системные

Утренняя поверка проходит в тишине и только клокочущее чувство в груди Хэ-Су прерывает это маячащее молчание. Сможет ли он выстоять, вытерпеть, не выдавая собственных чувств? Сможет ли он подавить бунт, разгорающийся внутри? Плен, в котором его держат, сковывает, оплетает руки и ноги, не давая лишний раз посмотреть в сторону, скосить взгляд, подумать. Хэ-Су старался избегать мыслей, переживаний, размышлений. Старался пресекать любые попытки своего мозга задаться вопросом — почему он до сих пор здесь? Потому что иначе лоб красиво украсит пулевое. Хэ-Су разворачивается после команды, поправляя автомат на груди и, сливаясь с одноцветной ширенгой, спокойно, но четко следует по коридорам. Допросы, что здесь проводились ежедневно, стали особенным ритуалом для треугольника, развлечением, особенно после того, что ему пришлось пережить до игр. Он не считал допрос наказанием, или пыткой, не считал, что он угрожает его жизни, потому что давно ничего не чувствовал. Разучился, или наоборот, приобрел умение прятать эмоции так глубоко, чтобы самому о них позабыть. Так лучше. Нет мучительной и разрывающей боли, нет унижений и страшных мрачных картинок перед глазами. Нет лишней, ненужной уязвимости. Слабости. Хэ-Су боялся показать себя слабым, изнеможденным, сломленным. Потому что это место высасывало душу за проявления человечности. Несмотря на свой план восстания, свержения власти на играх ради собственной выгоды, он не чувствовал ни духа авантюризма, ни страха, не был слишком самоуверенным и эмоциональным. Его уверенность ровно держалась на одном уровне всегда, а сдержанность и покладистость помогали добиться расположения у начальства — квадратов. Они многое позволяли Хэ-Су, посвящали в сплетни, что ходят по комплексу, в планы, брали на задания, как самого подготовленного и удивительно спокойного. Хэ-Су вызывал доверие даже через маску и плотный розовый костюм. Хэ-Су хотелось верить, пускай и не было понятно это подозрительное желание. Он считал это достоинством, огромным преимуществом в достижении цели, пока… Пока не повстречал игрока. Ветренного, непостоянного, нарушающего всякие уставы и правила. В нем хранился весь эмоциональный диапазон, который не достался Хэ-Су по праву рождения. В нем закипала страсть, жажда спастись, несмотря на возможные жертвы. Вряд ли Джин-Хо был альтруистом и мечтал спасти всех, пожертвовав собой. Скорее всего, в нем взыграл животный эгоизм, когда жизнь поставлена на кон, поэтому он так быстро согласился действовать в паре со стражником. Поэтому так легко примерил на себя роль героя — носить маски ради приспособления к окружающему миру, это его суперспособность. Особенность, о которой говорил Хэ-Су, и о которой сам игрок вряд ли догадывался напрямую. Хэ-Су побаивался игрока, потому что тот мог раскопать, разворошить тот узел воспоминаний, что похоронил треугольник… За что поплатится собственной жизнью. Им нельзя вступать ни в какие переговоры и взаимодействовать с игроками без приказа. Им нельзя проявлять эмпатию, жалость. Нельзя помогать, нельзя сочувствовать, нельзя строить коварные планы. нельзянельзянельзянельзя. Поэтому каждое утро, каждый солдат, или рабочий, обязан проходить допрос. Хэ-Су думает, что их ответы записываются, сравниваются и анализируются. Интонация, тембр голоса, поведение, любая задержка перед ответом равна расстрелу. Стражники — расходный материал, которым не побрезгуют пожертвовать, ради конфиденциальности и демократичности. Любой обход правил — смерть. Хэ-Су заходит в небольшую и пустую комнату, в которой из мебели — только железный стул; на стене — сканер радужки глаза и камера. Радужно