Я умерла, чтобы проснуться...

      Я вернулся домой на такси глубокой ночью, примерно в три часа. В сумке лежала приличная сумма денег, выигранная за бой. Но мне было всё равно. Деньги, победа, рев толпы — всё это казалось далеким, словно не происходило со мной.       Я прошел на кухню, бросил сумку на стол и без сил рухнул на стул. Тишина. Я просто сидел, тупо уставившись в одну точку.       В руках держал кусок замороженного мяса, прикладывая его к лицу. Левая щека пульсировала тупой болью. Единственный удар. Но если не приложить лёд — утром лицо разнесёт отеком.       Я двигал челюстью, проверяя, не сильно ли она пострадала. Нет, всё нормально. Терпимо.       Просто ещё одна ночь, когда всё внутри жжет изнутри, а голова — совершенно пустая.       Внезапно вспыхнул свет. Я резко дернулся, едва не уронив мясо на пол. В дверях стояла мама. Её тёплые карие глаза были обеспокоены.       Я медленно моргнул, словно не сразу осознавая реальность.       — Мама? — хрипло спросил я.       Голос сел.       Она молча посмотрела на меня. А потом тяжело вздохнула, её лицо смягчилось, но брови нахмурились.       — Ты снова ездил туда? — спокойно, но твёрдо спросила она.       Я молчал. Какой смысл отрицать? Всё и так было очевидно.       — Я надеялась, когда вернётся Катя, ты успокоишься. — продолжила мама. — Что перестанешь себя калечить.       Я усмехнулся, но в этом смехе не было радости.       — Как по мне, там моя психика отдыхает.       Где еще я могу выплеснуть всё это? Где еще боль становится чем-то понятным, чем-то, что можно контролировать? Там — да. А тут? Тут она пожирает меня изнутри.       Мама внимательно смотрела на меня. Она понимала. Всегда понимала.       — Не трудно догадаться, — вздохнула она. — Когда твой сын пропадает ночами, а потом приходит с синяками.       Я кивнул.       — В любом случае, — тихо продолжил я, — лучше так, чем спиться или снаркоманиться.       Мама ничего не ответила. Просто стояла, ожидая, пока я сам скажу то, что на самом деле раздирает меня изнутри.       Я зажмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается.       Катя… Она сегодня столько раз назвала меня другом. Как будто пыталась убедить в этом саму себя. Как будто боялась назвать меня иначе. Как будто даже мысли не допускала, что может быть что-то большее.       Я сжал зубы. Больно. Словно меня раздирало изнутри тупым ножом.       — Это так больно, мама. Я всегда буду для нее просто другом?       Слова выскользнули сами. Я не хотел их говорить. Но они сорвались с губ прежде, чем я успел себя остановить.       Мама подошла ближе.       — Милый…       Она обняла меня. Тихо. Мягко. По-матерински.       Я застыл. Грудь сдавило. И я не выдержал. Глаза затянуло влагой. Губы дрогнули. Я уткнулся лицом в её плечо и вздохнул глубоко, судорожно. А потом… Потекли слёзы. Тихо. Сначала почти незаметно. Но стоило одной слезе сорваться, как прорвало всё. Боль. Глухая, въевшаяся в кости.       Я не мог сдержаться. Не мог. Я прижался крепче к матери и тонко, по-детски, заскулил. Словно маленький мальчик, которого что-то страшно ранило. Но сейчас я и был им. Раненым. Измотанным. Загнанным в угол.       Мама молча гладила меня по спине, шепча что-то успокаивающее.       Я не слушал. Я просто позволил себе выплеснуть всё. Потому что если я этого не сделаю — эта боль меня сожрет.       Я сидел на кухне, всё ещё ощущая соленый привкус слез на губах, когда мама неожиданно произнесла фразу, которая, как оказалось, останется в моей голове надолго.       — Так заставь её видеть в тебе мужчину.       Я вскинул на неё удивлённый, почти потерянный взгляд.       — Как? — выдохнул я, потому что понятия не имел, что именно она имеет в виду.       Мама улыбнулась, легко и тепло, и, протянув руку, нежно провела пальцами по моим волосам.       — Вспомни, что девочки тоже любят глазами. — Её голос был мягким, но уверенным. — Начало уже положено. Тебе идет новая стрижка.       Я не сразу понял, что она говорит. Неужели мама действительно думает, что это может что-то изменить? Что если я начну выглядеть иначе, Катя вдруг заметит меня по-другому?       Хотя… Разве я сам не замечал, как она смотрела на меня сегодня? Пусть даже мимолетно, пусть даже сама не осознавала.       Я глубоко вдохнул, а потом, пока не передумал, выпалил:       — Мама… Катя собирается съезжать от родителей и зовёт меня с собой.       Женщина вскинула брови, но вместо удивления на её лице появилось что-то одобрительное, как будто она только этого и ждала.       — Так это же замечательно. — Её улыбка стала шире. — Для тебя открывается возможность показать себя со всех сторон.       — В каком смысле? — насторожился я.       Мама хитро сузила глаза и, чуть понизив голос, как будто собираясь поведать мне великую тайну, заговорила:       — Радуй её вкусными завтраками, смущай своим видом после душа, обнимай её чаще. Не давай ей забывать, что ты привлекательный молодой мужчина.       Я застыл.       Она… Она только что предложила мне выходить к Кате из душа в одном полотенце?!       Мое лицо вспыхнуло. Я судорожно провел рукой по затылку, ощущая, как уши заливает жаром.       — Ма, ты это сейчас серьёзно?!       — Абсолютно, — усмехнулась она, довольная произведенным эффектом. — Коля, ты очень изменился за эти два года. Я вижу это. Ты стал взрослее, решительнее. И знаешь, что самое главное?       Я смотрел на нее, затаив дыхание.       — Ты наконец-то понял, куда тебе двигаться. И я рада, что Катя показывает тебе правильный ориентир.       В груди стало неожиданно тепло. Я не знал, что сказать, поэтому просто потянулся к маме и крепко её обнял.       — Спасибо, мамочка. Ты у меня самая лучшая.       Она погладила меня по спине, шёпотом добавляя:       — Надеюсь, Катя увидит, что и ты у меня самый лучший.       Я улыбнулся, чувствуя, как усталость наконец-то даёт о себе знать.       — Пожалуй, пойду спать. Завтра опять будет сложный день.       — Конечно. Отдыхай, сынок.       Я умылся, погасил свет и пошёл в комнату, но перед тем как лечь, на мгновение задержался у окна.       Где-то вдалеке медленно угасали огни ночного города.       А внутри меня впервые за долгое время жила уверенность.

