системные

Джин-Хо встречает Хэ-Су на выходе из лифта, тот сопровождает их до казармы, а оттуда до душевых. Мальчики налево, девочки направо. Джин-Хо был рад смыть с себя кошмар, в котором он оказался. Пот, кровь, ужасающее чувство вины и скребящееся внутри желание.

Чего-то.

Неоформившееся, непознанное. Оно появилось после болезненного взгляда на солдата, что безжалостно продырявил девушке череп.

кого-то?

Джин-Хо проходит в душевые, наспех выбирая самую дальнюю. Они были закрыты перегородками, но без дверей. Потные, уставшие мужики без промедлений раздевались, вставая под едва горячий душ. Времени мало, всей оставшейся пол сотни игроков нужно было помыться за отведенное время. Хэ-Су ждал снаружи, как всегда безмятежен, как всегда невозмутим, готовый в любую минуту остановить возможную драку. Но после такой тяжелой игры, никто не решался спорить друг с другом. А Джин-Хо не решался переступить барьер в своей голове, состоящий из смущения и нерешительности обнажаться перед десятком мужиков. Конечно, никто не обращал на него внимания, но и Джин-Хо никогда не был в подобной ситуации. Постепенно душевые редели, люди понемногу расходились, и двести пятнадцатый, освоившись и подуспокоившись, принялся медленно стягивать с себя зеленую олимпийку, промокшую насквозь футболку, штаны. Прошло еще какое-то время прежде, чем он, полностью обнаженный, наконец, встал под расслабляющую и охлаждающую разогретые мышцы воду. Капли быстро стекали по непослушным волосам, по тонкой шее, выступающим ключицам, едва заметному прессу. Джин-Хо почти отключил нервную и уставшую голову, погружаясь в собственные мысли, пока грязь и кровь стекали по водостоку. К своему роковому удивлению, Джин-Хо замечает там его. Непрошеный образ треугольника навязывался возбужденными нейронами Джин-Хо, как бы тот не желал выкинуть его из головы. Стойкий, уверенный, непоколебимый, скрытый непронищаемой маской и формой. Что в нем особенного? Загадочного? Он не выходил из головы. Его идеи, принципы, ценности, Джин-Хо их совершенно не понимал, от того интереснее раскрывать эту тайну. Шаг за шагом. Сможет ли Хэ-Су приоткрыть эту завесу? Обнажить то, что под маской? свое лицо. свое тело. Интерес подогревался от недоступности стражника, его немногословности и… Его власти над самим Джин-Хо. Тот еще не совсем это признавал, ощущал, принимал. Но знал, что когда-нибудь их свяжет что-то большее, чем конец игры. Доверие? Мурашки пробегают от того, что Джин-Хо допускает подобные мысли. Они горячей волной разливаются от макушки до тянушей вибрации внизу живота. Игрок открывает глаза, смаргивая капли воды и с ужасом для себя отмечает катастрофическую реакцию на Хэ-Су в собственном разуме. Отвратительно-твердый стояк, от которого кровь в жилах стынет. Джин-Хо украдкой оборачивается, замечая, что остался совсем один. И пугающе резко вздрагивает, когда слышит стук в дверь: — Игрок двести пятнадцать, время вышло. — сообщает Хэ-Су, и Джин-Хо выдыхает облегченно, когда понимает, что заходить тот не собирался. Краснеет сильнее прежнего, вымученно простанывая что-то невнятное и тянется к вентилю, подставляя лицо под ледяную воду. Судорожно вытягивает носом воздух, так и не решаясь к себе притронуться. Вряд ли он когда-нибудь позволял себе дрочить на кого-то, вряд ли он когда-нибудь позволял себе впускать кого-то в свой разум. может это было зря? Сердце гулко отзывается перебоями, когда он наспех вытирается, замирая от каждого шороха и скрипа. Он