системные

Хэ-Су не переживает. Он снова маршем шагает, среди таких же — безликих, на утренний допрос. Он связан по рукам и ногам, когда спит. Он чувствует себя обездвиженным на утренней поверке. Он чувствует, что тело немеет, когда двести пятнадцатый смотрит на него в упор. Долго. Мучительно долго, когда требует ответов. Он чувствует, что что-то внутри заставляет его думать об этом. Что-то внутри повторяет вновь и вновь. пожалуйста. пожалуйста. пожалуйста. Как мигающий свет на железнодорожном переезде. Звенит так же. Предупреждает. Хэ-Су заталкивает собственные суждения за решетку. Обвивает колючей проволокой, срезая ножом с языка сладко растекающееся имя. Джин-Хо. Двести пятнадцатый? Его так зовут? Джин-Хо. Хэ-Су спотыкается. Впервые за несколько лет спотыкается, забывая о пороге между отсеков комплекса. Слегка толкает солдата впереди идущего, неожиданно для себя выдавая что-то абсурдное: — Извини. Тот оборачивается медленно, молча выказывая удивление подобному жесту. Хэ-Су никогда не извинялся. Не было повода. Хэ-Су никогда не спотыкался по пути на тест. Скованный. Обреченный на смерть еще в тот момент, когда нога его переступила порог туалета. Чертов порог, думается Хэ-Су, собственная растерянность пугала, собственная несобранность, отвлеченность на то, на что нельзя. Костяшки хрустят, когда он с болью сжимает кулаки, перемалывая глупые и неестественные воспоминания в черепе в труху. Двести пятнадцатый просто очередной способ борьбы с системой, запрограммированный на излишнее геройство и смелость. Хэ-Су кажется, что он готов пожертвовать им, если придется. Хэ-Су кажется, что его грудь пробило нечто новое. Хрупкое, уродливое, никчемное.

То была ложь.

/// — Продолжим. Клетки. — Клетки. — Они все были соединены разом. Клетки. — Клетки. — Миллионы и миллиарды их. Клетки. — Клетки. — Вас когда-нибудь арестовывали? Клетки. — Клетки. — Вы проводили много времени в клетке? Клетки. — Клетки. — Доводилось ли вам бывать в тюрьме? Клетки. — Клетки. — Они держат вас в клетке? Клетки. — Клетки. — Когда вы не выполняете свои обязанности, вас держат в коробке? Клетки. — Клетки. /// Джин-Хо осознает собственное существование лишь стоя в очереди на голосование. Голодный, не выспавшийся, поддавшийся ночному бреду, который до самого утра выкручивал суставы в нервном напряжении. это был кошмар? — Эй, — пятнадцатая дергает Джин-Хо за рукав толстовки, — Помнишь наш уговор? Девушка шепчет едва уловимо, не поворачиваясь, не смотря игроку прямо в глаза, чтобы не привлекать лишнего внимания. Двести пятнадцатый кивает, Хэ-Су, перед возвращением в казарму, подробно объяснил правила и условия для победы в следующей игре. Джин-Хо нужно было найти в пару кого-то, кого не жалко… Не жалко. Слово такое знакомое, окунающее в жгучий омут памяти, из которого невозможно выбраться. Джин-Хо вновь предстоит решить чужую судьбу. Джин-Хо вновь придётся разломать остатки человечности, лишь бы треугольник был доволен. Тот сказал, чтобы игрок искал самого слабого, не блещущего умом. Самого глупого и бесполезного. Того, чья смерть не вызовет жжения за грудиной. Джин-Хо тогда только ухмыльнулся, чувствуя, как стирается все то, что воспитывала в нем мать, и как только контрастнее и чётче становится то, что он приобрел, когда она исчезла из его жизни. изчезла. исчезла ли? что ты с ней сделал, джин-хо? Это Хэ-Су заставляет Джин-Хо убивать, или он сам того желает? Игрок наспех сообщает пятнадцатой, кого следует взять в команду, если… Если они выживут этой ночью. — Что значит бойня? — нетерпеливо, с отблеском страха на влажных губах, спрашивает девушка. Но Джин-Хо некогда разъяснять здешние правила и углубляться в их вчерашний диалог со стражником, он только резко и даже как-то холодно отвечает: — Ты увидишь. — шикает, взгляд не отрывая от табло с результатами голосования. Это убийства так на него повлияли? Или тайная и сумасводящая тяга к охраннику с треугольником на маске? Голубой свет вновь мягко скользит по лицу Джин-Хо, вытесняя злобные и мерзкие крики из ртов тех, кто собрался