***

      Утренний звонок разбудил меня резко, словно выдернув из сна ледяной водой. На экране высветилось имя Кати, и тревога мгновенно сжала грудь. В её голосе была дрожь, едва уловимые нотки подавленного плача.       Отец узнал, что она собирается переехать, и пришёл в ярость. Взбешенный, он толкнул её так сильно, что она ударилась об холодильник.       Внутри меня взорвался ледяной ураган. Я не сразу понял, что сделал — только почувствовал, как что-то острое и дикое разливается по венам.       И как будто в ответ на мою злость, за окном разразилась гроза и хлынул дождь.       Катя… Моя Катя…       Я представил этот миг. Её испуганные глаза. Резкое движение. Грохот. Боль.       Моё дыхание сбилось. Я готов был сорваться. Готов был разнести всё к чертям.       Мне хотелось немедленно сорваться, помчаться к нему и выбить из него всю дурь. За каждую секунду её страха, за каждую каплю пролитых слёз.       Но потом она сказала второе, что по-настоящему выбило из-под меня почву. Её отец не хотел меня больше видеть в их доме.       Причина была до омерзения простой: он оказался гомофобом.       Узнав, что мне мог понравиться мужчина, он вычеркнул меня из круга людей, которым позволено входить в его дом.       Боль пронзила меня неожиданно остро. Человек, который заменил мне во многом отца. Человек, в чьем доме я всегда чувствовал себя своим. Теперь он не хочет меня видеть, словно я был чем-то грязным, недостойным его внимания.       Я сжал кулак, осознавая всю иронию ситуации. Хотелось закричать.       Если бы он знал правду…       Что мне даром не нужен был Борис, если бы только Катя обратила на меня внимание. Каким бы он ни был хорошим человеком… каким бы потрясающим мужчиной он ни был…       Я люблю её. И это ничего не изменит.       И самое горькое — я понимаю… Я понимаю, что только сделаю ему больно, если отвечу ложной взаимностью. Но, чёрт возьми… Мне нравилось то тепло, что он мне дарил.       Нужно принять душ и позавтракать. По-моему, последний раз я ел как раз в “Авалоне”. Скоро придет Катя.       Тёплая вода стекала по моему телу, смывая усталость, липкий осадок прошлого дня и, хотелось бы верить, гнетущую боль разочарования. Я закрыл глаза, подставляя лицо под струи, позволяя им на мгновение унести прочь всё дерьмо, что засело у меня внутри. Но, как ни странно, легче не становилось. Напротив, тяжесть в груди лишь усиливалась.       Когда жизнь стала такой невыносимой? Она никогда не была особенно радостной, но в последнее время превратилась в какой-то замкнутый круг боли, усталости и невозможности вырваться. Годы тоски, годы безответной любви, годы притворства. Как долго я ещё смогу изображать из себя просто друга? Выдержу ли я еще одно ее "Друг"?       Я глубоко вдохнул, но воздух показался тяжёлым. Ведь я не просто хочу быть рядом с Катей. Я хочу чувствовать её — её тепло, её запах, её прикосновения. Мне хочется сжать её в своих руках, утонуть в её губах, впиваться в них, целовать, снова и снова, пока не потеряю счет времени. Хочу провести губами по её коже, оставить следы там, где никто другой не смеет прикоснуться.       Чёрт.       Я резко опустил взгляд вниз и понял, какую ошибку совершил. Думать об этом под душем? Гениально, Коля. Напряжение между ног стало болезненным, нетерпеливым. Ох, Катя… Почему одно только воспоминание о ее теле в моих руках сводит меня с ума? Почему мне так ясно вспоминается её взгляд вчера, когда она увидела меня в новом образе? Она поняла. Я это видел. В её глазах был этот короткий вспыхнувший огонек, это осознание моей привлекательности.       Блять.       Я откинул голову назад, стиснув зубы, и в панике включил ледяную воду. Резкий холод полоснул по коже, заставляя тело содрогнуться, но даже это не помогало.       Мне нужен секс.       Я устал от вечных утренних пробуждений в состоянии, когда первым делом приходится бежать в ванную. Я устал от того, что приходится все чаще и чаще сбрасывать напряжение собственными руками. Всё, что мне хочется — это оказаться с Катей, почувствовать её тело, её тепло, её желание.       Или я действительно настолько отчаялся, что готов лечь под мужчину?       Я представил эту картину и тут же ощутил неприятный спазм в животе, от которого возбуждение моментально пошло на спад. Нет. Как бы мне ни нравился Борис, как бы ни было приятно его тепло, я не могу. Не хочу. Не готов.       Прекрати, Коля. Очнись.       Я сделал глубокий вдох, переключил воду обратно на тёплую и продолжил стоять под душем, пока холодное отчаяние внутри не стало потихоньку затихать.       Помыл голову массажными движениями, как учила вчера Мари в салоне. Медленные круговые движения, легкое давление на виски, затылок. Я закрыл глаза и на секунду позволил себе просто наслаждаться этим ощущением. Это даже напоминало какую-то медитацию — редкий момент, когда разум не забит лишними мыслями. Затем кондиционер и можно вылазить.       Я вышел из душа, но не спешил сразу одеваться. Вместо этого задержался перед зеркалом, позволяя каплям воды стекать по шее, скользить по ключицам и исчезать где-то на груди. Провёл ладонью по лицу, словно пытаясь убедиться, что всё это — действительно я.       Я вспомнил, как вчера Катя смотрела на меня, и по коже пробежал разряд. Всего миг, но такой ценный. Она увидела меня по-новому. Пусть даже сама этого не осознала, но её глаза выдали всё.       Я глубоко вздохнул и заставил себя переключиться.       Очистил лицо пенкой. Щека ещё немного ныла после вчерашнего удара, но синяка не было. Это хорошо. Не нужно будет объяснять, с кем я успел подраться, когда ушел вчера от Кати.       Быстро побрился, промыл кожу холодной водой, нанес тоник и крем. Он приятно впитывался, не оставляя липкости, а я вдруг поймал себя на мысли, что мне нравится это ощущение свежести.       Высушил волосы, пальцами придал им легкую небрежность. Немного фиксации — не хочу, чтобы ветер всё испортил.       Я посмотрел на себя в зеркало и, впервые за долгое время, увидел в отражении кого-то, кто мне нравится.       Красавчик. И чёрт… а ведь мне правда идёт эта новая стрижка.       Я усмехнулся и провёл пальцами по губам. Зубы, ровные, чистые, больше не отдавали болезненной чувствительностью после похода к стоматологу. Прыщей тоже уже не было. Кожа сияла здоровьем.       Спасибо тебе, Катя. Я на все готов, лишь бы ты смотрела на меня чаще.       С этой мыслью я натянул на себя удобные домашние штаны и футболку, после чего направился на кухню.       Завтрак. Нужно что-то сытное.       Взбил яйца, добавил немного молока. На сковороде уже шипела нарезанная копченая куриная грудка, румянились кусочки помидоров. Запах жареного мяса смешивался с ароматом зелени, которую я нарезал особо тщательно. В конце посыпал всё тёртым сыром и накрыл крышкой, чтобы он медленно таял, покрывая омлет тягучей корочкой.       К десяти утра кухня наполнилась таким божественным ароматом, что даже мама не устояла. Я только успел разложить завтрак по тарелкам, когда она появилась в дверях кухни. Она выглядела ещё немного сонной, но её взгляд тут же зацепился за приготовленный мною омлет.       — Доброе утро, сын. Тренируешься радовать по утрам женщину? — ухмыльнулась она, с удовольствием втягивая носом аромат еды. — Пахнет божественно.       Я закатил глаза и фыркнул, но не удержался от легкой улыбки.       — Доброе утро, мам, — чмокнул я ее в щеку.       Но затем моё лицо стало серьёзным.       — Катя скоро придёт. С вещами.       Мама тут же уловила в моем голосе что-то неладное.       — У неё утро не задалось, — продолжил я, ощущая, как злость снова поднимается внутри.       — Отец? — сразу догадалась мама, её лицо тоже посерьезнело.       Я кивнул и медленно вдохнул, пытаясь взять себя в руки.       — Да. Он… — в горле встал ком. — Ещё вчера он хотел ее ударить, когда увидел, как она изменилась. Я успел перехватить его руку. Сегодня у него почти получилось. Он толкнул её. Сильно. И она ударилась о холодильник.       В этот момент я почувствовал, как мои пальцы сами сжимаются в кулак. Металлическая вилка, которую я держал, скрипнула под давлением, слегка согнувшись.       Блять. Я не могу это просто так оставить.       Перед глазами вставали картинки: Катя, её страх, её боль. Ее дрожащий голос по телефону.       Я бы с удовольствием показал Валерию Сергеевичу, что такое настоящая боль. Все-таки, я монстр…       Мама тяжело выдохнула, проведя рукой по лицу.       — Ооо… — протянула она, и я видел, что она тоже потрясена. — Не ожидала от Валеры. Он всегда был несколько жёстким, но не думала, что сможет поднять руку на собственную дочь.       Она помолчала, а затем чуть сузила глаза, глядя на меня с какой-то хитринкой.       — Неужели Катя так сильно изменилась?       Я невольно улыбнулся, и в моём взгляде появилось нечто мечтательное.       — Очень, мама. Скоро сама увидишь.       И если она увидит то же, что вижу я, если почувствует то же, что чувствую я… То поймёт, почему я не могу больше быть просто другом.       Я мерил шагами коридор, постоянно бросая взгляды на дверь. Часы показывали почти 11, а Кати всё не было. Я уже начинал нервничать, прокручивая в голове разные сценарии: а вдруг отец её не отпустил? Или снова на неё накричал? Может, ей стало плохо?       Секунда за секундой напряжение внутри только росло.       Но наконец раздался звонок в дверь, и я рванул открывать, даже не дав этому звуку прозвучать до конца.       Как только передо мной появилась Катя, я тут же всмотрелся в её лицо, ловя малейшие изменения в выражении глаз, в чертах лица. Она выглядела усталой, но собранной. Как будто внутри неё всё ещё бушевала буря, но она держалась.       — Наконец-то, Пушкарёва! Я уже хотел звонить, — быстро сказал я, пытаясь скрыть своё волнение за напускной легкостью.       Но мой взгляд тут же зацепился за футляр у её ног.       — А это что ещё такое? — спросил я, нахмурившись.       Катя закатила глаза и фыркнула:       — Скрипка, Коля. Разве похоже на автомат?       Я удивленно моргнул.       — Не знал, что ты играешь. Ты полна сюрпризов, подруга, — усмехнулся я, нарочито выделяя последнее слово с лёгкой насмешкой.       Конечно же, она не заметила. Или сделала вид, что не заметила.       Я хотел ещё что-то сказать, но в коридоре появилась мама, и в тот же момент Катя переключила внимание на неё.       И всё. Меня будто выключили из разговора. Они болтали так, будто я был пустым местом. Я раздраженно скрестил руки на груди, наблюдая за их оживленным диалогом. Катя улыбалась, мама спрашивала что-то с любопытством, и это выглядело так, будто они знакомы всю жизнь. Ну, вообще-то, так оно и было.       Пока они разговаривали, я решил не терять времени и подхватил Катин чемодан, собираясь отнести его в комнату. Но тут мама задала вопрос, от которого у меня чуть не выпала ручка чемодана.       — А тот молодой человек, с которым ты вчера так крепко обнимался, кажется, ещё больше помогает тебе пересмотреть взгляды на жизнь, верно, Николай?       Я резко замер. А потом почувствовал, как к ушам приливает жар.       — Вы что, с биноклем у окна сидели?! — возмутился я, мгновенно вскинув голову.       Я покосился на Катю. Она тоже удивлённо вскинула брови, явно не ожидая такого поворота.       Блять.       Если бы только мама знала, как сильно я волновался, что она обо мне подумает. Она же знала о моих чувствах к Кате.       Но стоило мне встретиться с её взглядом, как я понял — она просто прикалывается. Она не осуждала. Не делала скоропалительных выводов. Она просто, как всегда, хотела разрядить обстановку. Она всегда верила в меня.       И этот факт почему-то мгновенно сбил с меня весь накал эмоций.       Я только покачал головой, фыркнул, подхватил чемодан и направился в комнату, оставив их дальше болтать.       Катя вошла в мою комнату, и я почти сразу заметил, как её глаза расширились от удивления. Она медленно осматривалась, будто пытаясь впитать каждый элемент обстановки.       Ну да, неудивительно. У меня здесь мини-спортзал: шведская стенка, гантели, турник, штанга, пара тренажеров. В углу даже висела боксерская груша.       — Так вот чем ты тут занимался, пока я “тусила” в Германии, — протянула она, усмехнувшись.       Я уже хотел было что-то ответить, но следующее ее замечание меня окончательно выбило из колеи.       — Неудивительно, что Борис от тебя глаз не может отвести. Ну-ка, признавайся, сколько у тебя кубиков на прессе?       Я резко моргнул, пытаясь осознать, что она вообще сейчас сказала.       Она… Она реально об этом спрашивает?       Я кашлянул, ощущая, как в груди разливается легкое замешательство, а по коже пробегает жар.       — Э… все, — пробормотал я, а потом, будто на автомате, поднял футболку, демонстрируя ей пресс.       Но как только я осознал, что только что сделал, руки сами по себе дернулись вниз, опуская ткань обратно.       — Та ну тебя, Пушкарёва! — буркнул я, чувствуя, как лицо начинает гореть.       Но я успел заметить этот чертов огонек в её глазах.       Она видела.       Катя рассмеялась. Её смех был лёгким, искренним, но от него внутри у меня все будто перевернулось.       — Ой, ну не смущайся! — с улыбкой сказала она. — Просто ты реально в отличной форме. И переставай носить оверсайз, друг. Зачем прятать такую красоту?       Ее взгляд медленно скользнул по мне сверху вниз, и я почувствовал, как сердце делает резкий скачок, а потом начинает молотить быстрее обычного.       Мне вдруг стало жарко. Очень. Этот ее взгляд буквально сшибал меня с ног, будто пробивал насквозь.       Чёрт.       Этот жар предательски скапливался внизу живота, и я уже начал нервно переступать с ноги на ногу, лишь бы не выдать себя. Я не мог так палиться.       — Пушкарёва! Да прекрати ты уже! — воскликнул я, делая вид, что возмущен, но внутри… внутри я буквально таял от её слов.       Она назвала меня красивым. Сказала, что мне не стоит прятать себя. И пусть она пока не видела во мне мужчину, но… что-то в её глазах сейчас заставляло меня надеяться, что это может измениться.       