системные

Джин-Хо плетется по пустому коридору, спиной чувствуя преследование Хэ-Су, как он ступает за ним по пятам, безшумно, сопровождая до казармы. Только игрок резко сворачивает до туалета, смыть кровь с лица. Слишком часто он в крови. Не своей. Они снова остаются наедине на короткий миг, который позволит выпустить Джин-Хо не высказанные, подавленные чувства. Он открывает кран, умываясь холодной водой, стараясь не смотреть в сторону стражника, и выдает что-то несуразное, не связанное с происходящим. Какая разница? Он давно потерялся в пространстве, голова забита внутренностями его жертв. — Что ты чувствуешь, убивая людей? — спрашивает двести пятнадцатый, когда ледяная вода обволакивает кожу, стекает каплями мутными по подбородку. Хэ-Су задумывается, стараясь не задумываться. Это стандартный вопрос, каких было сотни на тестах. Это вопрос с подвохом, от которого стражник не должен впадать в отчачние. Он не должен чувствовать. Он должен убивать. — Это моя работа. — Хэ-Су тяжело вздыхает, понимая почти, куда клонит игрок. На опасную территорию, где их отношения могут треснуть, как череп двести сорокового. Джин-Хо упирается руками в раковину, рассматривая себя в зеркале. Уставший вид, синяки под глазами, запекшаяся кровь на жирных корнях темных волос. Пряди неопрятно спадали на лицо, липли к мокрому лбу. Разбитая губа завершала гнилой и заплесневевший образ. Джин-Хо тошнило от самого себя. Его тошнило от желание расковырять кровавую рану в душе Хэ-Су, проникнуть туда пальцами, расстягивая, выдавливая скопившийся в ней гной. Его тошнило от собственной навязчивости и недоверия. Он смотрит на стражника в упор исподлобья, продолжая: — А если придётся убить меня? — Джин-Хо ухмыляется, понимая неправильность своего вопроса, его сложность, тяжесть. Игрок почти считает, что Хэ-Су не обязательно отвечать, ведь ответ и без того известен, но охранник отвечает. Холодно, промозгло, болезненно. Будто специально, сражаясь из последних сил, не подпуская к себе игрока. — Моя цель — искоренить систему. Если ты, вдруг, встанешь на моем пути, то… — стражник на мгновение замолкает, чувствуя, как тяжело говорить, будто язык надорван, отрезан, будто голосовые связки порваны, — Я убью тебя. Потому что это ложь. Очередная. Сладкая, ласкающая уши Джин-Хо, успокаивающая, дарующая свет. Он хотел бы в нее поверить. Хмыкает едва слышно, ведется на провокацию, выпрямляясь и смаргивая подступившие вдруг слезы. Это слезы радости? — Если так будет, то я хотел бы… — сглатывает ком разочарования, не уменьшая расстояния между ними, хоть тело и рвалось ближе, — Умереть от твоей руки. Хэ-Су расстраивают подобные слова, неужели двести пятнадцатый перестал бороться? Устал, вымотался, потерял смысл? Потерял цель, ради которой он зашел так далеко. Неужели, замысел организаторов так легко пришел в исполнение? Или же сам Хэ-Су так повлиял на игрока? Станет ли он жалеть о программировании чистого и невинного разума? Стражник этого хотел, воспитать солдата, что бросится ради него под пулю. Вскроет артерии организации, завершит то, что сам не в силах. А сейчас, когда победа так близка, готов ли Хэ-Су отступить в угоду человечности? Готов? готовготовготов. Готов? Триста сорок пятый тянет руку к лицу игрока, нарушая все запреты, что они установили, нарушая собственные правила, нарушая порядок в голове, ежедневно промываемой и прочищаемой тестами. Готов? Скользит пальцами, скрытыми под плотной перчаткой, по чувствительной коже щеки. Стирает остатки воды большим пальцем, ощущая под подушечками жар, то самое пламя, которое, как казалось Хэ-Су, никаким программированием не потушить. Это то, что отличало их друг от друга. Это то, чем Хэ-Су не готов