свалить, не получив за собственные страдания ни копейки. Это так Джин-Хо оправдывает садизм, который пульсировал под кожей? Его голос обрек этих несчастных людей на смерть только ради того, чтобы выжить самому. Что-то изменилось в нем. Что-то особенное, что когда-то зацепило Хэ-Су, но ныне не существующее. — Так ты об этом говорил? — вытянув Джин-Хо, окруженного толпой, подальше, спрашивает пятнадцатая, поправляя короткие волосы, по привычке заправляя их за ухо. — Ты думаешь, будет драка из-за результатов голосования? И что нам делать? Она тараторила без умолку, видимо, нервничала, понимая, что выжить в зоне без правил, где каждый второй на тебя охотится в темноте мучительно-длинной ночи — задача потруднее, чем детские игры. — Сейчас мы должны держаться вместе ради выживания. На нас попытаются напасть в любом случае, собери нашу команду. — быстрым шепотом рассказывает Джин-Хо, — Нам придётся затаиться, когда выключат свет, лучше спрятаться под кроватями. — Так треугольник это твой информатор? Знаком с ним? — не угоманивается девушка. Знаком? Что Джин-Хо знает о Хэ-Су, кроме номера и выдуманного имени? — Нет, не знаком. — оглядывает тяжелым взглядом помещение, оценивая, под какими кроватями лучше спрятаться, но тут, резко возвращает взгляд к девушке, высматривая в её глазах стинную сущность. — С тобой, кстати тоже. Я расскажу тебе все, что знаю, но можем ли мы друг другу доверять? Девушка замирает, погружаясь в размышления. Через полминуты на лице её появляется определённость и искренняя честность. Она улыбается грустно, протягивая Джин-Хо руку для пожатия: — Чи Ён, — представляется девушка, — Меня зовут Чи Ён… Джин-Хо, не раздумывая больше ни секунды, пожимает руку, представляясь в ответ: — Джин-Хо. /// Ночь наступает стремительно и неумолимо, как бы Джин-Хо не старался абстрагироваться, избежать реальности за блужданием по своему избитому разуму. Что там может быть? Помимо тревог и вины за прошлое? Стражник? Джин-Хо, почему-то, не унимался ни на секунду, совершенно не соображая и не понимая — почему. Почему он вытесняет его, почему затмивает своим образом, размазывая тонким слоем все ненужное, чуждое Джин-Хо, что отягощало его неиспорченную душу? Джин-Хо не знакомы эти ощущения, не знакомы собственные мысли, которые, несмотря на стойкое противостояние, все сводились к одному: ему нужно к стражнику. ему нужен стражник. ему нужно в… ему нужно в него? Проникнуть, протиснуться сквозь плотный засов, развернуть, вывернуть наизнанку, раскрывая истинный облик. Его личность, его характер, его внешность. Кто он? Кем был до войны? Почему, несмотря на убийства, все еще находится здесь? На что рассчитывает и, самое главное: посещают ли его такие же мысли? Есть ли у него вообще хоть какие-то? Может, он действительно пуст? Джин-Хо почти серьёзно готов наполнить его, если понадобится. Если выживет в мясорубке — на ужин было яйцо и минералка. В стеклянных бутылках, которые оставили игрокам. Умно, думает Джин-Хо, отсчитывая минуты до отбоя. Вся его команда была в сборе, готовая в любую секунду исполнять приказы капитана, но Джин-Хо медлил, высматривая, пока есть свет, откуда может прилететь. Ни свирепых, озлобленных взглядов, ни обидных слов в его сторону. Будто и не собирался никто ни с кем драться. Это напрягало. Это выглядело, как какая-то ловушка, в которую Джин-Хо вот-вот угодит. Но он не понимал, почему над ухом звенит тревога, которая остерегала и предупреждала его чутье о нападении. Будто Хэ-Су ошибся, предполагая, что здесь нет профессиональных убийц. Чи Ён осторожно обхватывает плечо игрока, привлекая внимание, нежно, почти заботливо: — Что нам делать, кэп? — в её руках бутылка, как и у всех остальных, единственное оружие, и Джин-Хо молился, чтобы не пришлось им пользоваться. Он в последний раз кидает тревожный взгляд на таймер, кивая девушке, мол, пора. — Ложитесь на свои кровати, как только выключат свет, сползайте под них… Лежите тихо, будто и нет вас вовсе. — Джин-Хо сомневался в четкости своего плана, но другого у них не было, — Если