Позже мы сидели на кухне, неспешно пили чай. Катя рассказывала маме о вчерашнем дне, о том, как мы встретили Бориса. Я молчал, грея в руках чашку и пытаясь спрятаться за её кромкой, будто это могло сделать меня невидимым. Но слова Кати резали слух, а жар стыда пробирался все глубже под кожу. Я ловил на себе мамин взгляд и чувствовал, как неловкость сжимает грудь.       Она заметила моё напряжение и, кажется, решила немного помочь. В ее голосе звучала мягкость, когда она сказала:       — Сынок, но ты ведь понимаешь, что в этом нет ничего постыдного?       Я вздрогнул. Её слова не были просто утешением. Они значили куда больше. Это был ответ на вопрос, который я боялся задать. Поддержка, которую я искал, но не смел надеяться получить.       Мама всегда будет за меня. Она не отвернется, не осудит, не назовет меня грязным. Даже если я однажды решу быть с мужчиной. Она не выкинет меня из своей жизни, как это сделал Катин отец.       Грудь болезненно сжалась. В горле встал ком. Я больше не мог сидеть спокойно. Волна чувств захлестнула с головой, и я просто опустился на колени, крепко обняв мамины ноги. Мамины пальцы тут же скользнули в мои волосы, нежно поглаживая, словно я снова был маленьким мальчиком, которому просто нужно было услышать, что всё в порядке.       Она говорила какие-то глупости. Зачем? Для Кати? Или пытается уже меня убедить, что любовь клин клином вышибает? Не знаю. В тот момент важна была только ее доброта, только её тепло. Что она просто была рядом.       Но прежде чем я смог прийти в себя, спасительный звонок в дверь разорвал этот момент. Я вскочил, вытирая ладонями лицо и поспешно бросив на маму хмурый взгляд, полный благодарности и замешательства на ее последние слова.       — Я открою.       Мне нужно было срочно уйти из кухни, спрятаться за новой задачей, отвлечь себя. Глубоко вздохнув, я подошёл к двери и распахнул ее, но стоило мне увидеть, кто стоит за порогом, как внутри всё перевернулось.       — Борис?!       Он улыбался. Его улыбка была широкой, самоуверенной, солнечной. В его взгляде читалось что-то теплое, что-то, от чего внутри стало неуютно.       А потом он шагнул вперёд и, не дав мне ни секунды на осознание, притянул к себе в крепкие объятия. Я напрягся. Холодный шок пробежал по телу, но… я не оттолкнул его. Не сразу. Я просто стоял, чувствуя тепло его рук, силу его прикосновения.       Что, чёрт возьми, происходит?       — Привет, — тепло прошептал он.       Я не успел даже ответить. Борис склонился ближе… и его губы накрыли мои в мягком, но решительном поцелуе.       Мир рухнул. Он сжался до одной-единственной точки — горячей, пульсирующей, там, где соприкасались наши губы. Всё остальное исчезло. Времени больше не существовало. Я не слышал ничего, кроме грохота собственного сердца, отдающегося в ушах. Воздух стал густым, будто мне внезапно не хватило кислорода.       Я был не готов. Я не мог быть готов к такому.       Шок пронзил меня, как удар молнии, парализовал, заковал в цепи растерянности. Я не знал, что делать. Внутри бушевала буря противоречий. Я чувствовал этот поцелуй каждой клеточкой — тёплый, обволакивающий, требовательный и… такой пугающий. Грудь сжалась так, что стало трудно дышать.       Я должен был оттолкнуть его. Должен был разорвать это безумие, сделать шаг назад, что-то сказать… Но я не мог. Ноги не слушались, руки застыли, а мысли в голове метались, сталкиваясь друг с другом, превращаясь в бессмысленный хаос.       Что, чёрт возьми, происходит? Как мы к этому пришли? Я не могу… Я не должен…       А что, если мне нравится?       Эта мысль ударила по мне, словно ледяной шторм. Меня затрясло от осознания, от непонимания себя, от страха перед тем, что будет дальше. Это неправильно. Или правильно? Я не знал. Я ничего не знал. Мне хотелось сбежать, но ещё сильнее — хотелось остаться.       Борис отстранился совсем немного, его лицо было так близко, что я мог рассмотреть каждую мельчайшую деталь — уголки его губ, влажные после поцелуя, тёплый взгляд, полные решимости глаза, в которых плескалась нежность.       — Я всю ночь мечтал об этом, — произнес он одними губами, не разжимая объятий.       Я замер. Слова Бориса, такие простые, такие искренние, будто пробили брешь в моей защите. Он не сомневался. Он знал, чего хотел. Он не боялся. А я?       Я стоял, как вкопанный, глупый и растерянный, не в силах произнести ни слова. Я хотел что-то сказать, что-то объяснить, но в горле застрял ком. Борис… Он просто смотрел на меня и улыбался — спокойно, терпеливо, словно пытался сказать: «Не бойся. Я рядом».       Если бы он только знал, какая буря бушует у меня внутри…       Ну почему я такой дебил?!       Но я понял, что нужно повторить, чтоб понять точно, что именно я чувствую и как отношусь к происходящему. Когда я сам проявлю инициативу и это не будет такой неожиданностью.       И случай представился очень скоро.       Сначала я познакомил его с мамой. И она очень смутила меня своей фразой…       — И мне приятно познакомиться с мужчиной, который заставляет сердце моего сына биться быстрее.       А Катя только веселилась за счет моего позора! И по глазам вижу, что она поняла, что Борис учудил в коридоре…       Потом мы пили чай и разговаривали.       И вот, момент настал. Мы остались одни. Я даже слышал, как щелкнул замок, но все вокруг будто затихло. Только мы двое. Только я и Борис.       Блять… Теперь я понял Катину фразу “присоединюсь через пять минут”. Она это спланировала. А я? Я же знал, что хочу этого. Или не знал? В коридоре все произошло так быстро. Я не успел понять. Не успел осознать. Не успел почувствовать, как надо. Сердце бешено колотилось в груди, будто протестовало против всего происходящего, а может, наоборот, подгоняло меня. Борис стоял напротив, осматривая мою комнату, и, кажется, ждал. Что он думал? Что он чувствовал? Ему ведь не страшно. Он уже сделал первый шаг. Теперь очередь за мной.       Глубокий вдох. Надо просто сделать это. Без мыслей. Без анализа.       Я мягко притянул его к себе и, не отводя взгляда, прижал спиной к двери. Почувствовал, как его дыхание сбилось. Близко. Слишком близко. Я вижу каждую мелкую эмоцию в его глазах — удивление, волнение, тень чего-то, что я еще не умею распознавать. Но мне не страшно. Мне просто… волнительно.       — Что ты делаешь? — его голос сорвался, стал чуть ниже, хрипловатее. Этот звук пробежал по мне электрическим разрядом.       — А на что это похоже? — выдохнул я, сам себе поражаясь. Голос будто не мой. Он чуть дрожит, но в нем есть уверенность, которой я не чувствую.       Он молчит, но его глаза… черт, они темнеют, наполняются чем-то таким, от чего у меня пересыхает во рту. Я чувствую себя дураком, потому что осознаю, что хочу большего. В коридоре я ничего не понял, ничего толком не почувствовал. Это нужно исправить.       Медленно, почти не касаясь, я приближаюсь, а потом наши губы встречаются. Дрожь пробегает по всему телу, пробирается под кожу, заполняет каждую клетку. Поцелуй осторожный, почти неуверенный, будто я боюсь сделать что-то не так. Потому что боюсь.       