раскрашенные стены только нагнетают ужаса перед очередным допросом всех, но не его. Игнорируя раздражающие цвета, стражник садится на стул, спина его идеально ровна до тошноты, а плечи напряжены стойкостью, выточенной кошмарами той жизни, что осталась за воротами. Только здесь, только сейчас, его просят снять маску. Тот недолгий миг, когда обнажается его человечность, но она скроется сразу же, как тест подойдёт к концу. Хэ-Су быстро стягивает пластик вместе с балаклавой, наспех ровняя взъерошенные темные волосы. Ровный, почти искусственный голос из динамиков вновь начинает разговор: — Солдат триста сорок пять, готовы? Хэ-Су отвечает сразу же: — Готов. Еще более неприятный писк доносится из динамиков, оповещая о начале записи. — Ваша контрольная фраза? — Кроваво-черное ничто взмесило систему тел, спряженных в глуби тел, спряженных в глуби тем, там, в темноте спряженных тоже. Явственно до жути передо мной ударила из мути фонтана белоснежного струя. — Система. — Система. — Почувствуйте ее в вашем теле. Система. — Система. — Что вы чувствуете, когда вы часть системы? — Система. — Есть ли что-то в вашем теле, что хочет сопротивляться системе? — Система. — Вы испытываете удовольствие, являясь частью системы? — Система. — Вас создали, чтобы вы были частью системы? — Система. — Безопасно ли быть частью системы? — Система. — Сопровождает ли систему звук? — Система. /// Хэ-Су покидает неприятно-приятную комнату, пропуская следующего. Шагает твердо, без намека на шаткость, неуверенность. Без намека на дрожь, без намека на сомнения. У него нет личности. И, кажется, он больше не человек. Только часть системы. /// Джин-Хо поднимается с постели разбитым, невыспавшимся, но до подъема, оглядывая тех, кто уже проснулся. Протирает заспанное лицо, вспоминая сказанное вчера Хэ-Су. Сказанное. Сделанное. Ему нужно найти команду для игры. он сильно и уверенно сжал его плечо, убеждая, что всё будет хорошо, что он справится. Команда для игры… Джин-Хо силится отфильтровать подозрительные мысли, но они только ярче проявляются под сетчаткой. Кого бы стоило пригласить в команду? он сжимал его плечо. сильно, уверенно, казалось, вечность, передавая странное, но приятное спокойствие. уверенность. Джин-Хо кажется, он свихнулся от простого проявления внимания, которое раньше приходилось выпрашивать. Вымаливать, рыдая и стоя на коленях перед матерью. Быстрая перемотка. Страх. Темнота на секунду ослепила игрока. Темнота, что защищала его от ломающих воспоминаний. От тревоги. От деструктивных и неприятных помыслов. Что можно сделать… Что н у ж н о сделать, чтобы мама полюбила тебя сильнее маленькой сестры? Джин-Хо тяжело дышит, едва ли не падая в объятия паники, что накрывала от макушки до пят, скреблась на стенках легких, покалывала в кончиках пальцев, но… — Не спится? — резкий, оглушающий голос, пробуждает от очередного кошмара наяву, заставляя в этот раз точно вздрогнуть, показывая слабость. Джин-Хо нельзя ее показывать, ведь тогда люди, которых ему нужно собрать, вряд ли пойдут за ним. Парень оборачивается, взору предстает девушка, высокая, крепкая… Джин-Хо улыбается расслабленно, качая головой. — А тебе? — Жду, пока эти уроды соизволят нас покормить… — она задумчиво оглядывает зал, поджимая тонкие губы, но вскоре возвращает взгляд на Джин-Хо. — Переживаешь из-за игры? Она кивает на подрагивающие руки двести пятнадцатого, почти озабочено хмуря брови, но Джин-Хо быстро прячет их, отмахиваясь недосыпом и низким давлением из-за голода. Кажется, она даже верит. — Мне кажется, следующая игра будет на силу. — подкидывает наживку в диалог игрок. — Почему? — просто спрашивает она, явно