будет возможность не дышать — не дышите. Грубо. Но правдиво. Не хотелось терять людей, несмотря на сомнительность их прежней жизни, Джин-Хо был за них в ответе, хоть и не по своей воле. Свет резко отрубается, будто Джин-Хо выкололи глаза, а уши закладывает неприятная тишина. Ни скрипов кроватей, ни тихих разговоров, ни чьего-то вечного храпа. Только он и пол сотни голодных, озлобленных игроков, что в любую минуту могли напасть. Джин-Хо ничего не слышит, кроме частого биения собственного сердца, тело пульсировало вместе с ним, ожидая подвоха, ожидая чего угодно — шевеления, шороха. Адреналин кипел в крови, мышцы сокращались в истошном желании сбежать, скрыться, спрятаться, но двести пятнадцатый из последних сил держал себя в руках, заставляя не двигаться, ожидая подвоха со стороны. И подвох таки есть. Шлепки босых ступней по гладкому покрытию пола, откуда-то издалека, от дальних кроватей, но Джин-Хо и этого хватает. Слух обострен, каждое собственное движение отдает грохотом, особенно, когда кровать проминается под ним, стоит ему сползти вниз. Джин-Хо прижимается пылающей жаром щекой к холодному полу, дыхание задерживая. Взгляд, привыкший к непроглядной тьме, замечает по соседству Чи Ён с одной стороны, и женатую парочку с другой. Джин-Хо всматривается в пространство между полом и кроватью, чувствуя, как нить напряжения с треском и звоном битого стекла лопается, уступая место разрухе и хаосу. Чьи-то невнятные и режущие слух крики запускают цепочку безчинств и хаоса. В следующее мгновение свет замигал эпилептическими вспышками, Джин-Хо теряется в этом мутном и мерцающем пространстве, когда криков становится больше и к ним добавляются глухие и влажные удары. Джин-Хо зажмуривается, что есть силы, сдерживая очередной приступ паники, лишь бы не выдать своего расположения. он хватает топор и всем становится страшно. Двести пятнадцатый кусает губы до боли, растекающейся по челюсти. — давай, выходи, сука. Белый сменяется черным, ослепляя, вырывая из реальности. музыка громче и громче. она заглушает крики. ноты сложены из ударов по стенам. Но что бы ему не кричали, он ничего не слышит, уши закрывая руками, а под веками плещутся узоры из капилляров, вьются и вьются, вырисовывая мрачные образы. топор глухо разрубает тонкую деревяшку. ненавязчиво. смелая ухмылка, он смотрит в зеркало, а там нет человека. неприятно. щепки неприятно врезаются в руки, когда он разламывает дверь, вырывает замок, с ноги вынося хрупкую преграду. И кто-то выносит его из-под кровати, тянет за руки, разбитые колени скользят по полу. Джин-Хо отбивается, не в состоянии кричать, горло сдавило спазмом, горло забилось комом отчаяния и солеными слезами. — убери свои руки… — визги оглушают, он чуть ведет головой, разминая шею. смех. смех стекает по разбитым губам. это смешно? Только смех, такой истошный, такой истеричный выдает Джин-Хо, когда удары по лицу становятся громче и громче. Что-то хрустит в районе носа, что-то теплое течет по губам. что-то соленое, железистое проникает в горло. что-то темное и кровавое разлетается от точных и болезненных ударов топором. Что-то разбивается у Джин-Хо в руке, и глаза застилает кровавый душ, из рассеченной трахеи, он плещет фонтаном, заливая нос, рот, шею. И смешно теперь только двести пятнадцатому, когда с ноги невнятно отталкивает обидчика, что подкрался сзади. Он наспех стирает кровь с век, лишь бы хоть что-то видеть. он наспех стирает кровь с кафеля, оборачиваясь нервно, резко, чуть не сворачивая шею. она бежит от него, спотыкаясь, натыкаясь на косяк. и она натыкается на лезвие топора, когда оно мягко, словно в сливочное масло на жаре, проникает в живот, выворачивая то, что он бы назвал любовью. Выворачивает кому-то кишки, не прекращая с остервенением вонзать осколок бутылки под ребра. не прекращая разрубать горячую плоть, кости месить в кашу, отрубая обездвиженные конечности. обрубая чертову жизнь, напоследок вонзая лезвие в череп, звонко раскалывая его на две части. ему хорошо. ему так хорошо, когда она мертва. ему так плохо, когда