Я умерла, чтобы проснуться...

      Проснулся я в кровати один.       Сначала даже не сразу понял, что меня разбудило. Возможно, солнце, пробившееся сквозь занавески, или же какая-то пустота рядом, где ночью должно было быть чье-то тепло.       Я повернул голову, и взгляд сразу зацепился за аккуратно сложенный листок бумаги на подушке.       Борис.       Значит, он все-таки ночевал здесь.       В груди что-то сжалось. Я сам не знал, что это за чувство — тревога, волнение или просто утренний ступор.       Я медленно взял записку и пробежался по ровным строчкам:       “Доброе утро, спящий красавец!       Ты вчера так умаялся, что не дождался меня :(       Сегодня я тебя тоже уже не стал будить, хотя очень хотелось всего зацеловать.       Ты так мило сопишь… И ты, кстати, в курсе, что говоришь во сне?..”       Я застыл. Говорю во сне? Голова вдруг наполнилась тревожным гулом.       ЧТО я мог наговорить?       “...Я уехал домой за вечерним костюмом и необходимыми баночками для преображения нашей драгоценной подруги.       Ну и нас заодно :)       По дороге возьму что-то на завтрак. Не скучай.       Целую. Обнимаю.       Борис.”       Я медленно выдохнул. Вроде ничего страшного. Но теперь мысль о том, что я мог проболтаться во сне, не отпускала.       Скинув с себя остатки сна, я вышел из комнаты и заметил, что дверь в спальню Кати приоткрыта.       Она уже ушла?       Ну и ладно. Значит, у меня есть редкий шанс принять душ без посторонних мыслей. Вода приятно стекала по разгоряченной коже, смывая остатки сна и усталости. Я старался не думать ни о чем. Просто наслаждаться моментом.       Когда я наконец вышел из ванной, свежий, расслабленный, с каплями воды, все еще стекающими по груди, я натуральным образом врезался в Катю.       Она замерла. Я тоже.       Её взгляд сначала прошелся по моему лицу, затем медленно опустился вниз. По мокрой коже. По каплям воды, скользящим с волос на шею, по ключицам, по груди, по животу…       Я сглотнул. Воздух вдруг стал тяжелее.       А её глаза… Это было не просто любопытство. Это было… что-то совсем другое. Горячее.       Жар мгновенно ударил в низ живота, и я осознал, что если она сейчас же не отведет взгляд, то станет свидетелем чего-то, что я бы очень не хотел показывать.       — Э… Катя? — я кашлянул, пытаясь привлечь её внимание.       Но она продолжала смотреть. Её дыхание стало чуть глубже.       Катя смотрела на меня так, будто впервые увидела. Будто каждый мускул, каждая капля воды, каждый вдох были чем-то, что нужно запомнить.       И меня это пугало. И… чертовски заводило.       Но вдруг её глаза расширились, осознание хлестнуло по лицу, и она буквально взвизгнула, резко разворачиваясь на 180 градусов.       — Твою дивизию! Коля!       Я даже заволновался, чтоб она себе что-нибудь не свернула так резко.       — Упс! Прости, Пушкарёва, — выдавил я, чувствуя, как жар заливает уши.       Но смущался я вовсе не от её взгляда. И не от того, что она увидела меня почти голым. А от того, что я чертовски явно на нее среагировал.       Я мельком глянул вниз. Полотенце топорщилось.       Блять.       Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но тут же отвлекся на что-то в её руках.       Цветы. Жёлтые розы.       Я удивленно поднял брови.       — Откуда цветы? — спросил я, стараясь отвлечь себя от ситуации. — И что это так вкусно пахнет?       Катя как будто ухватилась за возможность сбежать из этого неловкого момента.       — Иди оденься. Я поставлю чайник, и на кухне всё расскажу.       Я ухмыльнулся.       — Ловлю на слове!       И быстро, очень быстро, ретировался в комнату, пока она вдруг не решила обернуться. Но когда я уже доходил до двери, её голос догнал меня:       — А Боря где?       Я мог чувствовать этот горячий взгляд в спину.       Проклятье.       Я не мог поверить, но меня действительно трясло. От возбуждения. От паники. От какого-то непонятного чувства, что всё, что между нами происходит, — это какая-то чертовская игра с огнём.       — Он поехал домой за вечерним костюмом, — ответил я, стараясь звучать непринужденно. — Сказал, по дороге возьмёт что-то на завтрак.       И наконец закрыл за собой дверь.       Фух!       Катя — это сплошное искушение. И что хуже всего — она сама этого не понимает…       На кухне витал запах свежезаваренного чая и чего-то сладкого — видимо, той самой таинственной еды из пакета.       Но мне было не до еды.       Катя сидела напротив, склонив голову на бок, и хитро прищурив глаза, словно кошка, что вот-вот выпустит когти.       — У тебя появился тайный поклонник, значит? — проговорил я, осторожно кидая взгляд на эти чертовы жёлтые розы, которые она поставила в вазу.       Катя кивнула, улыбаясь.       — Да. Кому-то очень понравилась моя игра.       Конечно, это мужчина. Еще и записка с красивыми словами.       Моё сердце странно екнуло.       Щелкай дальше клювом, Коля… И её точно уведут. Например, сегодня, на вечеринке.       Я сжал зубы. Но Катя не дала мне погрузиться в мысли и тут же добила меня.       — Как прошла ваша ночь с Борисом?       Я чуть не подавился собственной слюной.       — Пушкарёва! — зашипел я, стремительно краснея.       Но она только распахнула глаза, изображая полнейшую невинность.       — Что? — хлопнула ресницами, и от этого я чуть не рассмеялся.       Она специально издевается, да?       — Мы спали. Ничего не было. Точка.       Я даже стукнул ладонью по столу для убедительности. Но Катя только ухмыльнулась, всё ещё изучая меня своим слишком проницательным взглядом.       — А хотелось бы? — в ее голосе звучало чистое любопытство, но у меня от этой фразы будто ток прошел по спине.       Я резко отвел взгляд.       — Вчера, когда я проходила мимо вас в гостиной, вы были очень заняты, — продолжала она, очевидно наслаждаясь ситуацией. — А когда возвращалась с ванной, вы уже ушли в спальню.       Я закипел. Сильно, резко, до ломоты в челюсти.       Да ничего такого не было! Ну, почти…       — Катя, уймись, — пробормотал я, стараясь говорить спокойно. — Да, мы целовались. Возможно, зашли чуть дальше, чем нужно было. Но не до конца.       Я сжал кулаки на коленях, не поднимая глаз.       — И всё. Закрыли тему.       В комнате на секунду стало слишком тихо.       Катя чуть прикусила губу, как будто хотела что-то сказать, но передумала.       А я чувствовал, как внутри что-то давит, как в груди нарастает неприятная, тянущая тяжесть.       Мне больно, а ей смешно. Иногда становится обидно до слёз. Но я не могу показать ей свою слабость. Поэтому просто сделал глоток горячего чая, пряча дрожь в пальцах.       — Тебе придется сегодня шарфик на шею повязать. — вдруг сказала Катя, бросив на меня хитрый взгляд.       Я глупо моргнул.       — Зачем?       — Чтоб скрыть засос на шее.       Что?!       Я резко застыл, чувствуя, как внутри всё переворачивается.       Катя рассмеялась, увидев мой глупый вид.       Я рефлекторно потянулся к шее и провел пальцами по коже. Вроде ничего… Но когда я встал и подошел к зеркалу, то сразу всё понял.       Борис.       Этот гад пометил меня.       Неожиданный поворот. И теперь я даже не знаю, что мне хочется больше — смеяться вместе с Катей, злиться или краснеть, как дебил?       Похоже, мое тело выбрало третий вариант. Щёки вспыхнули раскаленным углем, а где-то внутри скручивало от смеси злости и смущения.       — Ладно, Коля, не дуйся. — услышал я её голос. Он был мягким, почти ласковым. — Я не хотела тебя обидеть. Но ты так забавно смущаешься, что просто нет сил удержаться.       Я резко повернулся к ней.       Она улыбалась. И почему-то эта улыбка мгновенно ослабила мой гнев.       — Смейся, смейся, Пушкарёва. — проговорил я, прищурившись. — Я тоже посмеюсь, когда в твоей жизни появится такой же собственник.       Я сделал шаг ближе, слегка склонив голову.       — Твой тайный поклонник явно рано или поздно объявится. И посмотрим, как ты тогда будешь себя чувствовать.       Или же… Я наконец признаюсь тебе в своих чувствах… И тогда ты забудешь обо всех остальных мужчинах.       Катя только пожала плечами, улыбаясь еще шире.       — Да ладно тебе. Тогда мы вместе посмеемся. Я ж не со зла, Коленька.       И прежде чем я успел что-то сказать, она протянула руку и погладила меня по руке.       От её прикосновения по коже пробежали мурашки. Так черт возьми приятно, что у меня перехватило дыхание.       Я медленно перевел взгляд на наши руки.       Катя… Ты понятия не имеешь, что творишь со мной.       — Та я знаю. Поэтому не сержусь на тебя. — выдохнул я и, слегка усмехнувшись, сжал её руку в ответ.       Но на самом деле… Я хотел бы сжать тебя в объятиях и никогда не отпускать.       Борис вернулся неожиданно тихо. Без шума, без фирменных шуточек и громких заявлений. Просто вошел, поставил пакеты с едой на стол, кивнул мне, улыбнулся Кате. Мы нормально позавтракали, и, честно говоря, меня это даже насторожило.       Я ожидал чего-то… другого?       Какой-нибудь остроты, подколов, многозначительных взглядов.       Но нет.       Он даже не намекнул на то, что не дорвался ночью до сладкого. Или хотя бы маленького кусочка. Никаких обиженных взглядов, никаких шуточек.       Просто обычный Борис, увлеченно рассказывающий Кате про её макияж и какие «баночки» сделают её богиней вечера.       Пока они творили волшебство, я решил заняться делом. Для этого попросил у Кати лэптоп.       Работа всегда помогала мне отвлечься.       Биржа — дело тонкое, и если не держать руку на пульсе, то можно очень быстро потерять деньги. Но у меня всё работает, как часы.       Моя стратегия железобетонна.       Завтра надо заняться перевозкой вещей. Забрать комп и, пожалуй, купить себе ноутбук. Всё-таки работать, где угодно, куда удобнее, чем сидеть привязанным к дому.       Пока я мысленно составлял список, Борис закончил с Катей и вернулся ко мне. Но не с пакетом косметики и не с советами по одежде.       А с той своей непредсказуемостью, которую я уже научился опасаться.       Я даже не успел заметить, как оказался на кровати. Тепло его тела, его руки, поцелуй — всё произошло слишком быстро.       Я рефлекторно напрягся, в глазах мелькнуло что-то — страх? паника? нерешительность?       Борис отстранился буквально на секунду, его взгляд резко изменился. Будто в ту долю секунды он что-то осознал. Но ничего не сказал.       Похоже, я сильно палюсь.       Мужчина снова наклонился, его губы мягко касались моих, пробуждая во мне странное смешение жара и холода. Я чувствовал его дыхание, горячее, обволакивающее, впитывал его вкус, позволял ему вести, но внутри что-то дрожало, что-то сжималось в неприятном предчувствии.       Я не знал, что именно меня настораживает. Но, наверное, уже тогда стоило остановиться.       Но Борис продолжал.       Его губы скользили от уголков моих губ к линии челюсти, от ушей вниз к шее. Он целовал легко, но настойчиво, оставляя после себя ощущение покалывания.       Потом его руки коснулись края моей футболки.       Я даже не успел опомниться, как она оказалась снята.       Грудь и плечи обожгло прохладным воздухом, но мне уже было жарко. Слишком жарко.       Что-то не так.       Борис спускался ниже, его поцелуи теперь ложились на ключицы, на грудь. Я чувствовал его язык, когда он задел сосок, и в то же мгновение — его руку, накрывающую мой член через ткань штанов.       Нет.       В душе резко поднялась паника, словно меня засосал водоворот.       Что он делает?!       Я резко дернулся, пытаясь скинуть его с себя.       — Борис, подожди, — выдохнул я, но голос был глухим, рваным, почти чужим.       Он не отстранился.       Наоборот, он навалился сверху, зажав мои руки над головой.       Всё, что было до этого — игривые поцелуи, легкость прикосновений — исчезло.       Он смотрел на меня и ничего не говорил. В его глазах стояло непонимание… и обида? А я не мог успокоиться.       Я чувствовал, как бешено колотится сердце, как холодным потом покрывается спина, как в ушах шумит кровь.       Тесно. Темно. Воздуха не хватает.       Я тяжело, прерывисто дышал, судорожно глотая воздух. В голове разрастался липкий страх, накатывал и накатывал, парализуя мысли.       Паническая атака? Прямо сейчас?!       — Коля? — голос Бориса стал другим. Не ласковым, не уверенным, а… обеспокоенным?       Он понял. В его глазах мелькнул испуг. Он резко отпустил меня и отполз назад, с такой поспешностью, что свалился с кровати.       Я даже не заметил, как сильнее сжал пальцы, вцепившись в простыню, стараясь просто дышать.       Когда Борис исчез из поля зрения, когда его руки больше не сжимали мои, когда его дыхание больше не обжигало кожу, я наконец смог вдохнуть. Не просто глотнуть воздух, а вдохнуть. Медленно, жадно, дрожащими легкими.       Зрение перестало плавать, будто меня выдернули из-под воды, сердце больше не билось, словно обезумевшая птица в клетке.       Я обмяк, словно из меня вынули все кости, оставив только ватное, безвольное тело.       Губы задрожали.       Я втянул воздух носом, но ничего не мог с этим сделать.       