Но Борис отвечает. И все меняется.       Будто огонь вспыхивает внутри. Его руки сжимают мои плечи, а я сам не замечаю, как сильнее прижимаюсь к нему. Чувствую его тепло, его дыхание, силу. Блять. Почему мне так нравится? Почему так хорошо? Почему это он, а не она?!       Я вцепляюсь в его волосы, ощущая мягкие пряди пальцами, и меня сносит с головой. Его губы, его горячее дыхание, его отклик — все это кажется таким правильным, таким настоящим… но в то же время таким неправильным.       Потому что я думаю о ней.       Я целую его, а в голове всплывает Катя. Ее улыбка, ее смех, ее насмешливый взгляд, когда она поняла, что Борис учудил в коридоре. Черт возьми.       Какой же я придурок. Я не достоин их обоих.       Но эти мысли не мешали мне испытывать острое желание, которое болезненно пульсировало в паху. Я почти не замечал, как все мои мышцы напряглись, как дыхание сбилось, пока не почувствовал что-то твердое, настойчиво упирающееся мне в бедро. Горячая волна пробежала по телу, и я еле сдержался, чтобы не отстраниться. Черт! Вот к этому я точно не был готов! Желание Бориса было очевидным, неоспоримым, и от этого у меня вспыхнули уши, сердце глухо ухнуло в груди. А что ты хотел? — язвительно шепнул внутренний голос. — Борис не железный, а ты уже не мальчик, чтобы смущаться чужого желания.       Но я все равно смущался. И как! Щеки горели, руки не знали, куда деться. Я пытался держать себя в руках, не выдать дрожи в коленях, но волнение сдавило горло.       Черт, я чувствовал себя таким уязвимым!       — Теперь ты смущаешься? — мягко усмехнулся Борис, глядя мне прямо в глаза.       Этот взгляд был невыносимым — изучающим, понимающим, теплым. Он видел меня насквозь, и это пугало. Я отвел взгляд, не в силах выдержать его пронзительность.       — Это у меня впервые… — прошептал я, опуская глаза в пол, будто даже сказать это вслух было чем-то невообразимым. Я боялся, что признание сделает меня еще более уязвимым. — Поэтому да, я смущаюсь.       — Ты ни разу не целовался? Ни с одной девушкой? — удивленно переспросил Борис.       В груди неприятно сжалось. Целовался… Только она этого не помнит. Если бы Катя вспомнила ту ночь после дискотеки, наверное, возненавидела бы меня. Я не мог рассказать об этом, не мог даже думать об этом сейчас. Лучше просто покачать головой и оставить все как есть.       В глазах Бориса появилось что-то мягкое, почти трепетное. Его взгляд стал глубже, нежнее, проникновеннее. Он осторожно поднял руку и медленно, почти благоговейно, провел пальцами по моей щеке.       — Ты удивительный, — пробормотал он, словно зачарованный. — Такой чистый… И весь мой.       Эти слова обрушились на меня лавиной ощущений. Меня переполняла непонятная смесь страха, желания и чего-то еще — чего-то, чего я раньше не испытывал. Внутри все сжалось от этих слов, от этой уверенности, с которой он их произнес. Как он мог быть так спокоен, когда у меня внутри бушевала настоящая буря?       Он снова поцеловал меня, но теперь иначе. Медленно, бережно, с каким-то особым смыслом. Этот поцелуй был мягким, глубоким, осмысленным. В нем не было той яростной поспешности, от которой у меня раньше перехватывало дыхание. Только осторожное изучение. Борис будто хотел впитать в себя каждое мое движение, прожить его вместе со мной, прочувствовать до последней искры.       И я поддавался. Я пытался уловить его ритм, научиться ощущать, понимать его без слов. Он не торопил меня, давал время привыкнуть. Это пугало и завораживало одновременно. Я боялся этого ощущения, но в то же время не мог сопротивляться ему. Но этот момент, эту зыбкую магию разрушил неожиданный стук в дверь.       Я вздрогнул, будто меня облили ледяной водой. Мое сердце сжалось, а холодная крошка пробежалась по позвоночнику от знакомого голоса.       — Мальчики? — позвала Катя.       В груди все перевернулось. Черт. Почему именно сейчас?       А потом начался какой-то сюр, за которым я наблюдал как будто со стороны. Будто это не я стою здесь, в эпицентре хаоса, а кто-то другой. Катя злилась и шипела, её глаза горели, голос дрожал от возмущения, но это лишь делало её ещё более восхитительной. Я боялся выдать себя. Боялся, что одно неловкое движение — и все поймут, что я смотрю на неё иначе, что для меня её гнев прекрасен так же, как её улыбка.       И тут я осознал, что каким-то образом расстегнул рубашку Бориса. Я даже не помнил, как это произошло. Растерянность была искренней — не игрой, не притворством. Я смотрел на его оголенную грудь и недоумевал: что я вообще творю?       — Боря, сотри это глупое выражение лица, — прищурившись, сказала Катя. Её голос звучал жёстко, но в нем проскальзывала нотка смущения. — Иначе я за себя не ручаюсь…       — Завидно? — лукаво поинтересовался он, хмыкнув. — Посмотрю я на тебя, когда ты встретишь мужчину, который заставит тебя испытать похожие эмоции.       А я выпал в осадок. Вот просто рухнул в пустоту. Представил Катю с другим мужчиной — и внутри что-то болезненно сжалось. Это уже было. Я помнил, как это было, и как это закончилось. Я знал, каково это — видеть её в чужих руках, слышать её смех, который предназначался не мне, осознавать, что она уходит в ночь не со мной. И вот теперь она стала желанной и привлекательной для других, стала притягивать взгляды, и рано или поздно кто-то другой сделает шаг навстречу. А я? Я останусь на месте. В стороне. Один.       Как показать ей, что ей не нужно искать? Как сказать ей, что я не просто друг, а мужчина, который способен любить ее до одержимости? Как сделать так, чтобы она увидела во мне того, кто всегда рядом, кто готов отдать ей всё?       Но она не видит. Я для неё всё ещё Колян, старый друг, привычное присутствие, как воздух или свет в окне. Что я делаю не так?       Я вдруг осознал, что на автомате начал раздеваться, всё ещё погружённый в свои мысли. Футболка слетела с меня прежде, чем я понял, что делаю. Руки уже потянулись к резинке штанов, когда я почувствовал два взгляда. Один прожигал насквозь, требовательный, напряжённый — это был Борис. Второй — пристальный, заинтересованный, словно изучающий меня по-новому. Катя.       Я замер, осознавая, что только что чуть не сделал.       — …Отвернитесь оба, — хмуро произнес я, чувствуя, как к лицу приливает жар.       Это было слишком. Слишком неловко. Слишком много внимания. Слишком много эмоций, с которыми я пока не знал, как справляться.       И опять я делаю что-то не так, потому что совершенно забываю про зеркало, которое как раз открывает весь вид на мое оголенное тело. Я снова чувствую взгляды. Но уже стою под ними в одних трусах.       Быстро натягиваю черные джинсы и достаю белую рубашку. Сегодня хочется классики. Хоть я и ненавижу рубашки с их мелкими пуговицами.       Вот и сейчас Борис решил помочь, устроив мне еще одну пытку, нежно касаясь пальцами кожи на груди.       И наконец, мы двинулись в путь.