жертвовать. Оглаживает влажную щеку чуть интенсивнее, срываясь, падая туда же, куда и двести пятнадцатый. В бездну. — Джин-Хо… — шепчет стражник, и игрока выворачивает, когда тот называет его по имени вновь, исхудавшее тело покрывается мурашками, а разум плавится от неприкрытого, и четко выраженного желания, — Мы с тобой… Мы обязательно справимся с тьмой. Джин-Хо, почему-то, не верится в это рваное «мы», взгляд игрока темнеет от жуткой и зловещей правды: — А что, если я и есть настоящая тьма? Джин-Хо не верил в свое искупление, исправление. Не верил, что после всего, что он совершил, его место там, на вершине, во главе организации, которую они закроют, сожгут, порубят в мясной фарш. Не верил, что дойдет до конца, потому что Джин-Хо — единственное, что отделяло Хэ-Су от его цели. Единственная помеха, преграда, которую необхожимо было переступить. Стражник напрягается, руку убирая от, кажется, желанного лица, сердце пропускает удар от подобных слов. Та драка заставила Джин-Хо о таком думать, или вся его жизнь? Хэ-Су мрачнеет, не зная, какие подобрать слова. Искренняя, без темных посыслов, поддержка стерта из его подкорки, поэтому он молчит, не решаясь хоть что-то сказать. Джин-Хо кивает обреченно, защитная реакция — улыбка, не имеет смысла, кто его использует, организаторы игры, или Хэ-Су, никому нельзя верить. Затаенная обида селится в душе, вместе с нераскрытой агрессией, вместе с подавленым страхом, который игрок пообещал себе раздавить, испепелить, лишь бы перестать чувствать. Хоть что-то. Джин-Хо обходит стражника стороной, возвращаясь в казарму, так и не выключив кран с водой. /// Джин-Хо почти позволяет себе слезы только по возвращению, груз, что навалился, врезался острыми краями в кожу, в кости, оставляя незаживающие раны. Смерти, спасение людей, недосып, животный страх и отвержение новых, непонятых чувств. Все каменной глыбой осело в желудке, хотелось блевать, однако выходил только беззвучный крик. Игрок забивается в угол своей кровати, теряя контроль над ситуацией и телом, прячет лицо в коленях, поджимая их, ладонями закрывает уши в желании остаться наедине с собой. Наедине с голосом, что вечно твердил одно и то же. пожалуйста. пожалуйста. пожалуйста. — пожалуйста, помогите нам. мы не мертвы, пожалуйста, помогите нам. Он их всех убил? Он убил. убил. убил. убил. И себя убьёт, без сожаления. Без промедления. Джин-Хо из последних сил старается выдавить из себя хоть каплю сострадания, хоть одну слезинку, чтобы отпустило. Чтобы полегчало. Но изо рта вырывалась пустота. Черная, глухая, затягивающая в себя все живое. Он больше не может плакать. Внутри что-то умерло сегодня. Или это было еще т о г д а? Скорбь повисла над ним тяжёлым маятником, вгоняя в отчаяние. В отказ от себя, от своей личности, от своего эго. Джин-Хо хотел… Больше всего на свете хотел… что же он хотел? — Джин-Хо? — тонкие пальцы касаются его плеча, игрок вздрагивает, резко поднимая голову. Чи Ён. Парень бросается ей на шею, обнимая, прижимая судорожно ближе, облегченно выдыхая. — Ты жива… — он действительно рад, что его кажется_подруга выжила в том аду, что творился на игровом поле. Девушка молчит, понимая, что двести пятнадцатому нужна поддержка, понимая, что он сломлен. Но без его сильного духа им не выжить дальше, поэтому она хлопает его по спине, сжимая кофту спортивного костюма, позволяя Джин-Хо отпустить то, что накопилось. Не шевелится, не дышит, в попытке не спугнуть, не отвергнуть ненароком. Показать, что доверие — это их сила. Их преимущество. — Прости, я просто… — отстраняясь, оправдывается игрок, в этой стране не принято бросаться на девушек так рьяно. — Ничего, все хорошо, — она улыбается добродушно, нежно, даже красиво. Джин-Хо