Грудь скрутило так сильно, что я невольно свернулся в позу эмбриона, вжимаясь в себя самого, пытаясь создать хоть какую-то иллюзию безопасности.       Стыдно. Больно. Обидно. Страшно.       Эти эмоции навалились все сразу, превратившись в снежную лавину, готовую снести меня к чертям. Я чувствовал, как меня выворачивает наизнанку, как внутри всё сжимается, как где-то глубоко под рёбрами скребётся что-то тёмное, ноющее, липкое.       Я тихо всхлипнул, судорожно втягивая воздух, но он не приносил никакого облегчения.       Как же хочется прижаться к кому-то родному. К маме… Или к Кате.       Мысль о ней пронзила меня так резко, что я даже судорожно вдохнул, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       Хочу к ней. Хочу, чтобы она обняла меня. Хочу, чтобы погладила по голове и сказала, что всё хорошо. От этой острой, невыносимой потребности грудь обожгло огнём.       Я снова всхлипнул, а потом… тонко заскулил, словно раненый щенок. Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя настолько беззащитным. Но это ощущение нестерпимо.       Что мне сделать сейчас, чтоб избавиться от этих оглушающих эмоций?       Как выплеснуть этот комок ярости, стыда и ужаса, если под рукой нет боксерской груши? Я бы сейчас разнес её в щепки, отбил бы все костяшки пальцев до мяса, лишь бы не чувствовать это.       Но груша осталась дома. Там, где мои вещи. Там, куда я вернусь только завтра.       — Коля?       Тихий, осторожный голос Бориса.       Я моргнул и посмотрел в его сторону. Он выглядывал из-за кровати так осторожно, что это выглядело… ну просто пиздец как нелепо.       Я невольно фыркнул. А потом хрипло засмеялся. Тихо, надрывно. Смех быстро нарастал, переходя в нечто истеричное, ломкое.       Икота. Я зажал рот ладонью, но ничего не мог с этим поделать.       Заебись. Полный пиздец.       Борис резко вскочил и, даже не задумываясь, метнулся за водой. Стакан оказался передо мной так быстро, что я не успел и глазом моргнуть.       Я жадно выхлебал ледяную жидкость, будто надеялся, что она смоет весь этот ком в груди, всю эту бурю в голове.       Сердце еще стучало быстро, но уже не так оглушительно. Постепенно приходило облегчение.       — Всё… нормально? — осторожно повторил Борис, наблюдая за мной с явным беспокойством.       Я прикрыл глаза, выдохнул, пытаясь нащупать внутри хоть какие-то опоры.       — Уже да, — сказал я наконец и посмотрел на него. — Но больше так не делай. Я ведь говорил, что не готов.       Во мне вспыхнуло раздражение — на него, на всю эту ситуацию, на самого себя. На то, что не смог сдержаться. На то, что вообще поставил себя в эту дурацкую позицию. На то, что чёрт возьми, это был Борис. И он выглядел… смущенным.       — Я помню, — выдохнул он, проводя рукой по волосам. — Но, Коля… паническая атака? — Он покачал головой. — Я впервые вижу, чтобы на возможную близость у кого-то случалось такое.       В его голосе скользнуло что-то странное — смесь удивления и, кажется, даже разочарования. Но его следующая фраза выбила из меня остатки воздуха.       — Я же не насиловать тебя собирался! — воскликнул он, а потом буквально захлопнул себе рот ладонью, осознав, как это прозвучало.       На мгновение в комнате воцарилась гробовая тишина. Мы оба непроизвольно замерли, боясь, что Катя могла это услышать.       Я медленно выдохнул, борясь с желанием просто развернуться и уйти. Это было чертовски неловко. Я поднял взгляд на него и, намеренно не повышая голоса, твердо повторил:       — Я не готов.       Борис сжал губы в тонкую линию.       — И давай не будем об этом. Нужно собираться на вечеринку.       Он несколько секунд смотрел на меня, словно решая, стоит ли продолжать. Потом тихо спросил:       — А будешь ли ты готов?       Я задержал дыхание. Ощущение, будто в меня запустили ножом и оставили его внутри. Я не знал ответа. И потому просто сказал честно, так же тихо:       — Не знаю.       И отвернулся. Эта тема закрыта.       Я подошел к своему костюму, скинул домашние штаны и принялся одеваться.       Штаны. Рубашка. Бабочка. Пиджак. Носки. Туфли. Новые часы. Запонки.       Я механически следовал этому медитативному процессу, не позволяя себе думать ни о чем, кроме пуговиц и складок ткани.       Я почти не смотрел на Бориса, но чувствовал его молчаливые взгляды. Он переодевался тоже.       Мы не проронили больше ни слова. И только когда мы оба были готовы выйти, музыка прорезала тишину. Из гостиной раздались первые аккорды.       Катя.       Я первым вышел из комнаты — и застыл.       Как же она прекрасна. Скрипка словно стала продолжением её тела. Каждое движение было изящным, каждый взмах смычка — уверенным.       Она не просто играла. Она жила этой музыкой.       Катя сливалась с мелодией, отдаваясь ей полностью, и я вдруг понял, почему кто-то мог стать ее тайным поклонником.       Она не принадлежала никому. Она принадлежала только этой музыке.       Это был крик. Живой, оголённый, до жути откровенный.       Катя не просто играла — она выливала свою душу в каждую ноту.       Её скрипка стонала и плакала, срывалась на дрожащие, почти истеричные вибрации, потом вдруг обрушивалась вниз — резко, болезненно, словно кто-то грубо срывал бинты с незаживших ран.       Я не мог дышать. Смотрел, не отрываясь, ощущая, как эта музыка разрывает меня изнутри. Она играла слишком яростно, слишком хищно.       Каждое движение смычка — словно удар в самое сердце. Каждое напряжение пальцев — словно она держит что-то внутри себя, но больше не может с этим справляться.       И в какой-то момент мне стало страшно. Будто я подглядываю за чем-то сокровенным. Будто я слышу и вижу то, чего не должен был знать. Как будто вот-вот она сломается. Или сломает меня.       Я сжал руки в кулаки.       Только когда последняя нота повисла в воздухе, а потом растворилась в тишине, я понял, что задержал дыхание.       Катя опустила скрипку и тяжело выдохнула.       Я увидел, как мелко дрожат ее пальцы.       Чёрт.       Я готов был поклясться, что если бы кто-то сейчас сказал ей что-то не то, она бы просто расплакалась. Но никто ничего не сказал. Потому что, кажется, не мог.       Я не знал, о ком она думала, пока играла. О чем она кричала через свою музыку. Но одно я знал точно.       Сегодня её будут пожирать глазами.       Она была невероятна. Блестящая, хрупкая, непозволительно красивая. Этот образ в стиле Гэтсби был ей чертовски к лицу. Мягкие волны волос спадали на плечи. Изысканный макияж подчеркивал ее аристократическую бледность. А это платье…       Господи.       