***

      Квартира Бориса оказалась потрясающей. Просторная, светлая, пропитанная атмосферой уюта и какой-то естественной элегантности, будто создана не просто для жизни, а для наслаждения каждым мгновением.       Но самое интересное — наблюдать за Катей.       Я следил за ее реакцией, словно от этого зависело что-то важное. Она ходила по комнатам, впитывала атмосферу, ловила детали. И я видел, как менялось ее лицо, как менялись эмоции.       Вот она заходит в ванную — ее взгляд становится мечтательным. Будто она уже представляет, как будет здесь подолгу стоять под горячей водой, окруженная паром и тишиной. На кухне — спокойствие, легкая сосредоточенность. Вижу, как пробегает по лицу что-то едва уловимое: желание творить, готовить, делать это пространство своим. В гостиной — расслабленность. Она даже улыбнулась уголками губ, будто позволила себе чуть-чуть раствориться в этой новой обстановке.       Я сам не заметил, как оказался у Бориса за спиной. Просто шел следом, разглядывал, думал о чем-то постороннем — а потом что-то щелкнуло в голове, и я уже наклоняюсь ближе, вдыхаю знакомый запах, чувствую тепло его тела.       Мне вдруг захотелось сказать что-то важное. Не просто слова, а что-то настоящее, невыдуманное.       — Ты в курсе, насколько ты удивительный? — шепчу, едва касаясь губами его уха.       Я чувствую, как он замирает, но не отстраняется. Он слышит меня. Слышит и, кажется, принимает.       Мои руки будто сами находят его. Ладони скользят по его плечам, пальцы осторожно проходят по линии ключиц, касаются теплой кожи. Я не тороплюсь. Мне нравится этот момент, эта странная, хрупкая тишина между нами.       И вот я прикасаюсь губами к его шее. Сначала едва-едва, легкий выдох, горячее дыхание. Потом — чуть больше. Поцелуй. Еще один. Я чувствую, как он напрягается, как будто не понимает, как реагировать, но мне не нужно, чтобы он понимал. Мне нужно просто чувствовать его.       Он дрожит. Совсем немного, но я ощущаю это каждой клеткой. И от этой дрожи меня накрывает что-то странное, непонятное. Власть? Удовольствие? Я не знаю, но мне хочется еще.       Я провожу губами вдоль линии его шеи, чуть сильнее, оставляя короткий, почти невидимый след. Я не знаю, что со мной происходит. Не знаю, зачем это делаю. Но в эту секунду мне все равно.       — Я не сильно вам мешаю?       Голос Кати выдернул меня из странного, тягучего состояния. Я моргнул, будто приходя в себя, но не сдвинулся ни на сантиметр. Только положил подбородок на плечо Бориса, а руки продолжали удерживать его за талию.       Если уж падать, так с песней.       Я ухмыльнулся и, даже не думая ослаблять хватку, лениво выдал:       — Вообще-то сильно.       Катя уставилась на меня, явно не понимая, что происходит. В ее взгляде мелькнула обида, и я этого, если честно, совсем не ожидал. Что-то внутри неприятно дрогнуло.       — Кто ты и куда дел моего друга? — воскликнула она, всплеснув руками.       Ах так? Друга, блять? Как же я устал…       Что-то во мне сжалось, но я тут же натянул на лицо наглую маску. Если уж быть не тем, кого от меня ждут, то до конца. Я чуть сильнее прижался к Борису, даже потянулся, как будто намеренно подчеркивая свое положение.       — Твой друг вышел из спячки, — фыркнул я, чувствуя, как колотится сердце.       А потом я отстранился и мягко развернул Бориса к себе. Губы вдруг стали сухими, и я быстро провел по ним языком, прежде чем подарить ему ласковый, почти невесомый поцелуй.       Катя. Катя стоит где-то рядом. Я чувствовал ее присутствие, но не позволял себе       посмотреть в ее сторону.       Но Борис…       Борис не удержался.       Он на секунду углубил поцелуй, крепче сжимая мои плечи. Я чуть не вздрогнул. Это было неожиданно. Я не хотел быть настолько показательным.       Но затем он резко отстранился, будто спохватился. Провел ладонью по лицу, словно пытаясь привести себя в порядок.       — Я пробудил зверя, — пробормотал он. И то ли жаловался, то ли хвастался — не разберешь.       Катя молчала.       В комнате повисла тяжелая, неловкая тишина.       Я боялся поднять глаза, боялся увидеть в ее взгляде что-то, что может ударить сильнее слов. Но когда все-таки решился…       Ее уже не было. Она вышла на балкон, оставляя нас наедине.       И мне вдруг стало невыносимо больно.       Чувствую себя дауном. Нет, хуже. Как будто мои мозги поплыли, и я бултыхаюсь в потемках собственного безумия, не понимая, где вверх, где вниз.       Я не должен был сюда идти. Не должен был оказаться рядом с ним. Но вот я здесь — на кухне, где все пропитано чем-то теплым, домашним. Где воздух вдруг стал вязким, тяжелым, наполненным чем-то, что обжигает изнутри.       Я целовал Бориса. Горячо и нежно. Требовательно и невесомо. Глубоко и едва касаясь. Мои пальцы зарывались в его волосы, притягивая ближе, словно он мог убежать или исчезнуть. Я не понимал, зачем мне это. Но желание держать его рядом било сильнее здравого смысла.       Что со мной творится? Почему я так себя веду? Почему я уничтожаю свою психику и иду на поводу у тела?       Я не гей. Я не гей. Я не гей. Я люблю Катю. Так какого хера я творю?!       Борис вдруг стал покрывать поцелуями мое лицо. Легкими, короткими. Губы касались висков, скул, подбородка. Я задыхался. Но когда его дыхание стало горячим, обволакивающим, и скользнуло к уху, меня пронзило током. А когда он резко провел по нему языком, это было… взрывом. Жарко. Остро.       Я задрожал, из горла вырвался сдавленный стон. Борис поймал мою мочку губами, нежно пососал, а затем чуть прикусил. И все. Я был готов кончить уже от одного этого действия. Слишком много ощущений для девственника.       