боялся? Боялся, что треугольник ворвется в душевую, увидит его… таким. Разгоряченным. Одевается игрок так же быстро, одежда неприятно липнет к влажной коже, кровь на ткани отпечатывается на чистых её участках, неприятно напоминая о необходимости сохранять дистанцию. Самообладание. Но эти мысли теряются в потоке прохладного и почти свежего воздуха, когда дверь таки открывается. Стражник переступает порог, переступает невидимую черту, которую очертил Джин-Хо в своей голове, чтобы вызвать мнимое ощущение безопасности. Хэ-Су хотел только поторопить двести пятнадцатого, вытащить его из размышлений, вернув в реальность. Но вид полувзмокшего, распаренного и взъерошенного Джин-Хо вызывает сомнения. В себе. В своей компетенции и профессионализме. Здесь каждые пару минут кто-то выходил абсолютно таким же — мокрым, раздетым. Но в Джин-Хо Хэ-Су увидел нечто, чего нет в других. Подозрительно сощурившись, конечно игрок этого бы не увидел за маской, охранник напряженно спросил: — Что ты делал? — оглядывает наспех душевые, чувствуя, как одежда неприятно пропитывается паром, розовая плащевка пленкой облепляет сильные руки, широкие плечи. Джин-Хо обескураживает подобный вопрос, застает врасплох, ведь он ничего не делал. Не делал ведь? — Почему так долго? — ровный, безэмоциональный тон Хэ-Су надрывается подобием заинтересованности. — Я… — у Джин-Хо в голове ржавые шестеренки болезненно крутятся, выдавая невнятные и бесполезные попытки соврать, выкрутиться, объясниться, но проницательность стражника давила, заставляя сознаться, — Я не могу раздеться при других. Это почти полная правда, о том, что произошло потом, Джин-Хо все же умалчивает, не считая, что это относится к делу. Хэ-Су кивает, даже хмыкает еле слышно, будто его забавляет подобная робость от такого, как Джин-Хо. — Понятно. — стражник чуть поежился от прохладной влажности, возвращая стойкость в собственной позе сразу же, — Ты подозрителен, это плохо. Привлекаешь внимание. Тебе нужно быть наравне со всеми, если хочешь дожить до конца. Я тебя прикрою, но если мои парни усомнятся а тебе, они тебя застрелят раньше, чем я успею до тебя добраться. Джин-Хо виновато поджимает губы, румянец на щеках алеет и переливается, вновь привлекая заинтересованность Хэ-Су, он снова тянется своей тяжелой рукой к плечу… напарника? Союзника? Ему хотелось бы в это верить. Стражник не чувствовал, но точно знал, что такая хрупкая и поддатливая личность нуждалась в одобрении, в защите, в поддержке. Она не сломлена, не изуродована… почти. Она еще что-то чувствует, она еще желает чувствовать, пусть и шипя, рыча и кусаясь. Вырываясь, отталкивая людей. Ведь этому должна быть причина. Хэ-Су чуть сжимает мягкую и горячую кожу через толстовку, улавливая бессознательное замешательство Джин-Хо, его непонимание, вызванное одиночеством. Он поднимает карие глаза на охранника, а они только блестят необычно, по-новому, темные, залитые желанием и тяжестью на уровне души. Джин-Хо приоткрывает рот, чтобы чаще и глубже заглатывать куски воздуха, потому что жар, разгорающийся внутри, возвращает его в первобытное, животное состояние, в котором он находился несколько минут назад, стоя под душем. Он не должен этого выдавать, не должен показывать, не должен ничего подобного чувствовать, когда ч у ж о й человек пытается ободрить, поддержать, воодушевить, настроить на кровавую резню через пару дней, в которой тот может погибнуть. Джин-Хо не может себе позволить утонуть в этом сейчас, когда так нужно быть