она мертва. Это Джин-Хо так громко кричит, или тот, кого он пытается задушить? Шея сворачивается легко и быстро, голова болтается, как у китайского болванчика. Двести пятнадцатый откидывает холодеющее тело к остальным, чувствуя себя, как зверь, загнанный в клетку, которому кинули кусок мяса. Это забавляет. Это пугает. Нет, это только забавляет. Улыбка белоснежная на фоне кровавой пленки на лице, что стягивала бледную кожу. Джин-Хо разворачивается, толпу, окружившую его, отпугивая. Они отступают, когда он вытирает мокрые руки о такую же мокрую футболку. Влага эта окутывает приятным теплом. Влага эта чвакает противно под ногами. Джин-Хо оглядывает их залитым гневом взглядом. И всем становится страшно. Он рычит, размахивая розочкой, отгоняя от себя людей. Привычный сценарий? Свет включается резко, необдуманно, почти сжигая сетчатку двести пятнадцатого. Крики смолкают, когда раздаются предупредительные выстрелы из автомата. Джин-Хо вздрагивает, откидывая оружие, когда солдаты скручивают его, укладывая лицом в месиво, что он устроил. Игрок лежит смирно, прищурившись, оглядывая место преступления. Он убил троих. Осознание бьет по голове, словно возвращая в эту пропитанную затхолостью реальность. Он убил. Снова? Джин-Хо врезается обезумевшим взглядом в лицо Чи Ён, что послушно лежала под кроватью. И, кажется, не дышала, будто понимая, что Джин-Хо имел ввиду, когда говорил об этом. Он замечает тень страха в её глазах. Сомнение. Боль. Это он сделал? /// Чистая вода течет по окровавленным рукам, смывая ужас и грязь. Жаль, ей не смыть грехи с очерненной души. Была ли она вообще у него? Чи Ён, едва подрагивающими пальцами, держала полулитровую бутылку, поливая Джин-Хо, чтобы тот умылся. В туалет стража не пускала, еще продолжая пересчитывать мертвых. Игроку придется ждать до утра, но не это его заботило больше всего. — Я убил их… — невидящим взглядом провожает гробы с розовыми бантами на выход, чувствуя, как мгла поглощает его разум. — Ты защищался, — убеждает Чи Ён, успокаивает, Джин-Хо не понимал, откуда в ней такая стойкость и сила. Ему казалось, он сошел с ума, ведь едва помнил, что делал — в голове были совсем иные картинки, сюжет. Он мог поклясться, что не владел собой. Он мог поклясться, что опасения Хэ-Су сбывались — Джин-Хо теряет контроль, разум покидает его, разворачивая прогнившее, покрытое пеплом, нутро. Этого хотели организаторы? Чтобы он сорвался с цепи? Но для чего? Чи Ён мягко, почти нежно стирает кровь, капающую с разбитого носа двести пятнадцатого, оторванным куском простыни, пока тот цеплялся жалостливым и молящим взглядом в триста сорок пятого. Хэ-Су не выдавал себя, не выдавал беспокойства, что рвалось из груди, не показывал желания поддаться отчаянию и панике. Его план рушился на глазах, все его мечты и цели Джин-Хо потопил в луже крови, когда с… С наслаждением резал и резал поддатливую кожу. Остановился бы он, если бы им не приказали вмешаться? Может, потому и приказали? Джин-Хо пробирает насквозь ледяными мурашками, когда до него доходит очевидная, но такая важная мысль, такая пугающая, такая осмысленная. Джин-Хо колотит изнутри томительным знанием, когда он поднимает взгляд, впиваясь голодом, жадностью, желанием озвучить свои догадки, в бездушный и безэмоциональный чёрный пластик. Хэ-Су явно, даже черезчур, задерживает на игроке собственное внимание, не отворачиваясь, на мгновение, всего на секунду, кажется, забывая, кто он. Где находится. И какую роль играет в этом театре теней. Задерживается, непоколебимо и упрямо высматривая на лице Джин-Хо те слова, что он не может высказать. Даже не шевелит губами, только отчаянно, до боли под плотным розовым костюмом, смотрит. смотритсмотритсмотрит. Зрачки пульсируют ясностью, а на слизистой отблескивают слезы. Не те, от которых хотелось бы скрыться, не те, которые хотелось бы смазать пальцами в минуту слабости. Те, от которых холодело под ребрами. Потому что они оба п о н и м а ю т. // Всю ночь Джин-Хо не сомкнул глаз, вздрагивая от очередного шороха, или подозрительного