заинтересовавшись. Джин-Хо должен убедить сильных игроков, что он знает, что делает, и ему можно доверять, несмотря на то, что совсем нельзя. — Первая была на ловкость, вторая на моторику, значит третья либо на силу, либо ум, либо везение. — скрывая собственное знание, отвечает Джин-Хо, не переставая улыбаться, — Для ума и везения слишком рано. Джин-Хо кидает быстрый взгляд на номер девушки — ноль_пятнадцать. Она снова хмурит брови в непонимании, легкая улыбка трогает её губы. — Мы слишком дружны и не настолько устали, чтобы они давали нам играть в такое. — объясняет Джин-Хо. — Тогда я та, кто тебе нужна. — пятнадцатая протягивает ладонь для рукопожатия, — Я альпенистка. Джин-Хо устраивает подобный ответ, и он пожимает протянутую хрупкую ладошку, почти забывая об удушающих мыслях, что плотно засели на подкорке. Почти забывая, что дружелюбие и красноречие — не для него. Почти забывая, что одинок и беспомощен. Забывая, что слаб духом, телом и умом. Настолько забывает, что еще до завтрака его команда разрастается до шести человек: пятнадцатая, сто первый и сто вторая — молодая женатая пара с крупным мужчиной и довольно слабой женщиной. Джин-Хо в моменте подумал, что всегда придётся чем-то жертвовать, и если сейчас это сила ради победы, то он готов ею пожертвовать, не сомневаясь беря их в команду. Так же к ним присоединился игрок триста, по его словам, он бывший морпех, Джин-Хо не стал вдаваться в подробности и требовать доказательств — мужчина был шире двести пятнадцатого в два раза; охранник ночного клуба с номером сто семьдесят, и, конечно, сам Джин-Хо, единогласно выбранный капитаном их небольшой команды. Джин-Хо не знал, сколько нужно человек для игры, но был уверен, что с таким составом им не составит труда подтянуть ещё кого-нибудь. Расслабленно и спокойно игроки стали дожидаться начала, а Джин-Хо дожидался лишь одного — стражника с треугольником, который занимал почти все его мысли. Его план, последствия их взаимодействий, его голос, искажённый под маской, его фигура, его мысли. Его скрытность и намерения. Искренность ли в них скрыта, или нечто иное? /// Ровным мрачным строем их ведут на очередную несправедливую казнь. очередная игра под дулом автомата, которая обнажит истинные сущности тех, кто прячется под масками смелости и напускной агрессии. Джин-Хо как раз из таких? он такой. оннетакой. Думается ему, когда мысли разрежены звуками шагов, когда в карман толстовки падает бумажка. Игрок быстро разворачивает её, читая незаметно, не подавая виду: «Перетягивание каната» Джин-Хо наполняет смесью страха и воодушевления. У них есть шанс, изнутри покалывает мнимой радостью и победной решительностью. Он все сделал правильно — хочется ему в это верить, оглядываясь на команду. Оглядываясь в прошлое, где полно таких уродливых и неправильных решений. По прибытию в белоснежный игровой зал, от чистоты и блеска которого рябит в глазах, их просят разделиться на команды по десять человек. Джин-Хо почти сразу удается выцепить оставшихся четверых, в его глазах ликует еще не совершённая… не совершенная победа, огонек надежды, наравне с ужасом осознания: предыдущие победы не зависили от смерти других. Не стоял выбор — кому жить, а кому умереть. Крови на тонких и аккуратных пальчиках Джин-Хо не было, она не облепляла их тонкой пленкой, не скрипела на зубах, не замыливала глаза. А теперь что? Вероятно, их соперники сегодня умрут, от пулевого, или еще чего-то более худшего, что он мог вообразить. Боится ли он? Чувствует ли вину, за знание, которым его одарил Хэ-Су, за груз обязательства на плечах, за нечестную игру, за обман. За обман, из-за которого всех десятерых поставят