стойким и сильным. Хэ-Су, кажется, придерживается такого же мнения, когда без труда считывает немую просьбу игрока, когда резко и как-то грубо одергивает руку, возвращая ее к автомату на груди. Отступает едва заметно, но Джин-Хо даже так становится легче дышать. — Игрок двести пятнадцать… — Хэ-Су подбирает слова медленно, осторожно, лишь бы не спугнуть единственного, кто поможет ему выбраться из этого ада, — То, что так легко читается на твоем лице, может нас убить. Стражник предупреждает, ограждает себя от слишком глубокой и личной связи с игроком, о которой и речи идти не может. — Но я… — спешит оправдаться Джин-Хо, но Хэ-Су его перебивает. — Это неправильно, невозможно, и опасно. — треугольник тревожится о завтрашнем тесте, но тревога эта поверхностная, легко стираемая. — Мы должны думать об общей цели, о прекращении игр, о выживании. Мужчина говорит это больше для себя, чтобы вернуть себя на истинный путь, вспоминая, кто он. Или что он. Но Джин-Хо, ведомый неизвестностью, какой-то тянущей болью, скорбью, совершенно новыми чувствами на стенках легких, не отступает, тянется сам к поясу Хэ-Су, и пальцы его дрожат от страха отвержения, предательства. Он делает неуверенный шаг в бездну и бездна принимает его падение, благодарно разбивая молодое и горячее тело об реальность — разрушительную, кошмарную. Жестокую. В которой нет места любви и дружбе. Он делает шаг к стражнику, сокращая расстояние до того, что обычные люди назвали бы объятиями. Судорожно цепляется за костюм на спине Хэ-Су, носом утыкаясь в изгиб шеи: — Пожалуйста. — все, что выдает уставший мозг Джин-Хо, когда он не чувствует отторжения, когда понимает, что его не отталкивают, но и не прижимают в ответ. Охранник позволяет невольно подобную глупость, не отвечая, не прекращая, не убирая от себя игрока. Потому что? Пожалел? Это жалость. Мерзкая, ядовитая, отравляющая нейроны в мозгу солдата. Это то, чего быть не должно, это то, за что он поплатится жизнью завтра утром, если не сбросит эти жалкие и ненужные объятия. Ненависть. Боль. Джин-Хо отколупливает ее своими короткими ногтями, под которыми запеклась кровь, зарываясь глубже во мрак, которым покрыта душа Хэ-Су. Он не должен пустить его так глубоко. Пока он не отыскал там то, что его напугает. Не должен ведь? Стражник продолжает каменеть, не решаясь шевельнуться, не решаясь лишний раз вдохнуть. Противоречия. Это то, чего в нем никогда не было. Это то, что убьет его, если он не отлепит от себя двести пятнадцатого. — Ты должен оставить это здесь, как напоминание о человечности. — тяжело сглатывая, все-таки начинает Хэ-Су, неловко и неуверенно, будто касаясь раскаленного металла, оглаживает выступающий позвоночник Джин-Хо. В одно движение, словно стряхивая с игрока морок, которому тот поддался. — Как напоминание о связи, выкованной между нами. — Джин-Хо чувствует, как чужие руки берут его нежно за плечи, отстраняя от себя хоть на какое-то расстрояние, — Когда придет время делать выбор, ты, может, вспомнишь об этом. Но мы больше не можем себе этого позволить. Джин-Хо кивает, осознавая катастрофичность подобных прикосновений. Осознавая последствия, если бы кто-то увидел их. — Я обещаю. — почти клянется игрок, в жалкой попытке придти в себя. В жалкой попытке стереть ощущение чужого тела на своем. Это тепло, вибрацию от размеренного сердцебиения. Уязвимость. Слабость. //

— я растворю твое тело. ты ведь этого так хотела? на мокром асфальте рисую мелом. твое тело. твое мёртвое тело.

