Я умерла, чтобы проснуться...

      Через два часа мы с Артуром уже шли по тёмному переулку. Ночной воздух был густым, пропитанным чем-то влажным и немного затхлым — запах асфальта после недавнего дождя смешивался с дымом сигарет из окон проезжающих мимо машин. Я не спрашивал, куда он меня ведёт. Догадывался. И меня это устраивало.       Вскоре мы подошли к заброшенному складу с обшарпанными стенами, испещренными старыми граффити. Артур, не теряя времени, подошёл к металлической двери и трижды постучал, затем сделал паузу, еще два удара, и снова три. Кодовый стук?       — Запоминай, — тихо пробормотал он мне, не оборачиваясь.       Спустя секунду в двери открылось небольшое зарешеченное окошко. Из темноты на нас взглянули недоверчивые глаза.       — Пароль, — бросили с той стороны хриплым голосом.       — Адское пламя, — спокойно ответил Артур.       Окошко захлопнулось, и послышался лязг открываемых замков. Дверь чуть скрипнула, открываясь ровно настолько, чтобы в проеме показался массивный, заросший густой бородой мужчина. Он был здоров, как грёбаный медведь. Весь массивный, плечистый, а руки — как стальные балки.       — Кто с тобой, Арти? — хмыкнул он, смерив меня оценивающим взглядом.       Этот взгляд мне не понравился. Он смотрел не на человека, а на товар.       Скорее всего, так оно и было. Здесь явно ставят деньги на бои, и он, как опытный мясник, прикидывал, сколько во мне прочности и выдержу ли я хотя бы один раунд.       — Это Ник, мой новый знакомый, — ухмыльнулся Артур, бросив на меня косой взгляд. — Ему не терпится почесать кулаки об чью-то рожу.       — Это можно устроить, — ухмыльнулся бородач, обнажив зубы. Половина из них была золотыми.       Я сдержанно кивнул, не давая эмоциям вырваться наружу, и аккуратно протиснулся мимо него в длинный, узкий коридор, освещенный тусклым желтым светом ламп. Артур следовал за мной, а дверь за нами захлопнулась с тяжелым глухим звуком.       — Анонимность сохранить можно? — уточнил я, пока мы шли дальше.       — Как пожелаешь, — лениво отозвался бородач, не оборачиваясь. — Придумай себе имя, но номер телефона нужен, чтобы наши программисты могли присылать тебе новые пароли. Они меняются каждую неделю. Как только в системе видно, что ты прочитал сообщение, оно в течение десяти секунд удаляется из всех источников.       Я кивнул. Это был разумный способ защиты, и он мне нравился.       — А если покажешь себя хорошим бойцом, сможешь заработать приличные деньги, — добавил он, хищно ухмыльнувшись. — Здесь делают ставки на каждый бой.       Я медленно выдохнул. Азарт начинал закипать во мне, заставляя сердце биться быстрее.       Чёрт, мне нравилось, куда это всё идёт.       — Деньги мне не особо важны, хоть и приятный бонус. Важен адреналин, — спокойно ответил я, глядя прямо в глаза бородачу.       — Любитель острых ощущений? — хмыкнул он, чуть сузив глаза. — Я, кстати, Сеня.       Я чуть не поперхнулся, услышав это имя. Громадный, похожий на медведя мужик, вся его брутальная внешность совершенно не вязались с таким простым, даже домашним именем. Сеня. Чёрт, да у меня соседского кота так звали!       Но я быстро взял себя в руки и промолчал, лишь слегка кивнув.       А Сеня, как ни в чём не бывало, завел меня в небольшой кабинет, где за столом сидела молоденькая девушка. У неё были тёмные, блестящие волосы, собранные в небрежный хвост, и острые, внимательные глаза, которые тут же скосились на меня, едва я вошел, но быстро вернулись к монитору.       — Алиночка, здравствуй, девочка, — неожиданно мягким тоном произнёс Сеня, резко преобразившись в какого-то заботливого старшего брата. — Внеси, пожалуйста, нового клубаря.       Девушка скептически вскинула бровь и, не отрываясь от монитора, отмахнулась:       — Сеня, клуб не резиновый. Сколько можно тащить всех подряд?       Потом перевела взгляд на меня, лениво осматривая с ног до головы, и чуть склонила голову набок.       — Хм. Боец или зритель? — уточнила она, глядя мне прямо в глаза.       — Боец, — коротко ответил я, выдерживая ее взгляд.       Она на секунду задержала на мне взгляд, будто пытаясь понять, не шучу ли я, а затем медленно протянула:       — Интересно…       Я внутренне усмехнулся. Ну да, в своей мешковатой одежде я выглядел скорее как какой-то заурядный студент, случайно забредший не в тот район. Ни мышцы, ни подготовка не бросались в глаза.       — А худи снять можешь? — вдруг спросила Алина, её глаза сверкнули озорным огоньком. — Если, конечно, не стесняешься.       Я без слов расстегнул молнию и снял толстовку, оставаясь в простой чёрной майке. Мои мышцы под тёплым светом ламп резко прорисовались: широкие плечи, крепкая грудь, руки с четко очерченными бицепсами, напряженный пресс. Я медленно сжал и разжал кулаки, чувствуя, как кожа натягивается на крепких предплечьях.       В комнате на мгновение повисла тишина.       — О, теперь понимаю… — девушка усмехнулась, чуть приподняв уголки губ. В ее взгляде появился откровенный интерес.       — А ты неплох, пацан, — хмыкнул Сеня, теперь рассматривая меня уже не как товар, а как вполне годного бойца.       Я заметил боковым зрением, что даже Артур приподнял брови — видимо, он тоже не ожидал, что под этой мешковатой одеждой скрывается тело, закаленное долгими месяцами тренировок.       Я внутренне ухмыльнулся. Кажется, я их впечатлил.       — Боец, — повторила Алина, стуча по клавиатуре и заполняя мою анкету. — Имя?       Я усмехнулся. Почему бы не добавить немного юмора в этот странный вечер?       — Ник Зорро, — выдал я с самым серьёзным лицом.       На секунду в комнате повисла тишина, а потом раздался коллективный хохот. Сеня громогласно заржал, запрокинув голову, а Алина едва ли не прыснула прямо на монитор. Даже Артур, который всё это время стоял чуть в стороне, покачал головой и ухмыльнулся.       — А ты юморист, пацан. Мне это нравится! — Сеня дружески хлопнул меня по плечу, но, учитывая его размеры и силу, это едва не отправило меня в стену.       