Я помнил это платье. Как она крутилась перед нами вчера, крутилась передо мной. Но теперь оно сидело по-другому. Или я смотрел иначе. Его тонкая ткань невесомо обволакивала её тело, подчеркивая каждый изгиб. Глубокое декольте открывало ложбинку между грудей, и я заметил — там ничего нет.       Чёрт.       Я видел, как мягко, почти незаметно топорщились её соски сквозь тонкую ткань.       От этого стало жарко. Где-то в груди вспыхнуло неприятное, острое чувство.       Резко захотелось стянуть с себя пиджак и накинуть ей на плечи. Закрыть. Скрыть. Укрыть. Чтобы никто не смел пожирать её взглядом, чтобы все эти глаза, полные вожделения, скользящие по изгибам ее тела, не могли её коснуться. Чтоб никто, кроме меня, не видел этой Кати — такой откровенной в своей красоте.       — Катя, это было просто волшебно… — слова сорвались с моих губ едва слышным шёпотом. Я даже не заметил, что голос дрогнул. Но я не мог удержаться, мне нужно было сказать это вслух, разорвать эту странную, густую тишину, повисшую между нами после её игры.       Она моргнула, словно только сейчас возвращаясь в реальность, а затем её лицо озарилось мягкой улыбкой.       — Спасибо, — проговорила она, переводя взгляд на нас. Боже, эти глаза…       А потом, как ни в чём не бывало, ее губы тронула лукавая улыбка.       — А вы красавчики! — с этой игривой ноткой в голосе она оглядела нас с Борисом. — Коля, классика тебе явно к лицу.       Я сглотнул. Мне стало невыносимо тепло внутри, как будто меня внезапно обдало жаром.       Как бы я хотел ее обнять… Как бы хотел не отпускать её из своих рук весь вечер. Она стояла передо мной, такая прекрасная, такая живая, с её губ слетали простые, беззаботные слова, но я чувствовал, что сердце колотится все сильнее. Как ей удается так легко сносить мне голову?       Я нервно усмехнулся, опуская взгляд.       — Обычные чёрные смокинги… — пробормотал я, с досадой осознавая, что на фоне её великолепия мы с Борисом действительно выглядели просто. Но, чёрт возьми, всё это уже не имело значения, потому что она…       — А вот ты… — я поднял на неё взгляд и вдохнул поглубже. — Ты нереально красива, Пушкарева.       Она чуть приподняла бровь, а потом её губы снова тронула та самая озорная усмешка, от которой мне захотелось улыбнуться в ответ.       — Ты вгоняешь меня в краску, Николя, — голос ее был таким же лукавым, но в глазах читалось нечто ещё. Она не просто кокетничала. Ей было приятно.       Я чувствовал, как мои пальцы непроизвольно сжались в кулак. Это ощущение… оно почти обжигало. Я хотел сказать что-то ещё. Хотел зацепиться за этот миг, продлить его хоть на несколько секунд.       Но тут вмешался Борис.       — Готовы? — его голос разрезал воздух между нами, и я резко моргнул, будто меня окатили холодной водой. — Нам пора ехать.       Я перевёл взгляд на него. Он смотрел на меня чуть дольше, чем требовалось бы. В этом взгляде было что-то изучающее.       Он догадывается. Я чувствовал это каждой клеткой. Он уже начал что-то подозревать.       Чёрт.       

***

      Внизу нас ждал ещё один сюрприз.       Катя получила новое послание от тайного поклонника. И когда только успел?       Я видел, как её это взволновало — как дрогнули пальцы, когда она взяла в руки пакет, как глаза вспыхнули нетерпением. Она уже спешила в машину, чтоб быстрее вскрыть его, жадно, не раздумывая, как будто там была разгадка всей её жизни. Что-то неприятно кольнуло внутри.       — Катя, успокойся, — Борис перехватил её почти возле машины, мягко, но настойчиво. Голос его был спокойным, уравновешенным, контролирующим. — Сделай глубокий вдох-выдох. Вдох-выдох.       Она моргнула и послушалась. Раз. Два. Ее дыхание стало ровнее, взгляд — осмысленнее. А потом вдруг на лице мелькнула тень понимания.       Что она только что осознала?       — Вот так, молодец, — похвалил её Борис, убедившись, что она пришла в себя. Как дрессировщик.       Я смотрел на неё, но не вмешивался.       — Ты не знаешь, кто этот человек. Не нужно так горячиться и воспринимать это столь серьезно, — продолжил он, пожимая плечами, как будто это действительно было пустяком.       — Пушкарёва, ты чего так завелась? — я постарался говорить с ленцой, с лёгким недоумением, будто просто удивлен ее реакцией.       Хотя на самом деле внутри всё кипело.       Она глубоко вздохнула и вдруг опустила плечи. Как будто в ней что-то надломилось.       — Не знаю, — тихо призналась Катя. — Я просто… раньше никому не нравилась.       Никому не нравилась?!       Я чувствовал, как мгновенно напрягся, как сжались кулаки. Чёрт возьми, Катя!       Хотелось встряхнуть ее за плечи, заставить посмотреть мне в глаза и закричать:       "Ты слепая?! Я люблю тебя!"       Но я не сказал.       Вместо этого я отвел взгляд, спрятался за маской безразличия, потому что если она увидит то, что есть в моих глазах, мне больше не скрыться.       Борис усмехнулся. Он-то, похоже, видел.       Небрежно хлопнув её по плечу, он с насмешкой бросил:       — Сейчас приедем на вечеринку, и ты ещё устанешь от мужского внимания.       Чёрт.       Я почувствовал, как что-то неприятно кольнуло в груди. Потому что я знал — он прав. Сегодня вокруг нее будут виться мужчины, смотреть на неё, желать ее. Она будет смеяться, принимать их комплименты, флиртовать. Я буду вынужден наблюдать.       Но я не позволю этому моменту раздавить меня.       Я усмехнулся, поклонился с показной театральностью и весело заявил:       — Да, Катя, мы сегодня твои верные телохранители!       Она фыркнула, наконец улыбнувшись.       — Шут, — бросила с лёгкой усмешкой.       И мне стало чуть легче. Хотя внутри всё ещё горело.       Когда Катя открыла пакет, я сразу понял — её тайный поклонник явно не поскупился.       Внутри оказался палантин.       Роскошный, с тонкими узорами сияющих звезд, дорогой тканью, он идеально вписался в ее сегодняшний образ, словно был создан специально для неё.       Я не мог отрицать очевидное — подарок был действительно красивым.       И, как ни странно, я даже почувствовал некоторую благодарность к этому незнакомцу.       Палантин скрыл слишком открытый верх платья, добавляя образу немного больше сдержанности и закрытости. Теперь хотя бы не все взгляды будут прикованы к её декольте.       Катя развернула записку, её пальцы чуть дрогнули, когда она начала читать ее вслух.       "В твоей душе тоже горит тысяча звёзд."       Фраза звучала красиво. Но я знал, что он ошибается. Он не видел её в тот момент, когда она играла. Он слышал, но не видел.       А я видел. Я видел, как она горела.       Ее душа не просто сияла, как тысяча звезд. Она была ярче.