И я с мужчиной?! Убейте кто-то меня и закопайте в лесу!       Его руки проникли под мою рубашку. Ладони оказались горячими, жадными, изучающими. Плечи. Руки. Грудь. Талия. Живот. Спина. Руки были везде. Я дрожал и боялся, что он опустится ниже.       Я не готов. Я не могу. Я не хочу. Заберите меня кто-то отсюда!       И вдруг мы оба замерли.       Я не знаю, в какой момент мои пальцы снова расстегнули его рубашку до половины. Я даже не осознавал, что делаю.       Борис поймал мою руку и медленно, осторожно положил ее себе на щеку. А потом повел вниз, проводя моей ладонью по своему телу, заставляя чувствовать под пальцами мягкую кожу.       Я не понимал, какие эмоции испытываю.       Завороженно следил за своей рукой, скользящей по нему, и молился, чтобы это наконец закончилось.       И нас действительно прервали.       Катя. Катя решила о себе напомнить. Звук скрипки прорезал воздух, болезненно, напряженно. Она что-то пыталась сказать через музыку.       А мне было дико плохо.       Мы двинулись в сторону гостиной, не сговариваясь, будто по какому-то внутреннему сигналу.       Звук скрипки заполнял пространство, и мы застыли на пороге.       Катя не просто играла — она рассказывала историю без слов. Воздух вибрировал, наполняясь переливами мелодии, сотканной из самой сути чувств. Пальцы бегали по грифу, тело двигалось в такт, а музыка становилась то мягкой, словно прикосновение к чему-то родному, то пронзительной, почти болезненной.       Я не мог оторвать от нее взгляда. Она была так прекрасна в этот момент. Ее душа пела. Раскрывалась навстречу нам.       Что она хотела сказать? Это был зов? Попытка выманить меня обратно? Или просто способ выразить себя, передать то, что словами не сказать?       Спасибо. Даже если и так.       — Это было потрясающе! — выпалил я, и сам испугался, насколько искренне это прозвучало.       Катя посмотрела на меня, но в ее глазах снова читалось непонимание.       Неужели она ничего не видит? Я почувствовал, как что-то внутри болезненно сжалось.

***

      Моя комната мне понравилась сразу.       Сине-белые тона. Простор. Спокойствие. Здесь я мог бы разместить весь свой спортивный инвентарь и даже беговую дорожку, если захочу.       Я провел рукой по пушистому покрывалу, наслаждаясь его мягкостью. И вдруг почувствовал тепло за спиной.       Борис.       — Нравится? — голос его прозвучал слишком близко.       Я едва не вздрогнул, когда он прижался ко мне. Грудью. Животом. Я ощущал его тепло сквозь ткань рубашки.       — Очень, — рассеянно ответил я.       Мы стояли так несколько долгих секунд.       Я пытался дышать ровно, но не мог не чувствовать, как напряжение между нами снова нарастает. Его дыхание касалось моего затылка.       Я не знал, что делать. Я не знал, чего хочу. Только одно было ясно: мне становилось страшно.       Борис наклонился ближе, и его горячее дыхание обожгло мое ухо.       — Вечером можем проверить, насколько она мягкая… — голос низкий, бархатный, проникающий под кожу.       А потом — влажное, горячее прикосновение языка к краю моего уха, и легкий укус за мочку.       Меня как будто током ударило. Внутри что-то сжалось, а потом вспыхнуло. Из горла вырвался глухой, протестующий стон, больше похожий на жалкий выдох. Жар поднимался от кончиков пальцев до ушей.       Это было слишком. Слишком реально. Слишком интимно.       Но потом смысл его слов дошел до меня, и будто холодной водой окатило.       Вечером… Можем проверить… Нет. Нет-нет-нет.       Я резко замотал головой, как будто мог физически отбросить эти слова от себя.       — Я… я… не готов… — голос дрожал, запинался.       Я чувствовал, что еще секунда — и меня начнет трясти.       Борис молча развернул меня к себе. Его руки скользнули к моим запястьям, поглаживая их легкими, успокаивающими движениями.       — Шшш… — он смотрел на меня мягко, внимательно. — Все будет, когда ты будешь готов. Я никуда не тороплю.       А если я никогда не буду готов?       Эта мысль, колючая, пугающая, пронзила меня насквозь.       Каждый раз, когда между нами случалось что-то интимное, я ощущал себя еще дальше от понимания. Мне приходилось глубже заглядывать в себя. И с каждым разом я осознавал, что мне придется с ним честно поговорить. Сказать прямо. Как бы мне ни хотелось его обижать…       Но я не смогу. Я не смогу дать ему того, что он хочет.

***

      Обед в кафе прошел в приятной, почти домашней атмосфере. Спокойный интерьер, аромат свежесваренного кофе, негромкий гул разговоров вокруг.       Я уже собирался достать карту, когда Борис вдруг невозмутимо сообщил:       — Я рад, что вам понравилась квартира, но, учитывая, насколько у нас изменились отношения за сутки, мне будет неудобно брать с вас арендную плату.       Катя поперхнулась соком, я едва не уронил вилку.       — Что? — раздался Катин голос. Она на мгновение опередила меня.       Борис смотрел на нас спокойно, будто говорил что-то совершенно очевидное.       — В деньгах я особо не нуждаюсь. Поэтому сойдемся на том, что вы будете оплачивать все коммунальные услуги и содержать квартиру в чистоте.       Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Слишком неожиданно. Слишком щедро. Слишком… странно.       Я бросил быстрый взгляд на Катю — она выглядела растерянной.       А в моей голове уже складывалась картина.       Борис считает, что у нас будут отношения. Что он будет приходить. Часто оставаться ночевать. В моей кровати.       Я сглотнул, чувствуя, как спина покрывается липким потом.