думается, он мог бы влюбиться в неё, если бы они выжили. О ком-то таком говорила мама, когда рассказывала игроку про взрослую жизнь и его будущую семью. Пока не родилась о н а. Мог бы влюбиться? А в кого влюбился в итоге? — Что-то случилось? — интересуется Чи Ён, заглядывая Джин-Хо в глаза, не видя там ни покраснений, ни слез. Это настораживало. Насколько больно человеку, который больше не плачет? — Мне кажется, у меня проблема. — Джин-Хо решает, что полностью доверяет девушке, потому что не способен больше держать это в себе, бороться с этими чувствами, подавлять их. Ему нужен был совет от того, кто не провел всю жизнь взаперти. Двести пятнадцатый забирается обратно на кровать, пятнадцатая садится напротив, достаточно близко, чтобы их не подслушивали. — Это связано с игрой? — обеспокоенно спрашивает Чи-Ён. Джин-Хо отрицательно мотает головой, поджимая пересохшие губы. — А… — девушка удивленно открывает рот, понижая голос до шепота, прищуривается, чтобы не упустить ни капли правды, наклоняется ближе, предполагая, — Так у тебя всё-таки что-то есть с тем треугольником? Джин-Хо вздрагивает от резкости и прямоты вопроса. — Нет, не то, что бы… — задумывается на мгновение, а действительно ли между ними что-то было? Игрок вспоминает пылкие и страстные объятия, от которых кружилась голова, вспоминает множество касаний его плеча, даже щеки… Неужели, Джин-Хо все себе придумал, выдумал? Неужели, Хэ-Су сам совсем ничего не чувствует? Не чувствует разрывающего глотку желания, которое выкручивает суставы сладкой ломкой? Может, Джин-Хо сошел с ума? Может, ему вообще все это приснилось? Может, даже сейчас снится? Не может же этот кошмар быть взаправду. — Нет, между нами ничего нет. — его взгляд мрачен, а голос твёрд, как сталь. Теперь точно ничего нет. И если Хэ-Су желает, чтобы игрок двести пятнадцать погиб, спасая других, пожертвовал всем, ради всеобщего блага, то пусть так оно и будет. Он готов, действительно готов ко всему. как хорошо он врет. как хорошо. как хорошо. — Ты лжешь… — на лице Чи Ён проскальзывает тень знающей улыбки, — От обиды, или от отчаяния, на самом деле тебе бы хотелось, чтобы все было наоборот. Девушка откидывается на металлическую спинку кровати, победно выдыхая. — С чего ты взяла? — непонимающе спрашивает Джин-Хо, хмуря брови. — Твой взгляд, он полон решимости, но отстраненности, ты говоришь о будущем, но думаешь о прошлом. Еще твои губы, они поджаты так, как будто ты обижен, подрагивают в невысказанности каких-то слов. Твоя поза, ты чуть двинулся вперед, когда я спросила, будто готов кинуться к нему по первому требованию, или приказу. Джин-Хо ошеломлен такой проницательностью, и восхищен одновременно. Чи Ён продолжила: — Я делаю вывод, что ты лжешь, и что между вами что-то было. Может, он твой командир, начальник… — девушка задумалась на секунду, отметая предыдущий вариант, — Хотя, больше похоже, что он твой… Что он твой. Она максимально выделила последнее слово, проницательным и горящим взглядом посмотрев на Джин-Хо. От этого слова что-то перевернулось внутри, сломалось. От этого слова предательски затянуло в паху, потому что стражник с треугольником на маске вновь занял все его мысли. Джин-Хо действительно готов броситься к нему по первому же требованию? Или это первобытный зов, которым Хэ-Су заманил игрока ради выгоды? После попытки программирования, двести пятнадцатый ни в чем не уверен. Настоящие ли это чувства? Были ли они в нем всегда? И когда появились? В душе? В туалете во время первой встречи? Сегодня на игре, когда Хэ-Су безжалостно застрелил бедолагу, которого Джин-Хо сам выбрал и отправил на казнь? И, самое главное, не почувствовал за это угрызений совести. Хочется ли Джин-Хо быть