***

      Как только нас пропустили на вечеринку, мне сразу стало не по себе.       Толпа людей, облачённых в дорогие ткани и украшенных драгоценностями, свободно передвигалась по залу. Повсюду звучали оживлённые разговоры, раздавался смех, в воздухе витал запах парфюма, алкоголя и легкой развязанности.       Кто-то уже был достаточно пьян, кто-то умело скрывал свое опьянение за манерными улыбками.       Мне не нравилась эта атмосфера.       Нас провели сразу на места, потому что наш приход совпал с началом показа, и я перевёл взгляд на сцену.       Но я сразу заметил изменение в Кате. Она смотрела на кого-то.       Я проследил за её взглядом и увидел его.       Он сидел чуть в стороне, с подчеркнутой расслабленностью в позе, словно наблюдал за происходящим, но в то же время следил именно за ней. В руках мужчина вертел стакан с каким-то крепким напитком янтарного цвета. И он заметил её взгляды.       Вот их глаза встретились.       Мужчина слегка поднял бокал, как бы приветствуя её, и едва заметно улыбнулся.       Что-то в этом взгляде было странным. Будто он знал её, но видел впервые.       Я почувствовал, как внутри напряжение медленно сжимает грудную клетку.       Кто он такой?       Я склонился к Кате, чтобы говорить прямо в ухо:       — Пушкарёва, что с тобой?       Она вздрогнула, словно я застал её врасплох, а потом резко покраснела. Это не было просто случайным смущением. Этот мужик ей нравится?!       — Ничего, — пробормотала она и отвернулась к подиуму. Она старалась выглядеть равнодушной, но я видел, как она напряглась.       Я стиснул зубы. Что за хрен с горы?       Борис тоже уловил перемену в её поведении.       — Увидела кого-то знакомого? — уточнил он, внимательно ее разглядывая.       Катя ссутулилась, словно не хотела привлекать внимание.       — Не знаю… — ответила она с ноткой неуверенности в голосе.       И прежде чем кто-то успел сказать что-то ещё, она резко схватила с подноса бокал красного вина и сделала глубокий глоток.       Как будто пыталась заглушить внутри себя что-то, что не должно было вырываться наружу.       Значит, ничего?       Тогда какого чёрта она так разволновалась?       На подиум вышел виновник торжества, и начался показ.       Это было… зрелищно.       Красиво? Возможно. Грандиозно? Несомненно. Но я всё равно не понимал.       Одежда, которую представили модели, выглядела, мягко говоря, непригодной для нормальной жизни. Я просто не мог представить, что кто-то выйдет в этом на улицу — даже в светское общество. Это больше напоминало инсталляцию, чем реальную одежду.       Как вообще это носят?       Неужели все модельеры такие долбанутые? У всех у них настолько странное видение красоты?       Поймав себя на этой мысли, я покосился на Катю.       Она выглядела захваченной происходящим. Её глаза горели, на лице застыло выражение глубокого интереса. Видимо, ей это действительно нравилось.

***

      После показа Борис куда-то исчез. Он направился в сторону помещений для персонала, и я сразу догадался, что, скорее всего, пошёл поговорить с Олегом.       Меня это не особо волновало — гораздо больше меня заботил голод, который напомнил о себе неожиданно резко.       Как оказалось, не только мне.       — Мы ведь с утра ничего не ели, да? — пробормотала Катя, потирая живот с задумчивым видом.       Я кивнул и без лишних слов направился к фуршетному столу, зная, что она последует за мной.       Пока мы шли сквозь толпу, я чувствовал, как Катя становится всё более напряженной.       Я внимательно наблюдал за ней.       Она не отводила взгляда от странных нарядов, время от времени пожимала плечи, словно старалась избежать случайных прикосновений людей вокруг.       Это толпа. Она не любит толпу. Или… Я мрачно огляделся. Или взгляды? Я видел их. Люди смотрели на неё. Оценивали, скользили глазами по её фигуре, задерживали внимание там, где не стоило бы.       И мне это не нравилось.       Мы остановились возле столов и завели разговор о показе, о людях вокруг, параллельно пробуя разные канапе, утоляя свой голод..       А потом я увидел картину, которую я не смог оставить без внимания.       Борис. И какой-то разукрашенный павлин, который буквально терся о него.       Я даже не сразу понял, что меня так задело. Но зубы сжались сами собой.       Этот тип держался слишком уверенно. Он наклонялся к Борису слишком близко, его движения были слишком откровенными.       А Борис… Принимал это. Не отстранялся. Не прерывал.       Мне не нужно было слышать их разговор, чтобы понять, что здесь происходит.       Я почувствовал, как внутри закипает злость.       Какого черта?       Все произошло автоматически.       Я бросил Кате что-то невнятное и пошел в сторону Бориса. Шаги сами ускорялись, ладони сжимались в кулаки. В висках застучало.       Почему я так разозлился? Это же было лучше для меня, верно? Если Борис переключится на кого-то другого, мне станет легче. Всё станет проще.       Тогда почему внутри всё клокотало? Почему я не мог это оставить без внимания?       И тут меня осенило.       Нет. Он пришёл на этот вечер со мной. Я не намерен стоять в стороне и смотреть, как он беззаботно флиртует с каким-то ушлепком.       Я подошел к Борису со спины, не особо контролируя выражение лица.       Но, судя по тому, как этот павлин — или, скорее, суслик в перьях — мгновенно замолчал и застыл, будто его поймали на месте преступления, выражение у меня было говорящим.       Очень говорящим.       Меня это даже порадовало.       Я не торопился. Спокойно, уверенно, неторопливо. Просто перекинул руку через плечо Бориса, слегка прижимая его к себе. Почувствовал его тепло, его запах — знакомый, родной, почти раздражающе притягательный. Наклонился ближе, почти вплотную к его уху, и выдохнул с легкой, нарочитой ленцой:       — Не отвлекаю?       И только потом перевел оценивающий взгляд на этого… индивида. В моих глазах читалось открытым текстом: «Ты уже проиграл, парень. Просто еще не понял».       Я наслаждался этим моментом. Этим чувством превосходства. Этим взглядом Гриши, в котором мелькнуло смятение.       Он пытался не выдать себя. Сделал вид, будто ему все равно. Словно моя поза, моя наглая близость к Борису ничего не значили. Но его челюсть напряглась. Он на секунду отвел глаза. Он проиграл.       — Познакомишь нас, дорогой? — продолжил я тем же спокойным голосом, с легкой, почти ленивой насмешкой.       Я знал, что делаю.       Борис тут же кинул на меня хитрый взгляд. Он знал тоже.       Я видел, как его губы чуть дернулись в улыбке. Как он не спешил отвечать, словно нарочно смаковал ситуацию.       И черт возьми, он меня добил.       — Конечно, — с улыбкой протянул он. Неторопливо, с явным удовольствием.       А затем, будто по щелчку пальцев, уничтожил меня в один момент.       — Этого высокоинтеллектуального кретина зовут Григорий Краснов. Мы с ним учились вместе.       Я даже не сразу понял, что усмехнулся. А потом…       — Гриша, это мой парень — Николай Зорькин.       