Я слегка качнулся, но удержался на ногах и лишь ухмыльнулся.       — Напиши номер телефона, — Алина протянула мне листок и ручку, давая понять, что анонимность в клубе — дело серьёзное. Девушка всё ещё улыбалась, поглядывая на меня с новым интересом.       Я быстро вывел цифры, без раздумий вернул бумагу, и она ловко вбила данные в систему.       — Каким видом боевых искусств владеешь? — продолжила она, не отрываясь от монитора.       — Бокс, — пожал я плечами. — Амбициозный самоучка.       — Так и запишем, — хмыкнула Алина, пальцы быстро забарабанили по клавишам.       — Раньше участвовал в боях?       Я задумался на секунду, но потом решил, что не стоит приукрашивать.       — Уличная драка считается? Или когда я отмудохал палкой одного ублюдка, что обидел мою подругу?       На этот раз тишина затянулась дольше.       Я видел, как взгляды в комнате изменились. Если раньше меня рассматривали скорее с любопытством, то теперь это был откровенный анализ — изучающий, пристальный, будто они пытались понять, кто я на самом деле.       Но я решил их добить.       — И это я ещё тогда не занимался ничем и не имел сильного тела, — спокойно добавил я, как будто говорил о чём-то незначительном.       Сеня прищурился, и я заметил, как его ухмылка стала шире.       — А ты не так прост, парень, — пробормотал он, явно впечатленный.       А потом протянул руку.       — Сработаемся.       Я даже не раздумывая сжал его ладонь. Его рукопожатие было сильным, жестким, но я не дрогнул, посмотрел прямо в его глаза и ответил тем же.       Артур, который всё это время молча наблюдал за происходящим, выглядел так, будто он только что стал свидетелем чего-то невероятного.       — Тебя заводит кровь и боль оппонента? — Алина приподняла бровь, изучающе глядя на меня.       Я встретил ее взгляд спокойно, не моргая.       — Нет, — ответил твердо. — Тогда у меня не было выбора. В одном случае я защищался, в другом — мстил за честь подруги. Меня будоражит не насилие как таковое, а сам процесс боя. Когда адреналин плещется в крови, словно жидкий огонь, когда каждая клетка тела напряжена, когда каждое движение выверено до миллиметра.       Алина не ответила, но в её глазах промелькнуло нечто вроде понимания.       — Хорошо. Думаю, с анкетированием закончили, — вмешался Сеня. — Пошли, познакомлю тебя с рингом. Там уже должны подтянуться первые зрители и бойцы. Для начала просто понаблюдай. Когда будешь готов, маякни мне. Даже если не сегодня.       Я кивнул.       — Это мне подходит.       На моём лице появилась едва заметная улыбка. Я чувствовал, как во мне поднимается возбуждение, ожидание, словно перед скачком в ледяную воду.       Мы вышли из кабинета, и с каждым шагом звуки вокруг становились всё громче. Сначала приглушённые, они быстро переросли в жуткие крики, улюлюканье, азартный рёв толпы, гулкий ритм музыки, который отдавался в груди. Где-то впереди раздавались тяжёлые удары, а затем одобрительный гул зрителей.       Само место для боев без правил находилось в подвале, скрытом от посторонних глаз. Это было идеальное убежище: звуки не проникали наружу, свет не выдавал происходящее внутри. Атмосфера клубилась, как густой дым: здесь витали пот, кровь и ожидание схватки.       Я чувствовал, как внутри закипает азарт.       Первые два дня я действительно только наблюдал. Стоял в тени, молча всматриваясь в движения бойцов, запоминая их манеру, слабые и сильные стороны. Мне не хотелось сломя голову бросаться в драку, не зная, кто и на что способен. Да, адреналин бурлил в крови даже от простого зрелища, но он был не такой сильный, как тот, что разгоняется по венам в самом бою. Я терпел. Я ждал.       Бойцы здесь были самые разные. Огромные, как Сеня, массивные глыбы мяса, которые рассчитывали на силу и вес. Были такие, как я — жилистые, тренированные, с хорошей реакцией. Некоторые выглядели худосочными, но их скорость и ловкость компенсировали отсутствие массы. Даже женщины выходили на ринг, и некоторые из них дрались так жёстко, что я невольно уважительно качал головой.       Я запоминал каждого. Их стойку, манеру движения, технику ударов, дыхание. Как они реагируют на удары, как ведут себя под давлением. Это было словно разгадывать головоломку, только здесь ошибка могла стоить сломанной кости.       На третий день я решил, что пора. Купил себе маску — чёрную, закрывающую верхнюю часть лица, с узкими прорезями для глаз. Она добавляла антуража и соответствовала выбранному псевдониму. Мне нравилась идея оставаться анонимным, пока я не докажу, чего стою. И конечно, заменил очки на контанктные линзы.       Когда я увидел Сеню, то сразу сказал:       — Я готов. Сегодня выхожу на ринг.       Мужик довольно фыркнул, скрестив руки на груди.       — Отлично, пацан. А то я уже начал думать, что ты зассал.       Я промолчал. Только слегка усмехнулся, демонстративно криво подняв уголки губ. Я уже замечал раньше, что эта улыбка почему-то тревожит людей. Может, дело в моих глазах? Что-то в них видел даже Сеня — я это понял по тому, как он вздрогнул на секунду, прежде чем снова обрел самоуверенность.       — Понял, понял, не кипятись, — хмыкнул он, быстро взяв себя в руки.       Я кивнул, чуть сжал пальцы в кулаки.       Сегодня я наконец почувствую, каково это — выйти в ринг.       И вот он — мой первый бой.       Я стоял в центре ринга, чувствуя под ногами холодный бетон, впитывающий кровь предыдущих боев. Противник был напротив. Громадина. Два метра ростом, мышцы, как у боевого быка. В два раза больше меня, тяжелее минимум на килограмм пятьдесят. Толпа гудела, обсуждая, что меня сейчас размажут по полу.       Я только усмехнулся под маской. Пусть думают. Пусть ждут лёгкой победы для этого здоровяка.       Судья дал сигнал, и мы начали кружить друг вокруг друга.       Он сразу попытался атаковать. Прямой удар, хук, попытка схватить меня — но всё мимо. Я двигался быстрее. Ловчее. Танцевал перед ним, заставляя злиться. Он дышал тяжелее, становился всё агрессивнее. Это было мне на руку.       