шепота. Кто-то теперь точно попытается его убить, подставить на игре и, самое ужасное — никто не согласится играть с ним. Никто из слабых и глуповатых, те сразу примут приглашение за обман. В целом, так оно и было, поэтому двести пятнадцатый легко меняет правила, установленные триста сорок пятым, в своей голове, решая заодно проверить собственную догадку. Что это было? Джин-Хо потирает запятнанное лицо, смахивая сонливость, не в силах устоять перед вопросом. что это было? Как бы не старался он игнорировать эту зону своего прокуренного мозга, вновь и вновь себя спрашивает. Что это было? Сон, кома, наркотики, клиническая смерть от удушья? Нервный смешок. Что-то вырвалось из него этой кровавой ночью. Что-то, что теперь не запихнуть обратно. Нечто, о чем сам Джин-Хо не подозревал. Что это было? Он спрашивал об этом себя и т о г д а, давно. Когда жилось свободнее, приятнее, когда переезд стер до катышек и дыр его самого. Когда новое имя дало новую жизнь его бесполезному циклу существования. Стоит ли признать, что игрок был в сознании? Отдавал себе отчет? Т о г д а, или сегодня? Кто-то заставил его, или это его истинные желания? было ли это в нем всегда? «Ты просто защищался» Чи Ён как-то легкомысленно оправдывала его, неужели поверила его глазам и сладкоречию, выдавленному через силу, как из полупустого тюбика зубной пасты? Он просто защищался? Кто-то действительно вытащил его из-под кровати, или он сам выполз? Сам набросился, сам разбил бутылку, сам покромсал троих, не самых слабых людей, в фарш. Все, сука, сам. Единственное, что засело в подкорке неоновой вывеской — а так ли нужна джин-хо защита, которую обещал хэ-су? Музыка, оповещающая о скором начале игры, почему-то, не вызывала очередную дрожь в тонких пальцах, она вообще больше ничего не вызывала. Ни страха, ни предвкушения. Джин-Хо хотелось поскорее покончить с этим испытанием. Покончить с этой игрой. Взорвать каждый уголок этого здания, разворотить стены, снести все под корень, оставляя выжженую землю. Мертвую. Холодную. Никому не нужную. Кажется, ему даже плевать, выживет ли он. Кажется, он готов по-крупному рисковать, провоцируя Хэ-Су на то, что он не_готов назвать эмоциями. Опасно. Приятно. Поэтому, когда их приводят в ту же белоснежную комнату, Джин-Хо сразу же отделяется от своей команды, подсказывая Чи Ён, что делать, чтобы победить. Он вновь окунается в одиночество, уже совсем не нервно поправляя прядь волос, что лезла на лоб. Чувствует себя спокойно. Как дома. Отказывается на этот раз от роли повелителя чужими судьбами, нагло и как-то нахально усаживаясь на пол посреди зала, руками опираясь позади себя. Разглядывает безучастно игроков, что суетились в поисках пары. Им дано десять минут, суета вокруг удручала, Джин-Хо знал, что судьба сама его настигнет. Рано или поздно. Рано. Или поздно. Твердый и злобный пинок кроссовком прямо по щиколотке. Джин-Хо хмурится, нехотя поднимая взгляд. — Эй, маньячелло… Все таки рано. Высокий, сильный мужчина под номером двести сорок. Джин-Хо угадывает высокомерное величие в его позе и странно-блевотном смешке. Двести пятнадцатый не выспался. Настроения ерничать не было. — Че, ты один? — спрашивает больше шутки ради, которая бесконтрольным потоком полилась далее из его кривого рта, — Боятся тебя, да? Мои считают, тебя пора в изолятор… Я так-то с ними согласен, а то впадешь еще в истерику, задушишь нас шнурками… Смеется он так же блевотно, забрызгивая и без того спертый воздух своей слюной. — Если впаду, ты будешь первым… — неправильный ответ. Хэ-Су бы обреченно и недовольно вздохнул, вновь напоминая о лишнем внимании и высоком положении в коллективе. Но Джин-Хо до жути бесит навязчивое желание подчиняться его планам, не осознавая причины. До жути. Явственно до жути. /// Хэ-Су чувствует подвох в собственной голове, когда стоит в очереди. Чувствует? Чувствует, как реальность уходит из-под ног. Как помехи от старого телевизора мерцают на задней стенке сетчатки. Это его разум? Его воля? Подчинение и власть, все, что должно там быть. А сейчас он