что это отличная возможность.       А потом был день отъезда.       Аэропорт. Катя в старомодном синем платье со стареньким чемоданом в руках.       Я пытался улыбаться, пытался держаться, но внутри всё сжималось от боли.       — Буду скучать, — сказал я, наверное, раз в сотый.       Катя засмеялась. Лёгкий, беззаботный смех.       — Ты даже не заметишь, как пролетят эти два года, — сказала она и чмокнула меня в щёку.       А потом развернулась и пошла на посадку. И даже ни разу не обернулась.       Я стоял, как вкопанный, смотрел ей вслед, пока она не исчезла в толпе. А потом медленно развернулся и пошёл к выходу. Ощущение было, словно внутри меня вырвали что-то важное.       Моя маленькая смерть.       И теперь мне предстояло научиться жить без неё.       Я пытался забыться. Пытался выбросить из головы больные мысли, которые день за днём разъедали меня изнутри. Но они не уходили.       Каждое утро, открывая глаза, я первым делом чувствовал эту пустоту, зияющую внутри, словно огромную дыру, которая с каждым днём становилась всё больше.       Каждый вечер, возвращаясь домой, я видел вокруг себя вещи, которые напоминали о ней: чашка с её любимым рисунком, книга, которую она оставила на моем столе, плед, под которым мы когда-то сидели вместе, болтая обо всём и ни о чём.       Я начал курить, надеясь, что сигаретный дым поможет мне справиться с этим гнетущим чувством.       Делая затяжку за затяжкой, я наблюдал, как серые клубы дыма растворяются в воздухе, и мне хотелось верить, что вместе с ними улетучится и моя боль, но она не уходила.       Тогда я стал искать другие способы забыться.       По вечерам я отправлялся в бары, где пил до тех пор, пока алкоголь не превращал мои мысли в бессвязную мешанину, пока окружающие звуки не сливались в сплошной гул, а реальность не становилась мягкой и расплывчатой, словно в тумане.       Однажды я забрёл в стриптиз-клуб, даже не помню, зачем. Видимо, надеялся окончательно утопить себя в этом хаосе, добить ту часть себя, которая еще пыталась цепляться за остатки разума.       Я пил быстро и много, не чувствуя вкуса алкоголя, пока голова не закружилась, а ноги не начали подкашиваться.       В какой-то момент меня вывернуло прямо на одну из танцовщиц, которая стояла передо мной совершенно голая, двигаясь в такт музыке. Её пронзительный визг прорезал гулкий шум клуба, заставив меня зажмуриться от боли в висках.       Я даже не успел ничего сообразить, как кто-то схватил меня за шиворот и буквально вышвырнул за дверь.       — Чтоб я тебя тут больше не видел, урод! — крикнули мне вслед, а я лишь тупо усмехнулся, пошатываясь на пустой улице.       В тот же вечер, шатаясь по городу, я наткнулся на шумную компанию в одном из тёмных переулков. Четыре парня и две девушки стояли в кругу, громко смеясь и передавая друг другу бутылку.       Я не помню, что именно стало причиной конфликта. Кажется, одна из девиц случайно толкнула меня плечом, а я, не задумываясь, бросил ей что-то грубое, назвав коровой.       Она тут же закатила истерику, а её парни, не долго думая, решили, что пришло время преподать мне “урок хорошего тона”.       Первого я отправил в нокаут прямым ударом в челюсть, второго — ударил ногой в пах, а потом коленом по лицу, чувствуя, как под кожей поддаётся хрупкая перегородка его носа.       Но дальше всё пошло не по моему сценарию. Я был пьян, у меня уже не оставалось сил, а противников ещё было двое.       Они сбили меня с ног, и дальше последовало только одно — яростная, бесконтрольная, бессмысленная бойня. Я ощущал удары, осознавал, как с каждым новым толчком мое тело превращается в один сплошной источник боли, но страх так и не пришёл.       Кто-то со всей силы врезал мне в бок, и я услышал, как что-то хрустнуло внутри. Потом по лицу — от резкого удара в глазах вспыхнули яркие всполохи, а по губам потекла горячая кровь. Меня прижали к стене, снова ударили, и в какой-то момент я почувствовал, как один из парней что-то достает из кармана.       Нож.       Я уже приготовился к худшему, но внезапно кто-то из девушек пронзительно закричал:       — Шухер! Мусора!       Всё произошло в считанные секунды — компания бросилась наутек, прихватив с собой своих отключившихся товарищей, а я сполз по стене и осел на холодный асфальт.       Две недели я пролежал в больнице, пока врачи приводили меня в относительный порядок.       У меня были сломаны несколько ребер, нос, на теле не осталось ни одного живого места — сплошные синяки и ссадины.       Но странно было не это.       