Я не спешил. Дал ему устать, дал ему разозлиться ещё больше. Я видел, как он начинает ошибаться, как замедляются его движения, как с каждой секундой он теряет контроль.       А потом я сделал свой ход.       Резкий уклон, быстрый шаг вперёд, удар в точку — между грудиной и животом. Удар второй — в висок. Громадина пошатнулась. Удар третий — в челюсть. Я почувствовал, как под моими костяшками его зубы клацнули друг о друга. Он не успел даже понять, что произошло.       И вот он уже валится назад. Как срубленное дерево.       Глубокий нокаут.       Наступила гробовая тишина. Все просто офигели.       А потом — взрыв эмоций. Толпа вскакивает, орет, свистит, хлопает. Они не ожидали. Они не верили. А я стоял в центре ринга, слегка поднимая подбородок, позволяя себе момент триумфа.       Сеня ухмыльнулся, схватил мою руку и вскинул вверх.       — Победа за Ником Зорро! — прокричал он так, что гул голосов стал только громче.       А потом тихо добавил мне:       — Молодец, пацан. Тебя действительно стоит опасаться.       Я только кивнул.       В тот день я ушёл с кучей денег. Потому что все ставили против меня. Потому что никто не верил, что какой-то “новичок” сможет свалить такого гиганта. Они поплатились за свою самоуверенность.       А я только начинал.       Да, мне не всегда так везло.       Иногда противники моего телосложения оказывались куда более опытными, и мне приходилось выкарабкиваться из сложных ситуаций. Я пропускал удары, бывало, уходил с ринга с разбитой губой, распухшими костяшками, синяками по всему телу. Но что удивительно — я ни разу не проиграл.       Меня стали опасаться.       Некоторые, ослеплённые гордостью, требовали реванш. Но их так и уносили на носилках без сознания, а я просто стоял в центре ринга, ожидая объявления победителя.       Особенно приятно было встретить на ринге тех самых ублюдков, что тогда, в переулке, чуть не прирезали меня. Как только я вошёл в круг света, они сразу узнали меня. Узнали мой взгляд. Тот самый, что и в ту ночь заставил их дрожать.       Бой с ними был особенно сладким.       Ринг стал для меня местом, где я мог полностью забыть о прошлом, о чувствах, о переживаниях. Здесь не было места мечтам и эмоциям. Только холодная сосредоточенность. Только бой.       Но дома… дома никто не мешал мне думать.       Катя…       Прошёл почти год с её отъезда, когда она вдруг предложила пообщаться в Skype.       Я выпал в осадок. Как я сам не догадался?! Ведь давно слышал об этом приложении. Мы могли видеть друг друга всё это время!       Я с замиранием сердца ждал, пока загрузится звонок. И когда наконец-то увидел её…       Она изменилась. Нет, не внешне — она была всё такой же, но… что-то в ней стало другим. Взрослее? Спокойнее? Я не мог понять.       — Привет, Коленька. — Она улыбнулась. Та самая улыбка, которая мне снилась чуть ли не каждую ночь.       Я почувствовал, как сжимается горло.       — Привет. — губы сами расплылись в улыбке. Я вглядывался в её лицо, пытаясь запомнить каждую деталь.       — Всё в порядке? — Катя нахмурилась.       — Конечно. Просто… очень соскучился. — я попытался сдержать эмоции, но голос всё равно дрогнул. — Я тебя целый год не видел, Катя! Мы же раньше были как сиамские близнецы, помнишь?       Она фыркнула, прикрыв рот рукой.       — Мне тоже тебя не хватает… — чуть тише добавила она, и я увидел, как её взгляд на мгновение потеплел.       Я хотел сказать что-то еще, но просто смотрел на неё.       Год. Чёртов год.       И вот она снова здесь, передо мной. Пусть даже через экран.       Такая родная, домашняя, любимая…       Как же хочется к ней прикоснуться, обнять, зарыться носом в её волосы, вдохнуть этот знакомый с детства аромат… И никогда, никогда не отпускать.       Но я не мог. Я просто друг.       Следующий год пролетел стремительно. Торговля на бирже, выгодные сделки с криптовалютой, изнуряющие тренировки и выступления на ринге по два-три раза в неделю. Всё это помогало заглушить голос в голове, который напоминал, как мне её не хватает.       Но теперь… Теперь всё это не имело значения.       Она возвращается.       Я стоял в аэропорту, стараясь держать себя в руках. Рядом её родители — отец с привычной строгой сжатостью в лице, мать чуть волнуется, оглядывая зал прилёта.       И вот она.       Я увидел её сразу, как только она появилась наверху эскалатора.       Катя изменилась.       Строгий пучок, белая блузка, застегнутая под горло, чёрная юбка, почти в пол, твидовый пиджак. Все, что одобрил бы Валерий Сергеевич, но что делало ее еще более зажатой. В руках у нее современный чемодан вместо того старого, с которым она уезжала.       Но потом я увидел её глаза.       Когда она взглянула на отца — там мелькнула грусть. При виде матери — тепло. Но когда её взгляд наткнулся на меня… Я увидел в них неподдельную, живую радость.       Чёрт, как же это обнадёживает! Или я просто дурак, который цепляется за призрачную надежду?       Катя, как и положено, сначала обняла родителей. Быстро, сдержанно.       А потом повернулась ко мне. И всё остальное перестало существовать.       Я шагнул вперёд, и прежде чем она успела хоть что-то сказать, крепко обнял её, обхватил талию, приподнял… и закружил.       — Катька! — выдохнул я, почти смеясь от радости. — Я так скучал!       Катя звонко рассмеялась, крепко ухватившись за мои плечи, и даже не пыталась вырваться. Она просто смеялась, запрокинув голову назад, позволяя мне кружить её, обнимать… держать.       Пусть всего несколько секунд, но это были самые счастливые мгновения за последний год.       В машине Валерия Сергеевича мы устроились на заднем сиденье, и всю дорогу я шептался с Катей. Говорили обо всём и ни о чём одновременно — о полете, о ее впечатлениях от аэропорта, о том, как родители изменились за два года.       Я позволял себе незаметные слабости.       Вдыхал её запах — тот самый, который не выветрился из памяти за время разлуки.       