Парень? Парень?!       И прежде чем я успел сообразить, что сказать, Борис по-хозяйски обнял меня за талию и притянул ближе.       Я ощутил его руки. Его прикосновение. Его дыхание где-то у виска.       Что, блядь, происходит?       Я еле заставил себя не дернуться у него в руках. Но Борис, конечно же, почувствовал мое напряжение. Он всегда все чувствует. Только сильнее сжал пальцы на моем боку, как будто закрепляя право собственности.       Ну играть, так до конца…       Я не был бы трейдером, если бы не умел прятать эмоции. Если бы не умел в долю секунды убирать с лица смятение, испуг, недоумение.       Поэтому я просто позволил себе ленивую ухмылку, будто так все и должно быть.       Гриша, тем временем, краснел все сильнее. Бледнел. Снова краснел. Корчился от унижения, но пытался сохранить лицо.       Ах, какое это все-таки прекрасное зрелище.       — Очень приятно, — выдавил он сквозь зубы.       Но, судя по тому, как скривилось его лицо, приятно ему было ровно наоборот.       — Еще увидимся, — бросил он Борису, и, развернувшись на каблуках, буквально сбежал.       Так быстро, словно его пятки горели.       Смешной.       Я фыркнул и усмехнулся, глядя, как он ретируется.       — А мне неприятно, — пробормотал я ему вслед, не скрывая победной ухмылки.       Проблема решена, мусор вынесен.       Я развернулся всем корпусом к Борису. Посмотреть ему в глаза.       И вот тут-то мой боевой запал слегка пошатнулся.       Потому что он улыбался. Но как-то… грустно. И так смотрел. Нежно. Как будто… Как будто он видел меня насквозь. Как будто знал, что творится у меня внутри. Как будто понимал меня лучше, чем я сам себя понимал.       — И что это было? — весело спросил он, явно дразнясь.       — Нехер тереться возле моего парня, — грубовато выпалил я, все еще ощущая, как по венам бежит раздражение.       Черт, что за идиотизм я сейчас ляпнул?       Но отступать было поздно.       Борис хмыкнул, но, к моему удивлению, совсем не выглядел недовольным. Наоборот. В его глазах появилась надежда.       Господи… нет. Нет.       Я напрягся сильнее.       — Ты сам так меня назвал, — напомнил я, прямо глядя ему в глаза.       Не увиливай, Зорькин. Не бойся. Посмотри правде в лицо.       — Только вот почему-то не спешил его отшить, — добавил я, чуть сильнее сжимая зубы.       Борис пожал плечами, словно ничего особенного не случилось. Но в его взгляде мелькнул озорной блеск.       — Мне интересно было посмотреть, что будет дальше, — небрежно заметил он. — Гриша никогда не понимал слово “нет”, — почти оправдываясь, добавил он.       — Ну вот, теперь поймет, — кивнул я в сторону, куда сбежал этот павлин.       Твою мать, Борис. Зачем ты это делаешь?       Но он все так же улыбался. И теперь в его глазах появилась теплая насмешка.       — Зато я навсегда запомню его лицо, когда ты стоял у меня за спиной, — протянул он с довольной ухмылкой.       Я довольно усмехнулся, смакуя момент.       — Мне даже любопытно, что его так перепугало, — добавил Борис, хитро прищурившись.       Я фыркнул.       — Не знаю, может, я просто охренительно страшный, когда злюсь?       Борис не ответил. Только все так же нежно и весело смотрел на меня. С тем же налетом грусти. Как будто он ждал чего-то. Как будто надеялся.       Как будто прощался.       Почему у меня вдруг перехватило дыхание?       Я неожиданно поймал себя на том, что уже не злюсь. Вообще. Только в груди все как-то болезненно сжимается.       — Кто он для тебя? — вопрос сорвался с губ сам собой, прежде чем я успел обдумать, хочу ли вообще знать ответ.       Борис спокойно взглянул на меня. Не моргнув, не отворачиваясь.       — Никто.       Вот и славно.       Но он продолжил:       — Просто бывший однокурсник, который дал мне первый опыт в сексе между парнями.       ЧТО?!       Я на миг застыл, в голове будто что-то щелкнуло, замыкая цепь перегоревших проводов.       Борис же и бровью не повел.       — И скажу тебе, не самый лучший опыт, — добавил он с кривой усмешкой. — Зато он себя считает Богом любви.       Он фыркнул, закатив глаза так демонстративно, что казалось, еще чуть-чуть — и он выкатит их обратно.       А я просто стоял, сжав челюсти.       Первый опыт. Его первый. С этим вычурным павлином.       Блять.       Почему-то эта мысль вызывала омерзение. И вовсе не потому, что Борис был с мужчиной.       А потому, что он был с этим клоуном.       Я проглотил раздражение, сделал вид, что мне вообще плевать.       — Давай не будем о нем, — мягко, но твердо сказал Борис. И, конечно же, не забыл добавить:       — Хоть мне и приятна твоя ревность.       — Я не ревную, — отметил я, нарочито спокойно. — Мне просто стало неприятно.       Я всмотрелся в его лицо, не пропуская ни единой эмоции.       — Ты ведь вроде как пришел на этот вечер со мной, а не с ним.       Борис задержал дыхание.       Попался?       Но его улыбка вдруг поблекла. Глаза стали темнее.       — Да, верно, — его голос прозвучал уже не так весело. — Поговорим об этом позже.       А потом он резко перевел взгляд на зал.       — А теперь скажи мне, Николя, где ты Катю потерял? Мы ведь обещали ей сегодня быть личными телохранителями.       Я замер. Как будто по мне хлестнули ледяной водой.       Катя… Черт. Черт. Черт.       Я бросил ее одну в толпе. С похотливыми взглядами.       — Твою мать, — прошептал я, резко оборачиваясь.       Мой взгляд метнулся в сторону фуршетных столов. Туда, где я оставил Катю всего несколько минут назад.       — Я оставил ее ненадолго вот там, — быстро показал рукой.       Но Кати там не было.       Меня словно ударило током. В груди разлилось нехорошее предчувствие, заставляя сердце биться быстрее.       — Проклятье! — выдохнул я, лихорадочно оглядываясь по сторонам.       Куда она могла уйти?       Толпа перед глазами слишком пестрая, слишком подвижная. Я не мог сосредоточиться, глаза метались в разные стороны, выхватывая мелькающие силуэты, но ни один из них не был Катей.       Черт, черт, черт!       Борис оказался быстрее.       — Вон она.       Я резко повернул голову, уже готовый броситься вперед, и… Облегчение ударило по нервам тяжелой волной.       Катя сидела у барной стойки, обеими руками сжимая бокал.       Я поймал себя на том, что только что задерживал дыхание, и теперь резко выдохнул.       Цела. Жива.       Но облегчение оказалось мимолетным. Катя была напряжена. Я видел это в том, как она сжала плечи, как нервно двигала пальцами по стеклу бокала.       — Она напивается и говорит с какой-то женщиной.       — Нам стоит вмешаться? — спросил я у Бориса, все еще не спуская с Кати взгляда.       — Пока просто понаблюдаем, — спокойно ответил он.       Я невольно сжал челюсти.       Понаблюдаем?       Я не привык просто наблюдать, когда что-то касалось Кати.       — Катя напряжена, — заметил Борис, чуть склонив голову набок.       — Я тоже это вижу, — буркнул я, начиная раздражаться сильнее.       — Она еще перед показом странно смотрела на ту парочку, — Борис снова взглянул на Катю, словно анализируя. — А теперь говорит с этой женщиной. Может, они знакомы?       Я не знал. Но мне не нравилось, как Катя себя ведет.       Я увидел, как она посмотрела куда-то в зал, проследил за ее взглядом, но ничего особенного не заметил.       Зато Борис усмехнулся.       — Кажется, что-то намечается.       — Что ты имеешь в виду?       — Тот мужик, — он легонько кивнул куда-то в сторону.       Я проследил за его взглядом и замер.       Вот оно.       Тот самый мужчина, с которым они переглядывались еще перед показом, двигался в сторону бара, явно нацелившись на Катю.       Он не сводил с нее глаз, а в его взгляде скользила уверенность, какая бывает у тех, кто привык получать желаемое.       Только не с Катей.       Я неосознанно сжал кулаки.       — Он явно на нее глаз положил, — тихо сказал Борис.       — Ты уверен?       Внутри все неприятно сжалось.       — Это невооруженным глазом видно, Николя.       Я чувствовал, как в груди нарастает напряжение.       Я наблюдал, как он подошел ближе, как его взгляд буквально ощупал Катю.       Глаза убери, ублюдок.       Я ощутил, как Борис рядом едва заметно напрягся. Он тоже все понимал. Но ничего не говорил.       А я чувствовал, как меня медленно, но верно накрывает злость.       Пора вмешаться.       Я уже сделал шаг вперед, готовый влезть и прервать эту сцену, как вдруг почувствовал рывок за рукав пиджака.       Борис удержал меня, крепко сжав пальцы на ткани.       — Ты куда это? — его голос прозвучал хмуро, но спокойно.       Я метнул на него раздраженный взгляд, но Борис не отвел глаз.       — Дай ей возможность самой справиться, — тихо, но твердо сказал он.       Я сжал челюсти.       — Он ей изначально понравился, Николя. Дай ей шанс.       Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Какая-то часть меня не хотела слышать этих слов.       Я должен был вмешаться.       Но я не мог. Потому что Борис был прав.       Я сам виноват. Я слишком долго ждал. Слишком долго думал, что Катя никуда не денется. А теперь мне оставалось только стоять в стороне и наблюдать, как она налаживает свою личную жизнь…       И чувствовать, как мое сердце рвется в клочья.       Я не стал спорить. Просто хмуро кивнул, боясь того, как может прозвучать мой голос.       — Продолжаем наблюдать, — спокойно добавил Борис, но в голосе его проскользнула какая-то нота… теплая, но одновременно печальная. — Вмешиваемся только в крайнем случае, если он перейдет грань.       Я кивнул еще раз, не отводя взгляда от Кати.       Она повернулась к незнакомцу, держа уверенный, чуть вызывающий взгляд. Но я увидел, как в ее глазах мелькнула неуверенность, когда она заметила его слишком откровенно оценивающий взгляд.       Моя рука сжалась в кулак.       Потом я увидел, как их представили друг другу. Я не слышал их голосов, но по движениям все понял.       И тогда этот ублюдок взял ее руку и поднес к губам. А затем поцеловал ее пальцы. Не просто легко коснулся. Нет. Он задержался в этом положении, словно специально, словно смакуя момент.       Как в каком-то дешевом вшивом сериале.       Я заскрипел зубами. По спине прошлась волна злости. Грудь сдавило так, что я даже не сразу понял, что задержал дыхание.       Я почувствовал на себе взгляд.       Борис.       Я не сразу посмотрел на него, но когда все же обернулся, внутри что-то дрогнуло. Он смотрел на меня… как побитая собака. Не с жалостью. Нет. С пониманием.       Он все видел. Он все понимал. И это было не только обо мне.       Он знал, что ему самому здесь ничего не светит.       Я увидел это во взгляде. Борис видел меня. Видел Катю. Видел всю эту картину. И, кажется… Смирился.       Как я не замечал раньше, что он по уши влюблен в Катю? — видел я вопрос в его глазах. И глядя в них, я вдруг осознал, что не один тут с разорванным сердцем.       Я тяжело сглотнул вязкую, словно застывший клей, слюну и снова перевел взгляд на Катю.       Женщина, с которой она разговаривала, уже ушла. Теперь Катя осталась наедине с этим красавчиком.       Да, я трезво оцениваю внешность ублюдка.       Он был высоким, уверенным, с этими чертовыми красивыми чертами лица, которые наверняка приводили женщин в восторг. И Катя не была исключением.       Я видел это. По тому, как она задерживала дыхание. По тому, как нервно теребила несчастный шарф на груди, словно искала в нем спасение.       Она волновалась. Он ее волновал.       Блять. Ну почему это так сложно?       Я не заметил, как мои пальцы сжались в кулаки. И тут почувствовал тепло на запястье. Борис. Он обхватил мою руку и сжал, крепко, уверенно.       Я не стал оборачиваться. Просто чувствовал его прикосновение.       Он ничего не говорил, но я знал — он понимал. Понимал всю мою боль. Потому что сам испытывал то же самое.       Я терял Катю. А он осознавал, что я… никогда и не был его.       Но даже сейчас, когда ему самому было не легче, он поддерживал меня.       Я боялся смотреть ему в глаза. Не хотел видеть в них отражение собственной боли. Но руку сжал в ответ. А потом поднес к губам и мягко поцеловал.       Прости.       Прости за эти минуты отчаяния. Прости за то, что даже сейчас я думаю не о тебе. Прости…       Борис вздрогнул. А потом сжал мою руку еще крепче. И вдруг… Прижался ко мне со спины. Обнял второй рукой за талию, наклоняясь чуть ближе, почти утыкаясь лбом в мое плечо.       — Позволь мне так постоять две минуты, — тихо попросил он.       Голос его задрожал на последнем слове.       — Пожалуйста.       Я ничего не ответил. Но не вырвался. Просто стоял, позволяя ему держаться за меня, так же, как он держал меня все это время.       Мы стояли и смотрели. Как этот хрен наклоняется к Кате. Как говорит ей что-то на ухо, заставляя ее смущенно улыбнуться. Как берет ее за руку. Как ведет ее танцевать.       Катя не возражала. Она только опустила глаза, смущенно кусая губу.       Как же это больно.       Я бы тоже хотел с ней потанцевать. Ощутить ее теплую кожу под своими ладонями. Вдохнуть ее запах.       Но вместо меня это делал он.       Я видел, как он склонился к ее шее. Как его губы едва заметно коснулись нежной кожи. Как Катя вздрогнула, то ли от неожиданности, то ли от чего-то еще… Как участилось ее дыхание.       И тогда я услышал этот звук. Глухой, низкий, почти животный рык. Я даже не сразу понял, что он исходит из моего горла.       Борис почувствовал это. И сжал меня сильнее.       Я все еще не мог оторвать взгляда от Кати. Она, казалось, была не просто в моменте, а полностью поглощена этим человеком, который сейчас был с ней. Это меня просто разрывало.       Внутри буря эмоций: ревность, злость, страх.       Но я не мог ничего поделать, кроме как следить. Борис был рядом, заметил это, наверное, по моему выражению лица, и тут же потянул меня в сторону бара.       — Пошли. Тебе нужно выпить, — сказал он, и я автоматически последовал за ним, но глаза все еще не отрывал от Кати.       