Остаток дня Джин-Хо проводит в нервном и безумном ожидании. Ожидании их ночной встречи с охранником, о которой они наспех договорились по дороге до казармы. Джин-Хо не стал ужинать, есть не хотелось, хотелось вспороть себе черепушку, взглянуть вблизи на опухоль в его мозгу, от которой он свихнулся и полез обниматься к убийце. Поддавшись искушению, странным эмоциям, он подверг их опасности, а теперь что? Теперь, охладив свой пыл, Джин-Хо осознает иронию своего поступка. пожалуйста. Джин-Хо улыбается и улыбка получается кривой, насмешливой, уродливой. Знакомой защитной реакцией. Прямо, как т о г д а. пожалуйста. Смотрит сквозь железные пруты своей кровати, куда-то вдаль, рассматривая рисунки на стенах, а мысли блуждают где-то не здесь. Скорее, где-то далеко в прошлом, от чего тошнотой выворачивает то, что он сожрал еще вчера. пожалуйста. мерцание режет глаза. как старая лампа на кухне. она еще не забыла, как выглядит кровь. звон в ушах отвлекает, привлекает. — пожалуйста… — шепчет джин-хо в последний раз, на пробу касается собственной ступней той, чужой, что холодом и синевой покрылась. оборачивается нервно, ярко-кровавый фонтан расписал стены каплями. теплыми, железистыми, скользкими, липкими. пожалуйста. у джин-хо руки липнут друг к другу. крик порождает отчаяние. крик разносится эхом по стенам, по всему дому, резонирует с разливающейся пустотой в его душе. её заволокло густой тьмой. там больше ничего нет. даже его самого. Джин-Хо боится засыпать, ведь под веками он видит только одно лицо. Её лицо. Джин-Хо старается не спать, старается не проспать в смешивающихся красках воспоминаний. Мельтешащие, сменяющие одна другую картинки, уносят сознание игрока в небытие, пока чутье, или приступ очередной паники, не заставляет тело вздрогнуть. Крупно, болезненно, Джин-Хо едва не падает с кровати, открывая покрасневшие глаза. Оглядывается — уже давно отбой, а перед дверью знакомая и почти долгожданная фигура с треугольником на маске. Джин-Хо выдыхает, к сожалению вспоминая, где находится, и нехотя поднимается с постели. Но путь к стражнику преграждается высокой, худощавой фигурой с приятными глазу формами. Пятнадцатая. Она хватает Джин-Хо за запястье, утаскивая куда-то во тьму, где нет посторонних глаз и ушей. — Куда-то собираешься? — хитрая улыбка расползается по её лицу. — В туалет… — просто отвечает Джин-Хо, не видя в своих действиях ничего подозрительного. — Да ла-адно тебе, — расстягивает девушка, — Может, у тебя очередное свидание? — девушка кивает в сторону Хэ-Су, смирно ожидающего игрока, — Признавайся, кто кому отсасывает по ночам, ты ему, или он тебе? Джин-Хо пробирает жаром, окатывает с ног до головы смущением. Конечно, девушка шутила, завуалировав желание узнать, какие дела могут быть у игрока с надзирателем, но двести пятнадцатому от этих слов не до смеха. Хотелось скрыться, сбежать из-под этого внимательного и проницательного взгляда, потому что Джин-Хо не был готов к тому, что пятнадцатая с такой дикой точностью определит род их взаимоотношений, пусть и в шутку. — Ты сумасшедшая… — Джин-Хо увиливает, в попытке выскользнуть из её хватки, но она вновь преграждает собой путь, — Хочешь, чтобы я прямо тут нассал? Ухмыляется, всеми силами стараясь расслабить напряженные плечи. — Да ладно, я никому не скажу… — просит пятнадцатая, — Если бы хотела, давно бы сдала вас обоих, вы не сильно-то и скрываетесь. Джин-Хо вновь поражен, даже прекращает попытки вырваться, хмуря брови, оглядывая девушку с ног до головы. Просто альпенистка, да? — После отбоя тебя нет больше часа… Но это мелочи, — Девушка задерживает неуемный взгляд на стражнике в другом конце казармы, продолжая, — Вас выдаёт то, как вы друг на друга смотрите. Точнее, сколько — постоянно. — Он же в маске, — Джин-Хо не упускает возможности