явственно до жути видит там огонь. И огонь этот зажег тот, чье имя Хэ-Су не осмелится даже в мыслях прокатить по языку. Раскатить, попробовать, обвести кончиком, узнать, какое оно на вкус. Узнать, как звучит в порыве страсти. Страсть. То, что Хэ-Су вырезал охотничьим ножом еще на похоронах жены. То, что убьет его. Или он убьет е г о. — До жути. Повторите. — До жути. — Это устаревшее слово? До жути. — До жути. — Что вы чувствуете, когда вас наполняет ужас? До жути. — До жути. — Вы думаете, вы могли бы узнать ответы на все вопросы? До жути. — До жути. — Явственно. — Явственно. — Вы хорошо видите? Явственно. — Явственно. — Вы обладаете индивидуальностью? Явственно. — Явственно. — Что отличает кого-то от другого? Явственно. — Явственно. — Кем вы восхищаетесь больше всего в мире? Явственно. — Явственно. — Каким был ваш самый позорный момент? Явственно. — Явственно. — Явственно до жути. — Явственно до жути. /// По лицу игрока скользит зловещая ухмылка, подмигивает в несвойственной манере двести сороковому, провоцируя, распаляя сильнее, выводя на эмоции, лишь бы тот сожрал наживку, повелся. И мужчина ведется, ломаясь под напором Джин-Хо. — На понт меня берешь? — скрещивает руки на груди, закрывается, выражая напускную стойкость, — Думаешь, я тебя боюсь? Боится. Веко-то подрагивает. Знакомо. Джин-Хо пожимает плечами, кидая взгляд на таймер. Осталось три минуты, двести сороковой явно нервничал без пары и Джин-Хо, кажется, его последний шанс, и ради него тот пойдет на все, сбрасывая лишнее высокомерие. — Это тактика, чувак. — борется, из последних сил, надежды не теряя, — Раз, ты сильный, мы всех победим, и мне плевать, какой ценой, — хмыкает, склоняя голову, — можешь хоть всем глотки перегрызть. Джин-Хо может. Но хочет ли? Тянет время, задумчиво прикрывая глаза, оценивая ум и силу соперника, который рассчитывал на командную работу. Как же он ошибается. Но явно не глуп, сразу расставил приоритеты. Поставил на темную лошадку, рассчитывая на легкую победу. Может и так. Джин-Хо протягивает мужчине ладонь. У него она влажная, горячая. У двести пятнадцатого сухая, прохладная. И рукопожатие выходит смелым, крепким, на него рассчитывают, надеются, ему доверяют, чувствуя превосходство перед другими. Смешно. По истечению времени, игроков выводят на игровое поле. Приглушенный желтоватый свет мягко успокаивал покрасневшие от недосыпа глаза, знакомые и полюбившиеся улочки корейского квартала даровали мнимое спокойствие и уют. Так и не скажешь, что скоро эти стены, так кропотливо и детально созданные, окрасятся кровью. Игроки осматриваются, разбредаясь по полю, пока женский голос озвучивает правила игры. Джин-Хо не смотрит на своего соигрока… Соперника. Повернут к нему спиной, лишь бы тот не видел значимой и осознанной ухмылки Джин-Хо, когда до двести сорокового доходит, что играть они будут между собой. Тот пугается, в непонимании мешкая и оглядываясь в попытке заставить свой мозг переваривать услышанное. Джин-Хо почти не сдерживает загадочный смешок, глаза с каким-то садистским удовольствием прикрывая. Он так долго убегал от себя, от того, что внутри. Он так долго прятал это, скрывал, затаптывал, закапывал на два метра глубиной, присыпая сухой и горькой землей, что сейчас просто останавливается. Прекращает пожизненный марафон, от которого сердце изредка покалывает, сводит легкие острым и колючим спазмом, заставляя забываться в немых криках и плачах. Он устал. Устал. Устал избегать себя самого, отрицая такое приятное и привлекательнле сумасхождение. Хэ-Су не смог удержать его от бездны, да и нужно ли это? Его приказом было сохранить самообладание и стойкость. Джин-Хо как никогда устойчив, сила теплится и вибрирует в кончиках пальцев. Сила в безчувствии, где ему плевать на собственную смерть. Где ему плевать, что сегодня он, или двести соровой останутся с пулевым в черепе. Сомнения вызывает только стражник с треугольником, приставленный к ним в пару. Хэ-Су? Джин-Хо стирает ухмылку со своего лица, лишь бы не увлечься, не раскрыть их осведомленности, не