Впитывал её тепло через рукав тонкой блузки.       А с губ не сходила немного глупая, но абсолютно счастливая улыбка.       Я замечал, как Елена Александровна бросает на меня странные взгляды. Чуть приподнятые брови, легкая усмешка на губах.       Она всё понимает.       Я давно знал, что она догадалась о моих чувствах к Кате.       Но сейчас мне было плевать.       Когда мы подъехали к их дому, я уже приготовился к неизбежному расставанию. Думал, проведу её до двери, поболтаю пару минут в прихожей — и всё. До завтра.       Но Катя неожиданно заявила:       — Пап, можна я сегодня переночую у Коли?       Валерий Сергеевич тут же нахмурился.       — Зачем?       — Мы не виделись два года, — Катя взяла его за руку и посмотрела своими щенячьими глазами, против которых трудно устоять. — Пожалуйста.       Он колебался, уже открывая рот для возражений, но тут в разговор вступила Елена Александровна.       — Дети давно не виделись, пусть пообщаются, — махнула рукой она, бросая на меня взгляд с легкой хитринкой.       Я молча, с благодарностью, кивнул ей.       — Занесите чемодан с вещами, я вам вкусняшек с собой соберу.       — О, мама, как я соскучилась за твоей стряпней, — мечтательно протянула Катя.       — Верю, верю, — улыбнулась она.       Валерий Сергеевич был молчалив и хмур, что на него не сильно похоже. Все-таки обиделся. Ведь его поставили чуть ли не перед фактом. Но он решил на этот раз промолчать.       Мы поднялись ко мне, нагруженные пакетами с едой. Катя довольно вдохнула воздух, словно возвращаясь в привычное, родное место.       — Здесь всё так же пахнет тобой, — заметила она с мягкой улыбкой.       Я только хмыкнул, не найдя, что ответить.       — Дашь мне свою футболку? — внезапно спросила она, потянувшись к воротнику своей блузки. — Я до ужаса хочу снять с себя эти тесные вещи. Такое чувство, что она вот-вот начнёт меня душить.       Я молча полез в шкаф, достал первую попавшуюся чистую футболку и протянул ей. Катя с благодарностью забрала её и скрылась в ванной.       Я тем временем занялся разбором пакетов, расставляя контейнеры с едой на кухне. В квартире снова запахло мамиными пирожками, домашним супом. Всё это было таким уютным и привычным, что я даже не сразу заметил, как снова открылась дверь ванной.       Катя вышла, и я на секунду застыл.       Моя футболка была ей велика, почти доходила до середины бедра, напоминая ночную рубашку. Волосы растрепались, спускаясь свободными волнами на плечи. Она выглядела… иначе. Не той строгой, взрослой Катей, которая спустилась сегодня по эскалатору в аэропорту, а той самой девчонкой, которую я знал с детства. Уставшей после школы, пришедшей ко мне в гости, чтобы просто быть рядом и вместе делать уроки.       — Спасибо, Коленька, — Катя улыбнулась и, не задумываясь, чмокнула меня в нос, будто мы только вчера виделись, а не два года назад.       Я моргнул, пытаясь поймать ускользающее чувство.       — Пошли кушать, — весело добавила она, направляясь на кухню.       А я всё стоял, пока не осознал, что тоже улыбаюсь.       Эта ночь для меня была особенной. Такой теплой, такой правильной.       Катя лежала в моих объятиях, уютно устроившись на кровати, и рассказывала о своей жизни в Германии. Я слушал, вдыхая её запах, ловя каждое слово, каждый оттенок её интонации. Закрывал глаза и просто дышал. Это был тот редкий момент, когда не нужно было ни о чём думать. Только слушать, только чувствовать.       Я осторожно водил рукой по её спине, чувствуя тонкую ткань своей футболки на её теле. Её дыхание было ровным, голос — мягким и немного уставшим, но в нём слышалась радость. Радость быть здесь, рядом.       Я не сразу понял, что Катя замолчала. Её взгляд был прикован ко мне, изучающий, задумчивый.       — Ты тихий, — наконец сказала она, чуть склонив голову набок. — Всё в порядке?       Я улыбнулся, встретившись с её глазами.       — Конечно. — Тихо, но уверенно.       На секунду мне показалось, что этого мало. Что ей нужно больше — больше уверенности, больше прикосновений.       Я осторожно заправил прядь волос за её ушко, пальцами нежно коснувшись теплой кожи. Она вздрогнула почти незаметно. Или мне показалось?       На ее щеках проступил легкий румянец.       Я подавил желание улыбнуться шире.       — Ты не устала? — мягко спросил я. — Может, поспишь? Я буду охранять твой сон, о прекрасная принцесса!       Катя фыркнула, но в глазах мелькнул тёплый огонёк.       — Как благородно, мой верный рыцарь!       Она подыграла мне. Как всегда. Как когда-то давно.       Я вздохнул, крепче прижимая её к себе.       Пусть этот момент длится как можно дольше.       Катя заснула быстро. Сначала её дыхание стало чуть глубже, ровнее, а потом я почувствовал, как она тихо вздохнула и ещё крепче прижалась ко мне, уткнувшись носом в мою шею.       Меня пробило током. Настоящим, физическим. От макушки до пяток, через позвоночник — волной мурашек, которые прокатились по коже и застыли огнём в груди.       Но это было ещё не всё.       В какой-то момент она начала что-то искать во сне — чуть заерзала, потерлась щекой о мою кожу, как котенок, а потом… её прохладные ладони скользнули под мою футболку. Инстинктивно. В поисках тепла.       И я пропал.       Я знал, что это не специально. Она так делала и раньше, когда нуждалась в утешении. Как тогда, в ту ночь, когда я обнимал её, чтобы согреть и успокоить, и она также во сне прятала руки у меня под одеждой.       Сейчас это была моя самая сладкая пытка. Ведь я просто друг.       Она лежала в моих объятиях, тёплая, родная, такая своя. Она прижималась ко мне, совершенно неосознанно даря мне больше, чем могла себе представить. Ее руки покоились на моём животе, легкие, почти невесомые, но от их прикосновения горела каждая клеточка кожи.       Я осторожно вдохнул, стараясь не разбудить её, и прижался губами к её макушке. Целовал, едва касаясь, просто чтобы почувствовать вкус её волос. Мечтая о большем.       