Я не чувствовал ни страха, ни сожаления. Я думал лишь о том, что испытал в тот момент, когда драка только началась.       Огромный выброс адреналина, будто в венах закипела чистая энергия. Головокружительный азарт, который затмевал всё остальное.       Я не боялся. Я почти не ощущал боли. Я чувствовал только одно — я снова был жив.       Настоящий. Цельный.       После того случая в подворотне, когда я чуть не нарвался на нож, а потом две недели приходил в себя в больнице, мне стало окончательно ясно — я не такой, каким был раньше.       Что-то во мне сломалось. Или, наоборот, что-то наконец-то собралось в единую картину.       Я больше не мог сидеть на месте, утопая в пустоте и тоске. Мне нужно было движение, мне нужно было дело, в котором можно сжечь все эти чувства, чтобы не сойти с ума.       Так в моей жизни появился спорт.       Сначала я просто бегал. Ранним утром, когда улицы были еще пусты, когда город только просыпался, я надевал кроссовки и выходил из дома.       Бег был спасением.       В первые недели я задыхался уже на втором километре, проклинал себя за слабость, ощущая, как ноют неподготовленные мышцы.       Но я продолжал.       Каждое утро, не давая себе поблажек, гнал себя дальше и дальше, пока не доходил до состояния, когда ноги словно наливались свинцом, а перед глазами плыл багровый туман.       Но вместе с этим туманом исчезали и мысли. На время тренировки я забывал о том, что Катя далеко, о том, что мне её не хватает, о том, что я остался один.       Когда бег стал частью моей жизни, я начал скупать спортивный инвентарь. Сначала гантели. Потом штангу. Разные тренажёры для отдельных групп мышц. Вскоре в моей комнате появился турник для подтягиваний, а последней покупкой стала боксёрская груша, которую я подвесил к потолку.       Мама наблюдала за этим молча. Она смотрела на меня, на мои постоянные тренировки, на то, как я возвращаюсь домой насквозь мокрый от пота, с застывшим на лице мрачным выражением.       Она понимала. Она всегда знала, как я отношусь к Кате. Но не говорила ничего, только иногда качала головой, вздыхала и оставляла меня в покое.       Я гнал себя беспощадно.       Полгода.       Шесть месяцев изнуряющих тренировок, после которых я едва мог поднять руки, а в глазах стояла кровавая пелена.       Я делал это, потому что не мог иначе.       Я бил по груше до тех пор, пока не переставал чувствовать костяшки пальцев.       Я заставлял себя бежать дальше, даже когда в груди обжигало от нехватки кислорода.       Я работал на износ, потому что это был единственный способ не сойти с ума от тоски.       А потом однажды я посмотрел в зеркало и не узнал себя.       Я видел широкие плечи и крепкую, сильную спину. Я видел четко очерченные бицепсы, идеально проработанные мышцы груди и пресс с восемью кубиками. Я видел подтянутые ноги, крепкие, выносливые. Я видел себя.       Да, я не был похож на Шварцнеггера, да мне и не нужно было этого. Я стремился не к объёму, а к силе, выносливости, контролю над собственным телом.       Но больше всего я надеялся, что однажды Катя увидит меня по-другому. Что она посмотрит на меня и поймёт, что я больше не тот парень, которого она знала с детства. Что я стал сильнее. Что теперь я способен защитить её. Что теперь я не допущу, чтобы кто-то снова причинил ей боль.       Во время тренировок мне становилось легче. В эти моменты мысли о Кате не терзали меня так сильно, как обычно, и это было самым важным.       Мы иногда созванивались, но эти разговоры были короткими, обрывистыми. Они только разжигали тоску, а не утоляли её.       Я не мог приехать к ней, она не могла приехать ко мне — контракт, работа, обязательства. Единственный выходной у неё был в воскресенье, и даже тогда она едва успевала передохнуть.       Я скучал по ней невыносимо.       По её улыбке, по ее глазам, по её теплу.       По тому, как она прижималась ко мне, когда ей было холодно.       По ее голосу, который так легко мог сделать мой день лучше.       По этому простому, привычному “Коленька”, от которого у меня сжималось сердце.       Время тянулось мучительно медленно.       Последние несколько месяцев я практически жил в тренировках.       Бокс стал для меня не просто увлечением, а необходимостью. Я не только отрабатывал удары, следил за стойкой, доводил движения до автоматизма, но и углубился в теорию.       Изучал анатомию человека, особое внимание уделяя болевым точкам.       Где можно ударить, чтобы выбить дыхание? Куда лучше целиться, если хочешь моментально обездвижить противника? Как сломать человека без лишних усилий?       