заиграться, не выдать собственных будоражущих чувств по отношению к нему. — Во что будем играть? — осторожно спрашивает двести сороковой, когда таймер начал обратный отсчет, и когда на смену страху пришла сосредоточенность. Джин-Хо усаживается на каменный выступ, забирая у Хэ-Су мешочек с шариками. Чуть подбрасывает его, проверяя увесистость шариков, заглядывает внутрь, пересчитывая каждый, только делая вид, что думает. Он еще вчера знал, во что они будут играть. — «Чет, нечет» — оповещает Джин-Хо, в предвкушении закусывая губу. В предвкушении растерянности Хэ-Су, напряженности в его теле. И тот действительно напрягается, невольно и не по уставу расправляя плечи. Охранник предлагал другую игру, где можно победить за пару минут и спокойно отправиться отдыхать. Но у Джин-Хо уже своя игра, и отступать он не намерен. Иронично, что тот, кто обещал защищать любой ценой сегодня может застрелить Джин-Хо, повинуясь правилам и собственным принципам. Жребий решает, что первым ходит Джин-Хо. Страшно? страшно? тогда было страшно? а руки тряслись? а ноги немели? тошнило? было не страшно. Двести пятнадцатый протягивает сжатый кулак, улыбка развязная, спокойная, даже приятная, хоть и не хотелось ему поначалу играть, риск все же подогревает кровь. — Чет… — предполагает противник, кусая сухие губы. И улыбка у Джин-Хо шире становится, когда он разворачивает ладонь, на которой было пять шариков. Хэ-Су кажется, он поставил не на того. Скорее, на какого-то сумасшедшего, психованного, который готов проиграть за один ход, поставив так много шариков. Джин-Хо неоправданно рискует жизнью ради… Ради чего? Позлить стражника? Позабавить ВИПов? Хэ-Су не выдает ложного и нелепого страха, что против воли поселился где-то за грудиной и барабанил по тяжелым костям. Не выдает легкого шлейфа волнения, интереса. Он намертво вкопан в песок под ногами, не шевелится, почти не смотрит, искренно надеясь на здравомыслие игрока, на его ум, рассчет и изворотливость, которая явно завладела его разумом после ночной потасовки. Переломанный нос положительно на него действует, или убитые чувства, изрезанные, исколотые стеклянной розочкой? Может, потому сам Хэ-Су так легко и отрешенно победил на играх? Эмоции. Они травят, они убивают. Чувства. Уязвимость. Слабость. Страх, что связывает конечности плотным узлом. Любовь? Незнакомое более для Хэ-Су слово. Пустое, не искреннее, ненужное. Хэ-Су разучился любить, когда нашпиговал хренову тучу тел свинцом. Когда сам расчленял трупы на продажу. Когда ради забавы трахнул пару смертников, отмечая, что любовь действительно отдает холодом и смрадом. Мерзостью. Джин-Хо, кажется, сам ею отдавал, особенно, когда поднимал на стражника свой тяжелый и упрямый взгляд, полный надежды и доверия. Не заслужил. Не принял. Солгал. Проиграл. Вновь поставил слишком много, неверно угадав количество шариков. Джин-Хо кажется, он не должен так рисковать, почему? Потому что стражник так сказал? Потому что ему присудили роль в этом цирке? Потому что он о б я з а н кого-то спасти? Игрок сам выбирает свой путь, когда протягивает в очередной раз кулак, а на его лице отпечатана надежда. Искупление. Остатки совести. — Нечет? — спрашивает двести сороковой, воодушевленный победой, когда в предыдущем раунде забрал целых шесть шариков у Джин-Хо. В тот момент двести пятнадцатому померещилось, почудилось, что Хэ-Су дернулся, чтобы прикладом винтовки расколоть сопернику Джин-Хо бошку. Обещал ведь, защищать, помогать, пасть перед лицом смерти заместо него. Нет. Просто стоит. Джин-Хо просто выигрывает, раскрывая ладонь с четным количеством шариков. Они приятно холодили кожу, звинели, перекатывались. Они помогали заземлиться, не поддаваться ощущению нереальности, абсурдности, бреда вокруг. Все эти картонные декорации, приглушенный свет, яркие костюмы на охранниках, раздражающая музыка по утрам, все сводило с ума. Давило. Расковыривала старые гноящиеся раны, Джин-Хо казалось, что он в аду. Самом настоящем, пылающем жаром аду, а организаторы и соигроки — черти, развращающие душу. Может, он