***

      Торговый центр встретил нас неоновой суетой.       Толпы людей. Огни. Запах парфюмерии и свежей выпечки.       Но главным источником хаоса для нас стал вовсе не он, а наш стилист-имиджмейкер, у которого в глазах сверкал безумный огонек.       Мы с Катей только переглянулись, предчувствуя скорый ад.       Как же я был прав…       Час за часом нас таскали по магазинам, натягивали на нас рубашки, пиджаки, какие-то невообразимые сочетания одежды, пытались убедить в том, что это «стильно».       К вечеру мы с Катей уже смотрели друг на друга с одинаковым выражением мольбы о спасении.       Но Борис… Ему хоть бы хны.       — Я привык, — пожал он плечами, когда я спросил, откуда у него столько выносливости.       А я тем временем пытался не вздрагивать, когда он снова и снова подлавливал меня с поцелуями. То в примерочной. То на лавочке во время перерыва. То просто, проходя мимо, обжигал коротким, но слишком личным прикосновением губ к шее.       Такое чувство, что он меня к себе приручает. И эта мысль была не самой приятной. Или я просто слишком мнительный?       К концу этого безумного дня мы все-таки выбрались из торгового центра и направились в японский ресторан.       Катя захотела роллы, Борис пообещал хорошее вино.       Я просто хотел поскорее домой.       И вот, наконец, квартира.       Я бросил пакеты в угол, провел рукой по лицу, ощущая накопившуюся за день усталость.       — Тебе дать что-то переодеться? — предложил я, понимая, что после вина Борис вряд ли поедет домой.       А потом осознание пронзило меня, словно ледяная игла.       Такси.       Я мог просто вызвать ему такси.       Я — дурак.       В комнате снова произошло какое-то безумие. Мы снова увлеклись, теряя ощущение реальности, растворяясь в этом странном притяжении, которое будто бы окутывало нас, подчиняя своим законам.       Я даже не помню, в какой момент лишился рубашки.       Когда мы, полуголые, вышли в гостиную на звук музыки, воздух был густым, напряжение между мной и Борисом еще не рассеялось.       И тут — Катя.       Я замер.       Она играла так, будто вокруг не существовало ничего, кроме нее и скрипки. Мелодия текла, извивалась, переливалась, цепляя за живое, прожигая изнутри.       Я проглотил ком в горле.       Я знал, что Катя играет. Но я не знал, что ТАК. Это было не просто исполнение — это был разговор. Она говорила с нами, кричала, смеялась, дразнила.       Я чувствовал, как тепло разливается по груди. Я был горд за нее. И в то же время мне стало стыдно. Сколько лет мы зовемся друзьями, а я даже не догадывался, насколько она может быть яркой, насколько глубокой.       Я закрыл глаза и просто слушал. Забываясь. Погружаясь.       Но когда Катя закончила, я открыл глаза — и поймал ее взгляд. Она внимательно нас рассматривала. Точнее… меня. Ее взгляд зацепился за мой торс, задержался, скользнул чуть ниже. Внезапно стало жарко.       Какого черта я стою перед ней полуобнаженным?!       Я нервно сглотнул.       — Может, вы наконец оденетесь, и мы поедим? — ее голос был невинным, но в уголках губ заиграла ехидная улыбка.       Я уже собирался нырнуть обратно в комнату, но Катя продолжила самым сладким тоном, которого я от нее никогда не слышал:       — Мне, конечно, приятно смотреть на ваши пропорционально сложенные тела, но…       Но я уже не слушал.       Я схватил Бориса за руку и потащил прочь. Сердце колотилось, щеки горели. Но хуже всего был ее взгляд. Этот прицельный, цепкий взгляд. И он еще долго горел на моей коже.       День закончился немного на кровавой ноте.       Катя рассказывала о происшествии с отцом, и вдруг — звонкий хруст.       Я вздрогнул, а когда повернул голову, увидел, как Борис сжимает в руке ножку бокала, а стекло крошится под его пальцами. Белое вино смешалось с алой кровью, стекая по его ладони.       — Черт! — я рванулся к нему, но он даже не дернулся, только смотрел куда-то в пустоту, тяжело дыша.       Пришлось срочно останавливать кровь, вытирать, обрабатывать. Понервничали все.       Но вскоре напряжение рассеялось — Катя примерила свое платье для вечеринки. И это был нокаут.       Я замер.       Передо мной стояла не просто Катя.       Передо мной стояла женщина, от которой невозможно было отвести взгляд.       Платье полностью облегало её фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Длина чуть выше колена, рукава три четверти, а это чертово декольте… Глубокий V-образный вырез спереди. Такой же сзади. Черный стеклярус переливался на свету, придавая всему образу почти магическую притягательность.       Я моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу.       — Охренеть… — выдохнул я.       В голове была пустота.       — Я, конечно, понимал, что оно крутое, но на тебе…       — …это нечто, — закончил за меня Борис.       Я услышал, как Катя рассмеялась.       — Значит, одобряете?       — Одобряю? — Борис наклонился чуть вперед, его глаза загорелись. — Я в восторге. Это даже лучше, чем я представлял.       И тут мой язык снова меня подвел.       — Да он влюбился в это платье не меньше, чем в меня.       Как только слова сорвались с губ, меня будто ударило током.       Что, блять?!       Я резко повернулся к Борису, надеясь, что он не придал значения, но он смотрел на меня. Как-то… странно. Сложно. Его взгляд был слишком глубоким, слишком читающим.       А потом он протянул руку, ухватил меня за шею и потянул ближе. Его губы накрыли мои, горячие, требовательные.       Я сначала дернулся, но что-то внутри меня будто сломалось. Я осунулся, признавая поражение, и попробовал расслабиться.       Но как тут расслабишься, когда Катя смотрит? Я почувствовал её взгляд кожей.       — Ну, теперь я точно третья лишняя. — фыркнула она.       Я оторвался от Бориса, переводя дыхание, и снова сморозил что-то нелепое:       — Да ты просто ревнуешь, что платье не вызвало такую же реакцию.       И как только я это сказал, мне захотелось провалиться под землю.       Язык мой — враг мой.       А потом мы начали готовиться ко сну.       Я чувствовал себя вымотанным. Не только физически — морально тоже. Голова гудела от мыслей, эмоций, внутренних противоречий.       Борис ушел в душ, а я остался лежать в постели, уставившись в потолок.       Я боялся. Я боялся того, что могло бы произойти между нами этой ночью. Слишком многое произошло за последние два дня. Слишком быстро. Я будто несся по лезвию ножа, и каждый шаг вперед грозил окончательным падением.       Я не знал, чего хочет Борис на самом деле. Не знал, чего хочу я. Я чувствовал его присутствие даже сейчас, за закрытой дверью ванной.       Осторожно натянул на себя одеяло, как будто оно могло защитить меня от собственных мыслей. И, наверное, впервые в жизни я радовался тому, что усталость взяла верх. Глаза начали закрываться сами собой.       Я уснул, пока Борис был в душе. И это стало моим спасением.