выкарабкаться. — Не трудно отследить траекторию его взгляда, зная расположение глаз. — пятнадцатая возвращает внимательный взгляд на явно побледневшего игрока, кажется, это заметно даже в темноте. — И да, ты точно знал, какая будет игра, раз набрал такую команду. Хотел скрыть это знание, взяв сто вторую? У тебя не получилось. Девушка смеется тихо, а Джин-Хо в ужасе. То, о чем предупреждал Хэ-Су — двести пятнадцатый забывается, заигрывается, вызывает подозрения. Джин-Хо вздыхает тяжело, и тяжело раздумывает, может ли он доверять человеку перед собой. Ну, кому-то точно придётся, неплохо было бы начать с той, что не пытается задушить его подушкой ночью, или подставить на играх. — Давай так, — Джин-Хо сосредоточен, оценивая риски, — Я скажу, если узнаю что-то. Наконец, его рука освобождается от цепких оков, девушка почти добродушно кивает, скрепляя их немой договор еще одной, последней улыбкой. /// Темные и пустые коридоры комплекса нагнетали мрачную атмоферу, Джин-Хо все время казалось, что вот-вот из-за угла выйдет охранник, организатор, кто угодно, кто моментально сможет застрелить его. Но этого все не происходило, игрок почти доверял чутью Хэ-Су, его знаниям, умениям оринтироваться в подобном месте, поэтому из нагнетающего вскоре осталась лишь тишина, которую Джин-Хо поспешил прервать, когда они уже подходили к их излюбленному месту встреч. — Игрок ноль-пятнадцать… — начинает парень, сверля взглядом широкую спину перед собой, ожидая хоть какой-то заинтересованности, — Она нас раскусила, или вроде того… Хэ-Су напрягает слух, лишь бы не повернуться в сторону Джин-Хо, теряя контроль за ситуацией, молчаливо призывает его продолжать. — В общем, она знает, что между нами что-то есть… — Джин-Хо осекся, прикусив кончик языка. Между ними что-то есть? Конечно, он имел ввиду их план по захвату организаторов, не более. Но, кажется, Хэ-Су не смущают подобные термины, они не отзываются волнением в желудке. Ничего. Стражник открывает дверь перед Джин-Хо, пропуская того внутрь, вновь плотно закрывает дверь на замок. — Ты ей доверяешь? — наконец, спрашивает Хэ-Су, убедившись, что их невозможно подслушать. — А у меня есть выбор? — измученно усмехается игрок, разводя руками. — Выбор есть всегда, — мрачно напоминает Хэ-Су о возможности убивать на этих играх всех неугодных, — но связь, что ты плетешь в коллективе может сыграть нам на руку. Поддержка никогда не будет лишней… — охранник взвешивает все за и против, приходя к очевидному выводу, — Понаблюдай за ней. Джин-Хо кивает, желая поскорее вернуться к их главной теме, лишь бы не зацикливаться на т о й, от которой ноги подкашивались. — Какая следующая игра? — он старается придать голосу серьезности, твердости. — Игра сейчас не главная твоя забота, — резко отвечает треугольник, складывая руки на груди и опираясь бедрами о стол позади себя. Джин-Хо пугают какие-то нововведения, от которых он может сдохнуть. — Завтра голосование. — напоминает Хэ-Су, чуть поведя плечом, будто то, что он пытается сказать — очевидно. Непонимающий взгляд Джин-Хо почти бесит стражника, но он собирается, обрубая зародившиеся эмоции на корню. — После того, как сегодня половина игроков положила вторую половину, кто-то очень сильно может захотеть отправиться домой, — Хэ-Су очень четко выделяет это «сильно», будто в нем таится весь смысл его высказывания. — Ты думаешь, они ни перед чем не остановятся ради этого? — вникает Джин-Хо, кусая щеки изнутри. Хэ-Су кивает медленно, прекрасно зная об их «дополнительной игре», которая каждый год больше всех радует ВИПов. Он только не знал, станут ли её устраивать в этом, но шанс был, судя по напряжению, что плотным жгутом висело над казармой. Сегодня их довела игра, а завтра голод и раздражающие итоги голсования могут вызвать волну негодования, что выльется в