выйдет с этих игр демоном? Бездушным. Жестоким. Израненым. Джин-Хо смотрит на таймер, затем на количество оставшихся шариков. Двести сороковой замечает в нем задумчивость, заметно мнется, хмурится, размышляя, как лучше сходить, сколько лучше поставить, как обмануть, схитрить. Джин-Хо это видит, все подмечает, чувствуя тот действительно стратег, хоть он и ошибся, когда выбрал себе в пару изгоя. Однако, это не мешает ему блефовать, однако, Джин-Хо сам не прочь таким побаловаться, растягивая время раундов, накаляя обстановку долгим и мучительным молчанием. — Ну давай, думай скорей. — подгонял двести сороковой, постоянно оборачиваясь на часы. Но Джин-Хо не торопился, щурясь и склоняя голову, он желал вывести соперника и Хэ-Су, пробудить в нем азарт, тот огонь, что разгорается, когда висишь над бездной, на краю пропасти, у которой нет дна. А кровь все льется и льется. — Нечет. — улыбается Джин-Хо еле заметно, убедительно, пугающе. Соперник расстроенно вздыхает, в его руке три шарика. Часы неприятно тикают над ухом, двести пятнадцатому хочется отмахнуться от этого звука, выключить его, когда он мешает осознать и распробовать вкус собственной победы, ладонь потеет и горит, в которой оказывается восемь шариков. Восемь. — восемь зарубков на косяке в ванной, — крепче обхватывая папку с материалами дела, озвучивает следователь, — тот, кто это сделал, явно желал поиграть с жертвой прежде, чем убить. Джин-Хо попеременно смотрит то на свою руку, то на двести сорокового, то на Хэ-Су, не в силах поверить в победу. Наигрался? Джин-Хо облизывается, забирая оставшиеся шарики у соперника, останавливаясь взглядом на стражнике. Хэ-Су не собирался колебаться. Не собирался чего-то ждать, не собирался останавливаться, засматриваться на желание, которым был пропитан образ Джин-Хо. Хэ-Су хотел выстрелить, без промедлений, резким и громким звуком выстрела пугая, возвращая двести пятнадцатого в реальность, жесткую, кровавую, отталкивая его от себя, напоминая, кто они друг другу. Но вместо этого палец замирает на курке, когда двести сороковой в обезоруживающем жесте руки поднимает, спиной к кирпичной стене прижимаясь. Молит о пощаде, прося Джин-Хо о помоще, об еще одном раунде, но стражник бросает взгляд на ненавистный таймер. 00:00 Хэ-Су не может выстрелить, или не хочет? Странное чувство зудит в груди. Хочется расчесать до крови. Джин-Хо неотрывно смотрит, тяжело, жадно, желая лично увидеть хладнокровие и жестокость триста сорок пятого. На расстоянии вытянутой руки. Так близко, что хочется задержать дыхание, чтобы осколки пули не просочились в легкие. Чтобы понять, определить для себя неправильность, искаженность Хэ-Су. Его отстраненность, безликость. Чтобы прощупать его твердость, несокрушимость его принципов. Все, что мертво, должно оставаться мертвым. Треугольник вспоминает об этом, жалея о своей напористости. Сломанного игрока не починить, стены здесь сжимаются, раздавливая тонкие кости. Личность Джин-Хо разваливается, распадается на субатомы, когда Хэ-Су спускает курок. Когда выстрел в лоб окунает, топит двести пятнадцатого в крови проигравшего. Красные брызги разлетаются по сторонам, припечатывая голову двести сорокового к стене. Оставляя мазки жестокости на молодом и красивом лице. Давно Хэ-Су считает его красивым? В таком виде? Залитый кровью и спинномозговой жидкостью, он казался ему обнаженным. Настоящим. Искренним. Ошарашенный внезапной смертью соигрока, он казался привлекательным, он казался окончательно свихнувшимся. Джин-Хо рот чуть приоткрывает, чтобы судорожно вздохнуть, когда теплая кровь потекла по щекам. Когда сердце двести сорокового остановилось навечно, напоминая о самоуверенности. Ошибки здесь не прощают. Джин-Хо наспех стирает кровь с лица, только больше размазывая ее, с ненавистью прокручивая слова диктора в голове. — Игрок двести сорок выбыл. — забавный, задорный голос вечно твердил о смерти. О казни. Забавно? Игрок поднимается с парапета, опустошенный, омраченный результатом игры. Жалеющий о своей победе? Джин-Хо еще умеет сожалеть?