Закрыл глаза.       Пытался не думать. Просто ощущать. Просто запомнить этот момент.       Пусть эта ночь длится вечно.       Я проснулся от ощущения взгляда. Сначала это было просто легкое беспокойство — знаешь, когда чувствуешь, что кто-то на тебя смотрит, даже не открывая глаз.       А потом я ощутил ещё кое-что. Что-то тёплое. Давящее. Прижимающееся к…       О, чёрт. Я замер. Лицо начало стремительно краснеть.       Медленно, осторожно, будто любое движение могло сделать ситуацию ещё хуже, я приоткрыл глаза. И встретился с её взглядом.       Катя смотрела на меня с неподдельным любопытством и… весельем?       В её глазах плясали смешинки. Как будто ей нравилось наблюдать за моим смущением. Как будто она прекрасно понимала, что происходит.       Я чувствовал, как лицо начинает гореть, а жар растекается вниз, к шее.       Это был позор.       Её нога, закинутая на моё бедро, давила прямо туда, куда не должна была. Я буквально чувствовал, как кровь приливает к щекам, и, будь проклята моя физиология, я ничего не мог с этим поделать.       Спокойно, Коля. Дыши. Контролируй себя. Это просто утренний рефлекс.       Но это ни черта не помогало.       — Доброе утро, — хрипло пробормотал я, стараясь не выдать, насколько мне сейчас не по себе.       Катя чуть приподняла брови, уголки её губ дрогнули.       — Тебе смешно?       Я пытался сохранить самообладание. Правда. Но тембр моего голоса выдал меня с головой.       Она вздрогнула. Я видел, как ее ресницы затрепетали, как дыхание сбилось на мгновение. И — будь это всё проклято! — её колено сдвинулось.       Я зажмурился, зубы стиснулись, дыхание оборвалось.       Просто не застонать. Просто не показать, что это приятно.       Но тело предательски сжалось, напряглось. Я резко выпустил воздух сквозь зубы и откинулся на подушку, стараясь не смотреть на неё.       Не видеть ее растрепанные волосы. Её припухшие губы после сна. Её голые коленки, выглядывающие из-под моей футболки.       Катя заметила, как я напрягся, и её улыбка померкла.       — Прости… — прошептала она виновато.       Чёрт.       Я открыл глаза и посмотрел на неё. Она выглядела такой растерянной, такой мягкой в этот момент, что мне захотелось сделать что-то идиотское.       Например, притянуть её ближе. Или поцеловать.       Но я просто друг.       Катя думала, что сделала мне случайно больно. Я видел, как в её глазах мелькнуло беспокойство, но как же она заблуждается. Она не понимает, насколько меня трогает её близость, насколько я в ней нуждаюсь.       Почему она не отодвигается? Почему просто не встает, чтобы разорвать этот странный момент, когда между нами нависло что-то, о чём мы оба молчим?       Я снова посмотрел на неё.       Её глаза, затененные солнечными лучами, сияли, будто два маленьких озера, отражающих свет. Губы блестели от влаги, и я заметил, как она их облизывала, это движение было столь неосознанным, что в сердце у меня что-то ёкнуло. Она была прекрасна — с легким румянцем на щеках и дыханием, немного учащенным, словно она сама не могла справиться с тем, что происходит между нами.       Её рука на моей груди сжималась в кулачок и разжималась, как будто она была не в состоянии контролировать себя. Каждое движение производило на меня сильное впечатление, заставляя сердце биться быстрее.       Что с ней?       Она как будто возбуждена…       Это просто не может быть правдой.       Я только надеялся, что она не заметит, как сильно колотится моё сердце.       — Ты… в порядке? — спросил я все тем же хриплым голосом, ощущая, как каждая буква дается мне с трудом.       Её глаза раскрылись шире, и я увидел в них смесь удивления и чего-то ещё. Она сама не понимала, что с ней происходит, и это было видно. А её тело вдруг начало мелко дрожать, отдавая сладкой вибрацией у меня в паху.       Проклятье, я сейчас сдохну!       Мне 24 года, и у меня ни разу не было женщины, но в эту минуту всё внутри меня взорвалось. Эта ситуация была вне моих сил! Я не знал, что делать — просто лежал и ловил каждый её вздох, каждое движение, которое вызывало внутри меня бурю эмоций. Я был безумно влюблён в неё, и эта ситуация была просто невыносимой. Я хотел быть ближе, желал, чтобы она осталась рядом навсегда.       Но в какой-то момент я осознал, что не могу больше оставаться в этом положении. Я аккуратно снял её ногу с себя, касаясь её голой коленки, и в этот миг осознал, что всё происходит не так, как мне хотелось бы. Я собрал все силы, скатился с кровати и, не оборачиваясь, бросился в ванную.       Почему это так сложно?       В ванной я закрыл за собой дверь и ощутил, как ком в горле мешает мне дышать. Я встал под холодный душ, надеясь, что вода остудит меня, но холод только усиливал мое внутреннее пламя. Я думал о том, как она лежала рядом, как её тёплое дыхание касалось моего лица, и как я мечтал поцеловать её.       Блять!       Мне впервые пришлось справляться руками с острым возбуждением в паху, которое не желало спадать даже от холодной воды. Я ненавидел себя за это. Каждый раз, когда я пытался отвлечься, перед глазами возникали её блестящие глаза, влажные губы, тонкие голени, которые я так хорошо запомнил, и тот сладкий запах, который не оставлял меня ни на мгновение.       Как она могла так на меня влиять?       Каждое воспоминание о её дыхании, о том, как она смотрела на меня, сжимало внутри, будто колючая проволока. Я чувствовал себя слабым, беззащитным. Рука двигалась, словно сама по себе, в то время как я пытался сосредоточиться на чём угодно, только не на ней. Но это было невозможно. Она была в моих мыслях, и я не мог с этим справиться.       Оргазм настиг меня с такой силой, что я еле удержался на ногах. Это было нечто большее, чем физическое облегчение — это был момент полного поражения. Я чувствовал, как стыд и ненависть к себе переполняют меня, как мне хочется кричать от осознания того, что я только что сделал.       