кровавое месиво из чужих кишок. — Мы должны это остановить. — восклицает Джин-Хо, не собираясь мириться с возможным бунтом, — Они же переубивают друг друга… — И поэтому ты должен не отсвечивать, — подсказывает Хэ-Су, склоняя голову набок. Осматривает хищно Джин-Хо с ног до головы, прицениваясь, каковы его шансы на выживание в подобном мраке: худощавый, неуклюжий, едва ли годный на что-то, где требуется безжалостность и быстрота реакции. Смог бы Джин-Хо убить ради выживания? смог. Хэ-Су прекрасно известно о прошлом Джин-Хо, о его причинах нахождения здесь, не в подробностях, но ведь просто так не бегут из страны, лишь бы стереть собственную личность. Просто так не попадают в поле зрение Игры. — Соберешь свою команду, забьетесь в угол, и будете тихо ждать, пока все закончится. — продолжает Хэ-Су, — В конце концов, там будут такие же люди, как и ты, а не профессиональные убийцы. Ими будет двигать страх за собственную жизнь, а не желание окунуть руки в чьи-то внутренности. Хэ-Су сомневается в решимости Джин-Хо, знает, что тот боится, пусть и скрывает это, поэтому вновь стирает шаткую границу между их телами и тянется в очередной раз к худому плечу, в желании поддержать, успокоить, направить. — Ты справишься. — утешение только на первый взгляд кажется лживым, а когда оно подкрепляется уверенными поглаживаниями, Джин-Хо и вовсе не желает верить в мнимый подвох. Не желает, но, как будто, приходится. Игрок вздрагивает от подобных вольностей стражника, на мгновение задумываясь о природе этих касаний. Он впервые сопоставляет то, что стражник говорит, и что делает. Что раньше, что сейчас, он касается его плеча, когда говорит что-то вдохновляющее, успокаивающее, настраивающее на победу. Этот жест вызывает доверие и заставляет Джин-Хо желать бесприкословно повиноваться приказам Хэ-Су. Если бы игрок двести пятнадцать не знал, он мог бы поклясться, что его программируют. Нейролингвистическое программирование они изучали на втором курсе университета, просто ради общего развития. Но Джин-Хо очень хорошо запомнил основные принципы. Во времена слабости, когда человек максимально уязвим, нужно сказать что-то приятное, что-то успокаивающее, располагающее к себе и коснуться человека. Это называется «якорь». И в моменты, когда необходимы решительные и смелые действия, когда необходимо доверие, простое прикосновение может запустить цепочку чувств, эмоций, которые пойдут на руку тому, кто программирует человека. В момент, когда доверия может совсем не остаться, Хэ-Су дотронется до Джин-Хо, и того вновь заворожит тем, что он поклялся больше не испытывать. Вновь будет уверен в себе и своих действиях, даже если они безумны. Даже если они смертельны. Может, Джин-Хо сошел с ума от недоверия и страха, и это только лишь его паранойя, но он резко отстраняется от руки стражника, как бы не хотелось ощущать её на своем теле. Игрок испуганно и с недоверием оглядывает охранника, чуть прищурив глаза. Он почти сомневается в искренности его намерений. Это бы многое объяснило — навязчивое желание работать в паре, защищать, помогать, подсказывать, не переходя границы дозволенного. Сыграть роль, оставаясь холодным, оставаясь где-то вдалеке, в тени, руководя Джин-Хо, как тряпичной куклой. Хэ-Су напрягается, сжимая пальцы в кулак, словно обжегся обо что-то. Об кого-то. Выпрямляется, с опаской спрашивая: — Игрок двести пятнадцать? Хрупкое, построенное на везении, доверие, кажется, перемололо в песок, и теперь он сыпется, как штукатурка от старой прогнившей стены. — игрок двести пятнадцать? У Джин-Хо голову простреливает болью, когда перед глазами клубятся воспоминания о коротком, но таком мучительном сне, в который он так боялся попасть, пока ждал их встречи. влажность пола липнет к обнаженной стопе, скользко так, что можно свернуть шею. сумрачные