к стенке и расстреляют, если поймут, где в их системе безопасности бреш, в которую Джин-Хо проскользнул. — Если бы я не знала, то подумала бы, что ты был в курсе об этой игре… — хитро улыбаясь, на ухо шепнула пятнадцатая, толкая игрока локтем меж ребер, когда им объявляют название и проводят в соседний зал. Тычок этот сильный, резкий, вырывающий из очередного омута рефлексии Джин-Хо, прямо за светлые волосы. Джин-Хо издает странный, пугающий даже его смешок, правдоподобный, реалистичный, мол, смотри, я просто ненормальный, вселенная подстраивается под мои желания. Или вселенная слишком любит его, или ненавидит. Впрочем, со вторым Джин-Хо и сам неплохо справлялся, поэтому надеялся на милость судьбы и собственный козырь в рукаве. Еще одна способность, особенность, которая явно давала преимущество, которое точно вбило двести пятнадцатому в мозг — из-за них сегодня погибнут десять человек. Джин-Хо невидящим взглядом исследует зал — две платформы, метров на пятнадцать подняты над землей, и посередине что-то вроде гильотины, которая обрежет десять невинных душ. У Джин-Хо руки потряхивает снова, к горлу подкатывает что-то мерзкое, липкое, удушающее… Будто рвота, только горячими, обжигающими эмоциями. Страхом, отчаянием. Нежеланием принимать участие в подобном безумии, но порыв заблевать пол сменяется колким и приятным, успокаивающим волнением, когда его взгляд таки натыкается на знакомую до боли в костях маску. Джин-Хо не знает, не может знать, но почти точно уверен, что Хе-Су сейчас смотрит на него в упор, стараясь передать восхищение, которое тот испытывает от состава его команды, от умения слушать и слышать. От умения послушно выполнять, что скажут. От умения доверять. Но стражника напрягает бледность Джин-Хо, его почти зеленая кожа на лице, безумный взгляд. Джин-Хо скользкий, упрямый, умеющий подстраиваться под ситуации, людей, но Джин-Хо не боец. Не солдат, который, не дрогнув, пристрелит кого-то ради выгоды. Он обременен совестью, чувствами, желаниями. душой. Может, потому они и нужны друг другу? нужны. нужны? // Когда звучат номера команд, которые будут соревноваться между собой, у игрока стынет кровь в жилах, стоит ему лишь взглянуть на своих соперников. — Черт… — шепчет двести пятнадцатый, обернувшись на пятнадцатую, — Одни девушки… В её глазах мольба, немая просьба отказаться от жалости, от собственной человечности, в угоду жизни. Возможно богатой, возможно омраченной тугими и мешающими воспоминаниями, но жизни. Джин-Хо соглашается, поступая себе наперекор, берет себя в руки, ступая по мостику в лифт, где роется в клочках памяти, выуживая тот самый козырь, который может всех спасти, если у кого-то вообще остались сомнения в их выигрыше. — Я хорош в этой игре, я думаю. — вдруг начинает игрок, как только лифт отрывается от земли и начинает движение, — Мой дед когда-то рассказал, как всегда побеждать, но… Но меня никогда не брали из-за роста и худобы. — Я их понимаю… — нервно язвит охранник клуба. Джин-Хо цокает, одаривая того неприятным взглядом, будто тот усомнился в чем-то, в чем невозможно сомневаться. — Просто послушайте, и мы не задержимся наверху… — обещает игрок, понимая, что берет на себя непосильную, но необходимую ответственность. Если они выиграют благодаря ему, ни у кого не останется и шанса сомневаться в Джин-Хо после. Связь в коллективе будет установлена для дальнейших возможных манипуляций. Шахматный порядок в кандалах, это почти до смешного нереалистично — Джин-Хо разыгрывает собственную партию, встав в начале, вместо фигур — живые люди, а пятнадцатая, как самая надежная в глазах двести пятнадцатого, встает позади всех, как