Стыдно, стыдно, стыдно…       Я никогда себе не позволял думать о ней в таком ключе, как будто она была просто объектом желания. Я любил её, а не хотел бы, чтобы она стала частью какой-то низменной фантазии. И эта мысль только усиливала мое внутреннее противоречие. Я всегда уважал её, и теперь казалось, что я предал ее доверие.       Чем я тогда лучше того ублюдка, который лишил ее невинности на спор?       Мне было больно за мою слабость…       Я знал, что должен быть сильным. Я должен был быть тем, кто поддерживает её и защищает, а не тем, кто впадает в искушение, когда она рядом. И всё же, в моменте, когда я сражался с самим собой, осознание того, что я на самом деле чувствую, было одновременно освобождающим и разрушающим.       Я глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя, привести мысли в порядок. Нужно взять себя в руки. Собраться. Вернуться к ней. Катя, наверное, в полной растерянности после моего побега, а я поступил, как последний идиот, просто оставив её там одну, не сказав ни слова.       Я шагнул к двери, но тут же замер, осознав, что не взял чистого белья.       — Черт… — пробормотал я, закрывая глаза от осознания собственной тупости.       Теперь пришлось натягивать штаны прямо на голое тело. Прекрасно. Просто идеальное утро.       Когда я наконец вышел из ванной, Катя уже была полностью одета и суетилась на кухне, готовя завтрак. Она не посмотрела на меня — даже мельком. В тот же момент, когда я появился в поле её зрения, она опустила голову и, быстро прошмыгнув мимо, скрылась в ванной.       Стало только хуже.       Я замер на месте, не в силах сдвинуться. Грудь сдавило от чувства вины. Она даже не может посмотреть на меня… Что, если я ее напугал? Что, если она чувствует себя неловко из-за меня? Я обязан выяснить, в чём дело.       Я ждал, когда она выйдет. Ждал пять минут. Десять. Пятнадцать.       Слишком долго.       В ванной было тихо. Слишком тихо.       Тревога вспыхнула мгновенно. Я решительно подошёл к двери и тихо постучал:       — Катя? Ты… в порядке?       Тишина.       Я нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается паника. Никакого звука. Никакого движения.       — Катя! — позвал я громче, но в ответ — ничего.       Не раздумывая, я попробовал ручку. Дверь оказалась не заперта.       Я медленно открыл её и тут же замер.       Катя сидела на полу, спиной прислонившись к стене, и бездумно смотрела в одну точку.       Сердце сжалось от страха.       — Катя?! — я рухнул перед ней на колени, осторожно беря ее за плечи.       Она вздрогнула, будто только что очнулась ото сна, и, наконец, сфокусировала на мне взгляд.       — Коля?.. — в ее голосе прозвучало удивление, будто она и правда забыла, где находится.       — Ты здесь сидишь уже пятнадцать минут, — я не мог скрыть тревогу в голосе.       Я видел, как ее лицо медленно меняется, как осознание возвращается в её глаза.       — О… — пробормотала она, потом опустила взгляд. — Прости, что напугала…       Она смутилась, и эта её растерянность, это выражение беспомощности, с которым она сидела там, в одиночестве, — всё это больно ударило по мне.       Я сглотнул, не отпуская её плечи.       — Катя, что случилось? — спросил я мягко, но настойчиво.       Потому что что-то определенно случилось. И я не мог позволить ей снова уйти от ответа.       Катя смотрела на меня так, будто собиралась сказать что-то важное. Но я не был готов к тому, что она спросила.       — Я тебе тоже неприятна? — выпалила она.       Ещё и «тоже»?       Я моргнул, переваривая её слова.       — Ты так стремительно убежал из комнаты… — продолжала она, не глядя на меня. — И я подумала, что, возможно, тебе неприятна моя компания.       Боже… Как она вообще могла подумать такое?!       — Что ты такое говоришь? — я даже наклонился ближе, пытаясь поймать её взгляд. — Почему тебе вообще пришла в голову эта мысль?       Она пожала плечами, но ее пальцы нервно теребили край юбки.       — Тогда объясни, что произошло в комнате? — спросила она, глядя прямо на меня.       Словно действительно не понимала. Или хотела вытянуть из меня правду?       Я смотрел на нее, ощущая, как внутри что-то дрожит. Сказать честно? Или промолчать?       Катя заслуживала правды.       Я глубоко вдохнул.       — А как ты думаешь? — спросил я в ответ.       Она нахмурилась, но я продолжил:       — Ты почему-то решила, что неприятна мне, хотя мое тело говорило совершенно противоположное.       Я был почти уверен, что она поймёт намёк.       И она поняла.       Щёки Кати мгновенно вспыхнули.       — Это просто… мужская физиология, — пробормотала она, фыркнув, но неуверенность в ее голосе выдала её.       Я чуть усмехнулся, но тут же посерьезнел.       — Допустим, — кивнул я, наклоняясь ближе.       Она такая красивая… Глаза слегка опущены, губы чуть приоткрыты, будто она не уверена, стоит ли продолжать разговор.       — Но мне просто неловко, что ты застала меня в момент слабости, — продолжил я, чувствуя, как голос стал ниже. — Я всё-таки молодой мужчина, а ты в тот момент была… до неприличия милой.       Последние слова прозвучали почти шёпотом, когда я осторожно убрал выбившуюся прядь волос ей за ушко, едва касаясь её кожи.       Господи, я что, флиртую?!       Катя широко раскрыла глаза, явно пытаясь осознать сказанное мной.       Я ждал. Ждал её реакции, ее слов, хоть какого-то намека на то, что у неё в голове.       Но она молчала.       А у меня внутри бушевала буря.       — Коля… Что ты делаешь?       Катя жалобно протянула эти слова, словно я совершал что-то неправильное. Как будто нарушал хрупкий баланс, который мы так долго поддерживали.       Она зажмурилась, как ребенок, который хочет спрятаться от чего-то страшного, а потом открыла глаза и посмотрела на меня с мольбой:       — Давай не будем всё усложнять?       И в этот момент я понял — это конец.       Ничего не изменится.       Я так и останусь для нее просто другом. Тем самым Колей, с которым можно посмеяться, которому можно поплакаться в жилетку, но не тем, кого можно… любить.       