мерцания ламп на потолке ведут куда-то в вглубь длинного коридора, покрытого окровавленной плиткой. шаг за шагом. шаг за шагом, в груди неспокойно и шумно. это душа ноет, или многолетний гастрит? ледяная капель оглушала, сбивала с толку, темнота резала сквозь веки, запрещая их закрывать. чтобы не оступиться. не поскользнуться. — игрок двести пятнадцать? — тихий шелест прямо над ухом. нежный, горячий, словно пар от кипятка, забравшийся в легкие. соблазнительный. притягательный. интригующий? джин-хо оборачивается, замечая фигуру в самом конце нескончаемого коридора. розовую фигуру, высокую, твердость её характера различима даже со спины. спешит, чтобы нагнать её, но приблизиться не выходит — ноги несчадно проскальзывают по влажным отпечаткам судьбы. джин-хо просит, молит во все горло, лишь бы докричаться, лишь бы обернулась. разбивает колени, падая на кафель и трещины расходятся колотой паутинкой по бедрам. джин-хо не может больше кричать, да это и не нужно. фигура медленно оборачивается, и лицо её скрыто за маской лицемерия и лжи. даже так джин-хо пугает своей безумной улыбкой от уха до уха. это радость? это стон. ствол винтовки неприветливо направлен джин-хо прямо меж глаз. должен ли он полюбить это мрачное отчачние, что струится по хрупким плечам, по худой спине? должен ли он полюбить тот болезненный холод в районе затылка? — Игрок двести пятнадцать? — повторяет Хэ-Су, вкрадчиво пытаясь вновь свои пальцы длинные и красивые, облаченные в перчатки, протянуть к игроку. Но Джин-Хо отступает куда яснее, когда картинки перестают мелькать перед глазами. Предупреждение? Джин-Хо хмыкает, вспоминая, что раньше самым главным страхом было — стать отчисленным. А сейчас что-то проясняется в мыслях, расходится, как облака в туманное утро. Может, это та стойкость, о которой грезил треугольник? Может, Джин-Хо впервые прозрел, осознавая нереальность этой мучительно-едкой связи между ним и Хэ-Су? Джин-Хо сомневается, хмурится, сопостовляя пазл в еще целой голове. Решает разрушить противные недомолвки, обходя стражника полкругом, лишь бы исключить очередную попытку манипуляции. — Что ты сделал? — хриплость голоса Джин-Хо выдает в нем злость, которой никогда раньше не было. была. — Что ты со м н о й сделал? — повторяется, выискивая в бездушной черноте маски хоть каплю чувств. Хэ-Су молчит. Долго молчит, вынашивая собственное признание, не давая ему соскочить с губ. Хэ-Су проявляет высшую степень стойкости, не дергает ногой, не перебирает пальцы, плечи расслабленно опущены, а голова, кажется, не затуманена лишними раздумьями. Джин-Хо осознает глубину пустоты внутри стражника. Осознает его безликость, его… Отсутствие. Это разочаровывает. Надолго ли? Он тот, кто никогда не сомневается, если нужно убить. Тот, кто не сомневается, если убить придётся его. — Ты специально? — Джин-Хо не верит в собственные догадки, губы его дрожат от срыва, что блестел на периферии глаз. — Игрок двести пятнадцать, — прежнее добродушие стирается, будто и не было его никогда, — это было необходимо. — Считаешь, люди не способны пойти за тобой просто потому, что они в тебя верят? — нападает Джин-Хо, не унимаясь, — Считаешь, у меня нет той силы, что есть у тебя, чтобы справиться самостоятельно? Считаешь меня слабым? Улыбка окрашивает боль на лице Джин-Хо в еще более темные краски, улыбка эта — последняя защита. — Все не так. — Хэ-Су не спорит с игроком, не оправдывается, только лишь пытается объяснить, что помыслы его не были корыстными. Почти. — А ты бы пошел? За мной. Джин-Хо мурашками пробирает от затылка до поясницы, он не знает, что сказать. Не знает, потому что отказался бы тогда, но согласился бы сейчас, куда бы Хэ-Су его не отправил. Хоть в жерло вулкана, хоть в адское пекло. В этом и был смысл программирования, да? Сможет ли он