якорь. — Мы точно победим? — дрожь в голосе сто первого Джин-Хо разбирает сразу же, примеряя на себя новую и необузданную роль. Хладнокровие и легкая тень усмешки играет на его лице. — Точно… — подтверждает Джин-Хо, не сводя глаз с соперников. Не сводя глаз с молодой и симпатичной девушки, ее кожа покрылась испариной от пугающей неизвестности, а лицо пропитано отчаянием и безнадежностью. А дальше кровь заливает её бледность, щеки, шею, от напряжения, от страха, когда звучит выстрел, оповещающий о начале. Когда веревка проскальзывает во влажных ладонях, стоит лишь команде Джин-Хо применить знания на практике. Они свободно, без нареканий, по команде игрока отклоняются назад, со спокойствием и безмятежностью, ведь держат в руках совсем небольшой вес. И он становится еще меньше, когда соперники ошибаются, поскальзываются на собственном негодовании и луже пота, что натекла с их дрожащих тел. Джин-Хо кричит, но крика своего не слышит. Кричит, что пора тянуть, понимая, что сказал это, только когда позади ощутил натяжение толстой плетеной веревки. Слух возвращается постепенно, когда кровь перестает так яростно шуметь и пульсировать в ушах, и в него сразу же врезаются жалкие крики. Оглушающие, пронзающие, напоминающие… что-то. стук. глухой удар об грудную клетку. кажется, это сердце. вырывается из груди. всего лишь сердце. стук по черепной коробке. что-то лопнуло внутри от напряжения. кровь. кровь струится. течет по рукам, противно громко капая на лезвие топора, лежащего на полу. что он сделал, чтобы мамочка любила его больше? что он сделал? чтоонсделал? —…Что ты делаешь? — оглушающий крик пятнадцатой заставляет вцепиться в веревку сильнее, до кровавых рубцов, до сорванных мазолей, не отступая, не прогибаясь под систему. — Тяни, с-сука. Они хотели сломать его? Сломить его волю, пробуждая то, что должно быть заперто? Джин-Хо им этого не позволит, адреналин, растекаюшийся по расширенным сосудам, вселяет в игрока ему не присущую силу. Подошва на кедах девушек напротив несчадно скользит по поверхности платформы, их крики становятся истошнее, почти пробирая Джин-Хо насквозь. Последнее, что он видит, когда его откидывает назад — как они комом валятся вперед, повисая над черной и пугающей бездной. Щелчок гильотины, и десяток жизней разбиваются о реальность, о бетонное покрытие, превращаясь в кровавую кашу. Джин-Хо дышит истерично, пытаясь затолкать в себя живительный кислород, вернуть себе сознание, осознание, понимание, что они могли погибнуть. Не погибли же? Облегчение накрывает следом, когда он оглядывается, осматривая команду, проверяя их самочувствие. Никто не в силах подняться еще пару минут, приходя в себя. Джин-Хо почти рад за них, но когда подходит к краю платформы — радость омрачается розовым бантом на гробах девушек, насмешливо и издевательски закрывая тела, которые даже невозможно опознать. Да и не придется это — тела останутся здесь, похороненные, погребенные, сожженые до тла в адском пламени печи. Джин-Хо замечает на бетоне движение, шевеление, силится, щурится, чтобы разглядеть — одна осталась жива, едва дышит, хрипя что-то неразборчивое, но спасительной помощи не последует. Солдат с треугольником на маске решительно и без предрассудков размазывает мозги девушки по полу, стреляя прямо меж бровей. Джин-Хо вздрагивает неожиданно для себя, но смотреть не прекращает, ступор сковывает содранные мышцы, когда стражник поднимает голову, встречаясь невидимым взглядом с двести пятнадцатым. Он узнает его. Узнает в солдате Хэ-Су, мрачнея и холодея изнутри. Выстрел его не первый. И явно не последний. Напоминает, кто такой триста сорок пятый на самом деле. Убийца.