Что-то во мне оборвалось.       Я хотел бы сказать, что мне стало легче, что теперь я знал правду, но… боль от этого знания только сильнее впивалась в грудь.       Видимо, что-то в моих глазах её испугало, потому что Катя тут же опустила взгляд.       Я сглотнул и сдавленно выдохнул:       — Хорошо. Не будем.       Голос звучал ровно, даже спокойно. Наверное, слишком спокойно.       Я встал, протянул ей руку, помогая подняться. Она приняла ее без колебаний и даже улыбнулась мне — благодарно, облегченно.       А я… Я улыбнулся в ответ. Как будто внутри меня ничего не разбилось.       Мы пошли завтракать.       Но с того дня что-то изменилось.       Я старался свести прикосновения к минимуму. Больше не позволял себе привычных жестов — не трогал её волосы, не приобнимал, когда она смеялась, не касался ее руки без причины.       Катя чувствовала это. Я видел, как её взгляд становился напряженным, как улыбка с каждым днем угасала.       Но она ничего не говорила.       А я не спрашивал.       Мы оба делали вид, что всё в порядке.       Пока однажды что-то не поменялось.       Я пришел утром, как обычно, в квартиру ее родителей. Я не мог пропустить вкуснейший завтрак Елены Александровны. Моя мама, обычно, в это время всегда спит, и она знает, где меня обязательно накормят.       Здесь всегда пахло уютом, теплом, домашней едой. В этот раз — сырниками. Я знал, что Елена Александровна не позволит мне уйти голодным, и это было чем-то постоянным, неизменным.       Но потом я увидел её. И меня словно окатило ледяной водой.       Катя стояла в кухне, и в её взгляде было что-то… незнакомое. Необычное. Как будто за одну ночь она изменилась. Как будто увидела что-то, что перевернуло её мир.       Я не мог понять, что именно, но чувствовал кожей: она другая.       Катя даже смотрела на меня иначе. Не так, как всегда.       Я знал её взгляд — тёплый, иногда лукавый, иногда насмешливый. Но сейчас в нём было что-то новое. Она словно впервые разглядывала меня.       Я неосознанно провёл рукой по затылку, но тут же понял, что зря. Волосы стояли дыбом, на лице красовались предательские высыпания, старая футболка уже давно потеряла форму, а на спортивных штанах вытянулись колени.       О да, зрелище ещё то.       Катя медленно, внимательно оглядела меня с ног до головы. И по её поджатым губам было понятно: ей что-то не понравилось.       Я внутренне усмехнулся.       Да какая разница? Мне всегда было плевать на внешний вид. Главное ведь, что внутри. Та и под одеждой есть, на что посмотреть.       А вот Катин внешний вид меня сегодня удивил. Она стояла передо мной в мягком, уютном домашнем костюме — обычная футболка и клетчатые штаны. Казалось бы, что в этом такого?       Но я знал, что это не просто домашний костюм. Это был вызов. Вызов ее отцу. Вызов его правилам, его ожиданиям, его контролю. Он никогда бы не позволил ей так одеваться. В его понимании девушка обязана выглядеть “прилично” — длинные юбки, строгие блузки, никаких вещей, демонстрирующих фигуру.       Но сегодня Катя стояла передо мной в том, в чём хотела.       Я знал, что за этим последует. Я знал, что скандал неизбежен.       И всё же… Она стояла спокойно. Не сутулилась, не пряталась, не оглядывалась с опаской. Она смотрела прямо. На меня. И в её глазах читалось что-то, от чего мне вдруг стало неспокойно.       — Доброе утро, Катя. — наконец поздоровался я, пытаясь держать голос ровным.       — Доброе утро, Коля. — она слабо улыбнулась, но глаза её тут же метнулись к вошедшему отцу.       А вот теперь начнется.       Я быстро сел, стараясь слиться с обстановкой, не привлекать внимания. Хоть бы меня не втянули в это!       Катя посмотрела на меня с легким весельем, но ее выражение тут же изменилось, когда отец заговорил.       Валерий Сергеевич знатно рычал, увидев, во что она одета. Я даже вздрогнул — у него такой голос, что, кажется, стены дрожат.       Но Катя… Она сидела спокойно.       Я видел, как напряглась ее спина, но в её голосе была ледяная холодность. Я смотрел на нее и вдруг осознал, что не узнаю ее.       Где её привычная мягкость? Где уступчивость, с которой она обычно кивала, соглашалась, отступала? Она не спорила, не повышала голос, не пыталась оправдаться.       Она просто была непреклонна.       Поразительно.       Мы ели в напряженной тишине. Я почти не чувствовал вкуса еды — только ждал, когда этот фарс закончится.       Как только опустели тарелки, мы сбежали.       Катя закрыла дверь своей комнаты, и я тут же плюхнулся на её кровать, раскинув руки.       — Фух! Ну ты, Пушкарёва, даёшь! Я раньше не замечал, что твой отец настолько строг к твоему внешнему виду. — пробормотал я, выдыхая.       Катя тяжело вздохнула, а потом её как будто прорвало.       — Всю жизнь он решал, что мне носить, с кем дружить, где учиться, где работать, куда ходить и когда приходить.       Я молчал, слушал. В её голосе не было злости, но была усталость. Я понял, насколько ей тяжело.       — Это, конечно, ужасно. — сказал я, но потом попытался разрядить обстановку и улыбнулся: — Но я рад, что мне позволено с тобой дружить.       И тут в голове промелькнула мысль, от которой мне стало не по себе.       А что, если бы он решил иначе? А что, если бы Валерий Сергеевич не одобрил меня? Что, если бы он запретил Кате общаться со мной?       У меня вдруг засосало под ложечкой.       Что если бы у меня не было Кати?       Я представил свою жизнь без неё — и меня просто передернуло.       Чёрт.       Я вдруг осознал, насколько она мне важна.       — Это наверное, единственное, за что я могу ему сказать спасибо, — улыбнулась Катя, не замечая моих внутренних переживаний.       Я замер.       Эти слова. Они ведь очень важные.       Простая фраза, но мне отчаянно хочется, чтобы её смысл был другим. Чтобы она говорила это не о дружбе.       Почему я не могу просто сказать ей, как люблю?       Но ответ слишком очевиден. Я уже пытался показать ей, что она значит для меня больше, чем друг. Неделю назад.       