Я как будто стоял на обрыве, наблюдая за тем, как она уходит дальше в этот свой мир с этим... ублюдком.       Борис заказал мне что-то крепкое, и я, не подумав, выпил залпом. Почти мгновенно я почувствовал, как горячая жидкость обжигает горло. Я резко закашлялся, дыхание перехватило, и мне показалось, что меня буквально вышибло из того состояния, в котором я был. Но в то же время я понял, что что-то с этим состоянием не так.       Это был своего рода шок, который меня вывел из транса. Я уже не был коброй, затаившейся в тени, наблюдая за заклинанием. Я снова стал человеком, в теле которого бурлили настоящие чувства.       — Очнулся? — усмехнулся Борис, смотря на меня с легкой насмешкой.       — Да, — прохрипел я, стараясь взять себя в руки, но давление на грудь не отпускало.       Я снова перевел взгляд на Катю. Она теперь была рядом с ним. Мой взгляд следил за каждым ее движением, каждой искоркой в ее глазах, когда она разговаривала с этим типом. Он что-то говорил, а Катя слушала, кажется, она расслабилась в его присутствии. Мне это было тяжело наблюдать. Я мог бы быть рядом, мог бы предложить ей поддержку, но теперь я просто стоял в стороне. И я чувствовал, как что-то внутри меня сжимается и разрывается.       Проклятие! Все это было так трудно принять.       В этот момент музыка смолкла.       Я вскинул голову.       Катя остановилась в шаге от своего кавалера, и они о чем-то заговорили. И вдруг… Она посмотрела прямо на меня. Я почувствовал этот взгляд кожей. Она удивленно нахмурилась, словно только сейчас заметила мое присутствие.       А потом… Они пошли в нашу сторону.       Черт.       Я постарался выровнять дыхание. Но в груди все еще бушевало это проклятое напряжение. Как будто меня загнали в угол. Как будто я стоял безоружным перед неизбежным.       — Веди себя естественно, — шепнул Борис, чуть придвигаясь ближе.       Я едва заметно кивнул. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Но в груди все равно что-то сжималось.       Но вот они подошли, и Катя произнесла довольно игривым тоном фразу, которая заставила меня моментально смутиться, но и раздражение вспыхнуло с новой силой.       — Ну здравствуйте, мои верные телохранители.       Я попытался удержать нейтральное выражение лица, но голос все же выдал меня.       — Ну ты явно не скучала, — усмехнулся я, скрестив руки на груди, пытаясь скрыть напряжение. — Познакомишь нас?       Катя весело кивнула.       — Конечно. Николай. Борис, — улыбнулась она, указывая по очереди на нас кивком головы. — А это Милко.       Я уже собирался сделать дежурный кивок, но Катя успела добавить:       — И… мой тайный поклонник.       Я буквально замер, не зная, как реагировать. Гребаный мир.       Что за черт? Как вообще это возможно? Как такое могло случиться? Это был один из тех моментов, когда я не понимал, что мне делать с собой. Все мое тело напряглось, как струна, и я пытался спрятать свои эмоции, но они все равно пробивались наружу.       — Неожиданно, — произнес Борис, пожал руку Милко, и я почувствовал, как его слова были словно лёгкая ирония. — Как тесен мир.       Я пристально посмотрел на модельера гребаного “Зималетто”. Да, это был именно он. Я изучал информацию о компании, акции которой я так неожиданно купил.       — Теперь понятен ваш интерес, — сказал я, не скрывая лёгкой усмешки. — Вы сразу узнали свой подарок на Кате?       Я понимал, что вопрос мог быть провокационным, но мне не хотелось скрывать, что меня задевает происходящее.       Он ответил с акцентом, который меня немного удивил.       — СоглАсись, прИятно Узнать, что девУшка с такой прекрАсной дУшой окажЕтся столь привлЕкательной.       Я напрягся. Он говорил это так уверенно, будто каждый его жест был рассчитан. А акцент... его слова поначалу казались совершенно нормальными, когда он общался с Катей, но теперь его произношение казалось немного неестественным.       — Да-да. У вас странный акцент, — сказал я, не скрывая своего удивления. — Мне казалось, когда вы с Катей общались, его не было.       Милко ухмыльнулся, явно чувствуя, что я заметил его маленькую неосторожность.       — По гУбам чИтали? — его слова прозвучали с насмешкой, но я почувствовал, что это был его способ сбить меня с толку.       — Просто внимательный. Работа обязывает. — я не стал останавливаться, отвечая спокойно, сдерживая раздражение.       Он явно хотел меня спровоцировать, но я не собирался играть по его правилам. Милко снова улыбнулся, но уже с каким-то холодным взглядом. Он посмотрел на Катю и, помня её нежную реакцию, сказал:       — ЛаднО, Катя, еще увидИмся. ДЕла. ПрИятно было познАкомится.       После чего быстро поцеловал её в макушку и удалился в толпе, не став ждать ответа.       Затем он, с какой-то демонстративной грацией, поцеловал Катю в макушку и быстро исчез в толпе, не дождавшись ответа.       Это было странно. Он не просто уходил — это было побегом. Я не мог понять, зачем он так повел себя.       Неужели он был таким самодовольным и уверенным в своей победе? Я чувствовал, как это вызвало во мне раздражение.       Этот поцелуй… Что за нахальство? Как будто он имеет право на это. На ее внимание, на её присутствие рядом.       Вижу, как Катя немного смутилась от этого жеста, как будто почувствовала странное напряжение, которое я пытался скрыть, но теперь оно лезло наружу. Как это все сложно. Больно смотреть на это…       Я уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но почувствовал, как Борис крепко схватил меня за рукав пиджака, буквально заставив меня остановиться. Он словно говорил мне: «Не сейчас, дай ей время». И я послушался, хотя в груди всё бурлило.       Все эти минуты, проведенные с Милко, с его странной уверенностью, с тем, как он буквально подчинил себе внимание Кати — это всё вызывало у меня дикие эмоции.       Но я сдерживался. Сдерживался, потому что понимал: сейчас важно не вмешиваться, не перебивать её момент.       Катя, не взглянув на нас, произнесла:       — Поехали домой. Я устала.       Она не сказала ничего лишнего, как будто этой фразы было достаточно, чтобы все поняли: её день подошёл к концу. И, видимо, что-то в её голосе или в движениях — я даже не знаю, что именно, — сразу сделало меня беспокойным.       Она забрала свой палантин у бармена, почти автоматически завернувшись в него, как в спасательный жилет. Это выглядело как какое-то инстинктивное движение. Не как просто шаг, а как жест, символизирующий желание быть в безопасности, быть укрытой.       Она не оглянулась на нас, хотя я, конечно, очень этого хотел. Хотел, чтобы она хоть раз встретилась взглядом с нами, особенно со мной. Но Катя спокойно пошла к выходу, не сворачивая с пути.       Я молча последовал за ней, ощущая, как уходит ощущение контроля.       Не было никаких слов, только шаги. Мы шли за ней, молча, и это молчание было странно гнетущим. Как будто для неё всё было уже решено, а для нас оставалась лишь роль статистов, которым нужно просто следовать за ее решением.