Я читал, смотрел, пробовал, но понимал — чего-то не хватает. Тренировки на груше — это одно. Но мне нужен был настоящий бой.       Настоящий противник. Живой, сильный, непредсказуемый.       Я до дрожи в руках жаждал испытать себя в реальном бою. Но искать драку на улице было неразумно. Мне не нужен был случайный пьяный ублюдок, который, проиграв, потащит из-за пазухи нож.       Я искал что-то другое. Чистую, честную, адреналиновую битву.       Так я оказался в одном из спортивных баров. Место было знакомое — я бывал здесь раньше, хотя и нечасто.       В этот раз я не пил. Я просто стоял у стойки, наблюдая.       За тем, как люди двигались. За тем, как в углу разговаривали двое мужчин, жестами изображая боксерские комбинации. За тем, как бармен — здоровый, крепкий мужик лет сорока с седыми висками — разливал напитки, бросая на меня любопытные взгляды.       Я решился. Медленно подошёл к стойке и, дождавшись, когда бармен освободится, негромко спросил:       — Привет, Артур. Ты не знаешь место, где можно хорошо размять кулаки без риска быть убитым?       Артур на секунду замер, оценивающе оглядел меня, потом хмыкнул и налил мне в стакан джин.       — Ну привет, раз не шутишь, — он поставил передо мной выпивку и оперся локтями о стойку. — Ищешь острых ощущений? Любишь адреналин?       Я чуть сжал пальцы на стакане, чувствуя, как внутри загорается нетерпение.       — Да. Очень. Долго готовился, чтобы тело стало выносливее.       Артур кивнул, но тут же нахмурился.       — Ты ведь не из копов?       Я усмехнулся.       — Нет. Просто хочу почувствовать выброс чистого адреналина. Но быть убитым в уличной драке не желаю. Меня и так с полгода назад чуть не прирезали в подворотне. Как раз копы и спасли.       Бармен внимательно посмотрел мне в глаза. Я не отвел взгляд. Внутри всё сжалось в тугой узел ожидания. Скажет он что-то или просто проигнорирует?       Но потом он вдруг ухмыльнулся, будто вспоминая что-то забавное.       — О, так это, наверное, был Денчик со своей шайкой придурков, — протянул он с лёгкой усмешкой, небрежно протирая стакан. — Помню, хвастался однажды, как они накостыляли одному парню.       Я почувствовал, как в груди что-то напряглось, но сохранял невозмутимое выражение лица.       — Только вот, — продолжил бармен, отставляя стакан на полку, — у одного явно был сломан нос, у второго — челюсть, а сам Денчик со своим дружком после той ночи долго ходили с оглядкой, будто чего-то боялись. Я так понял, это ты их так напугал, а они тебя в ответ чуть не порешили?       В уголках губ заиграла злая усмешка.       — Возможно. Я их имён не спрашивал, — спокойно ответил я и сделал глоток джина.       — Мне тогда реально сильно повезло. Но я долго готовился, чтоб такое не повторялось.       Артур внимательно посмотрел на меня, будто изучая, оценивая.       — Часто они здесь появляются? — спросил я будничным тоном, словно речь шла о знакомых, которых я случайно хотел бы встретить.       Бармен усмехнулся и покачал головой.       — Здесь не очень, но бывают в одном месте, которое, возможно, тебя заинтересует. Если, конечно, тебе хочется снова почесать кулаки об чью-то рожу.       Я вскинул бровь, но промолчал, ожидая продолжения.       — Это подпольный клуб, в него можно попасть только по приглашению, — Артур понизил голос и чуть подался вперед, будто открывая мне секрет. — Я хочу тебя пригласить.       Я медленно кивнул, ощущая, как внутри зарождается азарт.       — Я Николай, — представился я коротко, вспомнив, что не назвался. — Что за клуб?       — "Феникс". Бои без правил.       В воздухе повисла пауза.       — Но ты не подумай, — продолжил Артур, внимательно глядя на мою реакцию. — Кодекс чести у них есть. Там ещё никто не умирал.       Бои без правил. Подпольный клуб. Чистый выброс адреналина.       Я чувствовал, как внутри разгорается теплая волна возбуждения. Впервые за долгое время что-то вызвало у меня неподдельный интерес.       Я медленно провел пальцем по краю стакана, размышляя.       — Интересно… — протянул я задумчиво, позволяя себе чуть насладиться этим чувством предвкушения.       А затем твердо сказал:       — Это то, что мне нужно.       Артур кивнул, явно довольный моим ответом.       — Тогда посиди, выпей. Я через два часа сдам смену, и пойдём на место. Здесь недалеко.       Я усмехнулся, чувствуя, как по венам разливается приятное волнение.       — Спасибо, Артур.       Взяв бокал, я неспешно направился к столику в углу, подальше от любопытных глаз.       Теперь оставалось только ждать.