И она испугалась. Попросила “не усложнять”.       Как же это больно.       Я сжал кулаки, но быстро расслабил пальцы. Катя вдруг заговорила о другом, и я был рад отвлечься.       Она рассказывала, что хочет измениться. Убрать брекеты, сменить очки, сделать новую стрижку, обновить гардероб… Всё это она говорила спокойно, но я слышал в её голосе твёрдое решение.       И я видел её. Ту самую Катю, которая всю жизнь жила под контролем отца, которая не могла выбирать, как ей одеваться, с кем общаться, что носить и где учиться.       И вот теперь она решила. Она больше не хочет прятаться.       Но самое неожиданное — она хотела, чтобы и я изменился.       Катя сказала, что я слишком запустил себя, что я зациклен на работе и не думаю о том, как чувствую себя внутри.       Я хотел было отмахнуться, но понял, что она права. Я действительно никогда не думал об этом. Всё, что меня интересовало, — деньги, цифры, акции, сделки, бои на ринге и… она. Я всегда был в фоновом режиме, мне казалось, что так и должно быть.       Но потом она сказала главное.       Катя будет рядом. Она поможет справиться со всеми сложностями.       И в этот момент я осознал, что уже пропал и на все согласен.       Но потом задумался.       Почему сейчас? Почему не раньше?       — Почему ты только сейчас решила начать что-то менять в своей жизни?       Катя взглянула на меня так, словно сама не до конца осознавала ответ. Но потом глубоко вдохнула и заговорила:       — Причин несколько.       Я молчал, давая ей возможность высказаться.       — Первая — я устала бояться своего отца. Всё это давление, его вечное недовольство… Я больше не могу жить, как в тюрьме.       Я непроизвольно сжал челюсти. Неужели настолько всё плохо?       Я всегда знал, что её отец строгий, что у него есть правила. Но я никогда не задумывался, насколько тяжело ей жилось.       Почему? Почему я просто не видел этого?       Я знал, что ей многое запрещали. Видел, как она старалась не перечить. Но я думал, что это просто семейные традиции. Да, строгие. Да, жёсткие. Но не тюрьма…       Теперь я смотрел на неё по-другому.       Катя сделала паузу, словно собираясь с духом.       — Вторая причина… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить: — Мне надоело, что люди воспринимают меня, как предмет интерьера. Причём безвкусный предмет, который вообще никуда не вписывается.       Я нахмурился.       Что?!       Я резко поднял на нее взгляд.       — Это неправда, — вырвалось у меня.       Как она может так думать о себе? Как она может верить в это?       Катя покачала головой с какой-то обречённой улыбкой.       — Нет, правда, Коля. Посмотри на меня: очки, брекеты, одежда, будто со свалки. Люди смотрят на меня, как на нечто, что не заслуживает их внимания. И я устала быть невидимой. Устала, что никто не воспринимает меня всерьёз.       В этот момент мне стало по-настоящему больно.       Я никогда не задумывался о том, как ее видят другие. Мне было всё равно. Для меня она всегда была важной. Для меня она всегда была заметной. Я видел её. Но теперь я понял, что этого недостаточно. Потому что она не чувствовала этого сама.       И от этого внутри что-то сжалось.       — Третья причина, — Катя глубоко вдохнула и выдохнула, словно признавалась в чём-то постыдном, — я хочу, чтобы мужчины перестали смотреть на меня с отвращением.       Я резко напрягся.       — Это… больно, понимаешь? Очень больно. А ещё больше это бьет по самооценке, которая и так едва выше плинтуса, благодаря моему отцу.       Она говорила это с таким надрывом, с такой обреченностью, что у меня внутри всё сжалось.       Я сжал кулаки, пытаясь удержать себя от того, чтобы не взорваться от бессилия.       Как?! Как она может так думать?! Какого чёрта все видят мои чувства, кроме неё самой?!       Катя, ты не понимаешь! Я никогда не смотрел на тебя с отвращением! Никогда! Потому что это невозможно! Потому что я… Я слишком тебя люблю.       Мысленно я уже кричал, надрываясь от отчаяния.       Мне хотелось вскочить, схватить её за плечи, встряхнуть и закричать прямо в лицо: “Я люблю тебя! Увидь это, наконец!”       Но я просто лежал на её кровати и смотрел, как она занимается самокопанием, снова и снова загоняя себя в угол. И я не мог ничего сделать.       Я не знал, как донести до неё, что в моих глазах она всегда была особенной.       Катя вдруг выдохнула и, кажется, чуть расслабилась.       — Но знаешь, это всё не самое главное, — её голос стал спокойнее, даже каким-то странным, — основная причина в том, что я хочу устроиться работать в модный дом «Зималетто».       Я моргнул.       — Личным помощником президента.       Что, блять?!       Мои мысли просто остановились.       Я… ослышался?       Она хочет работать в модном доме? В Зималетто? Секретаршей?! С её-то резюме?!       Я просто лежал и пытался осознать услышанное.       Потом Катя начала нести какой-то бред о том, что работа личным помощником президента — это не просто секретарская деятельность. Что это стратегически важная должность, которая требует умения держать всё под контролем. Что это престижно, ответственно, перспективно.       Я слушал её, не зная, то ли смеяться, то ли плакать.       Катя, ты вообще представляешь, куда лезешь?!       Но я не стал спорить. Потому что спорить с женщинами — иногда вредно для здоровья. И с Катей — особенно.       Я знал, что если она что-то решила, то переубедить ее — это миссия невыполнима. Она была как паровоз, который вырвался с рельсов и теперь несётся вперёд без тормозов. А я — просто пассажир, которого затянуло в этот безумный маршрут.       Ну, а дальше всё закрутилось.       Эта командирша вдруг взглянула на меня оценивающе, прищурилась и… Отправила домой переодеться во что-нибудь “приличное”. Чтоб нас не выгнали из первого же магазина.       Я ворчал, но подчинился. Потому что Катя задумала что-то серьёзное. И я уже интуитивно чувствовал:       Наступает время перемен.