противостоять этой системе? Сможет ли сдержать себя, остановить от непоправимой ошибки? Сможет ли выбраться, если стражник предаст его? Когда. Джин-Хо неуверенный шаг делает в сторону треугольника, будто подступается к разъяренному тигру. И этим все, кажется, сказано. — Кто ты, твою мать? — шепчет надрывисто игрок, сдавая позиции в этой бесполезной обороне. Руки опускаются. В этой борьбе у него нет шансов. Были ли они вообще? Хэ-Су принимает поражение двести пятнадцатого, победно вскидывая подбородок. — Я был игроком. Прямо, как ты. Когда-то давно, когда мне еще было за что сражаться. Голос стальной, режущий по больному. — Я только вернулся с войны, мне пообещали защиту и кучу бабла. Хэ-Су говорит поверхностно, без подробностей, но не безопасности ради, скорее из страха провалиться в то время, которого он так долго избегал. — И я выиграл. — этот факт бьет по грудине Хэ-Су, вырывая из его рта тяжелый выдох. — Но они уже убили моих жену и ребенка. Джин-Хо хотел бы поинтересоваться, кто конкретно убил, но сухость во рту сдерживала бессмысленный поток новых слов. — Конечно, не своими руками. — хмыкает обессиленно Хэ-Су, — Я думаю, ты тот, кто поможет им и дальше убивать. — Я? — игрок удивленно раскрывает глаза, не веря в слова стражника. — Но я… — Это не важно, просто поверь мне, они не должны заполучить тебя. Отбивайся всеми силами, любой ценой. — Хэ-Су подчеркивает снова, — Любой. Любой. Намекал ли треугольник на смерть Джин-Хо, или так только казалось? Ему не хотелось в этом копаться, не хотелось разбираться, не хотелось участвовать, но своевременное касание Хэ-Су, выбило из игрока последние сомнения, заставив так глупо и так легко позабыть о собственной борьбе. Сдатьсясдатьсясдаться. Поддаться искушению, что роилось внутри, готовое заполнить каждую клетку в теле, когда пальцы Хэ-Су тянутся к его подбородку, обхватывают легко, заставляя голову поднять. Заставляя взглянуть в лицо тьме. Заставляя взглянуть в лицо смерти, у которой такой приятный, даже притягательный запах, которого Джин-Хо раньше не замечал. Дезодорант, синтетика, пот. Все смешалось в безумный коктейль, путая и окутывая сознание Джин-Хо, что висело на волоске. Сердце Джин-Хо пропускает удар от такого простого жеста. От того, что Хе-Су оглаживает нежно кожу под нижней губой, почти так же, как оглаживал его плечо каждый раз. Игрок двести пятнадцать улыбается смущенно только уголками губ, разрешая себе свалиться в эту пугающую пропасть. Вновь они оступились, вновь нарушили собственное соглашение, опять оказываясь так близко друг к другу. Так плохо и так хорошо. Так жутко, но, кажется, Джин-Хо плевать. Завороженный какой-то невыносимой тягой и смятением, он тянется дрожащей рукой к маске Хэ-Су, едва ощутимо, почти невесомо подцепляя её край. Игрок задерживает дыхание, даже сердце замирает в предвкушении. В желании. Но запястье Джин-Хо резко и болезненно перехватывается, возвращая в жгучую реальность, где у него нет шансов. — Джин-Хо. — стражник впервые называет игрока по имени, и от этого что-то внутри переламывается, — Нет. Отказ звучит строго, Хэ-Су уверен в том, что делает. — Не сейчас, не когда-либо еще. Узнавание в нашем случае — смертельно. Для Хэ-Су смертельна еще та связь, которая тонкой ниточкой протянулась от него к игроку, как бы он не старался её задушить, обрезать, оборвать. — Хорошо… — шепчет проникновенно Джин-Хо, все ещё рассматривая триста сорок пятого из-под полуприкрытых век. Будто опьяненный недоступностью, он смакует это мгновение, вновь жаждущий прикосновений. Не обычных, а тех самых, которые были вчера: личных, горячих, плотных. И эта жажда так болезненно-соблазнительна, когда игрок знает, что желаемого не получит. Джин-Хо не разочарован, не расстроен, он только знает теперь, чего ему бы больше всего хотелось. Узнавания.