с Хэ-Су, или быть Хэ-Су? Он долго молчит, обдумывая слова Чи Ён. Но решается ответить: — Я не знаю, что это… — обессиленно сдается он, — Я постоянно о нем думаю, и мне хочется… Джин-Хо заметался, не зная, какое слово подобрать. — Хочется секса с ним? — предполагает девушка, улыбаясь. Джин-Хо моментально краснеет. Весь. От шеи до кончиков ушей, не зная, что ответить. Он никогда не мог себе позволить даже подумать о подобном, не то, что сказать вслух. А Чи Ён, сделав это за него, обнажила истинные, животные желания, что крылись под слоем отчуждения и страха. Джин-Хо нервно отсмеивается, считая, что девушка пошутила, но на его лице и так все было написано — что она абсолютно права. — Давно не было секса? — буднично спрашивает она, размышляя, почему в таких кошмарных условиях парень повелся на охранника, который убивает людей сотнями. А может, и нет в этом ничего необычного? Может, Джин-Хо рожден для этого? Принадлежать кому-то? Быть одержимым кем-то? Может, так его воспитали? Или он взрастил это в себе сам, когда… т о г д а. — Вообще-то никогда не было… — игрок еще больше краснеет, не зная, куда себя деть от стыда. Чи Ён удивлена, но не шокирована. — Ты девственник что ли? — спрашивает, пожимая плечами, — Тогда понятно, почему тебя так штырит от него. Джин-Хо сам, кажется, нихрена не понимает. Знает только, что ничего сделать с этим желанием не сможет. Хэ-Су на такое не пойдет. А двести пятнадцатый и вовсе поклялся не нарушать их личное пространство. Раз десять уже поклялся, и каждый раз нарушал. Хотелось курить. — И что мне делать? — ненапряженный, хоть и до ужаса смущающий, разговор отвлекал Джин-Хо от кошмаров, какими наполнена его голова, становилось действительно легче, свободнее дышать. Чи Ён просто развела руками, пожала плечами и оглянула пространство вокруг них так, что челка, чуть заходившая на ресницы, всколыхнулась. — Мы все равно скорее всего умрем, — напоминает, где они находятся, возвращая Джин-Хо с небес на землю, — Думаю, охрана здесь частенько промышляет подобным, поэтому вряд ли кто-то удивится, или будет против, если вы потрахаетесь. Двести пятнадцатого удивляло, с какой простотой и открытостью говорила Чи Ён, с какой легкостью ей удавалось разрядить обстановку и внушить уверенность. Почти, как Хэ-Су. Только тот военный… Может, она не альпенистка? Джин-Хо кивнул, уходя в свои мысли, размышления, воспоминания, но пятнадцатая вновь их прервала: — Спасибо тебе… — она опять улыбнулась, — Если бы не ты, я была бы мертва. Парень, кажется, улыбнулся в ответ. Искренне. Надежно. По-настоящему. /// Джин-Хо почти сходит с ума всматриваясь в собственное отражение в зеркале. Руками опирается о раковину, рассматривая свое лицо, свой обнаженный торс, подмечая все шрамы, ссадины, синяки от прошлых игр. Его отпустили в душ охранники, болезненно скрипя зубами. Джин-Хо умело манирулировал, угрожая пыткой и вечными мучениями. Сам не знал, зачем ему в душ. Точнее, боялся подумать, что хотел… Придти к Хэ-Су чистым? Боялся подумать, что на что-то рассчитывает, ведь расстались днем они не в лучшем настроении, да и намеков никаких Хэ-Су не давал. Только огладил его щеку как всегда, оставив томиться в собственном соку. Буквально. Джин-Хо смыл его горячим душем, забываясь, руки скользили по груди, по животу. Сейчас, когда он впустил это пошлое и естественное осознание в свою голову, пальцы сами вжимались в свою кожу, в ребра, в тазовые косточки, что привлекательно выпирали, и это почти не вызывало отвращения. Он не позволял себе подобного не потому что не знал, не потому что не умел, — интернет у него был всегда, а потому что считал любое удовольствие недостижимым благом после того, что он совершил. Мысли о страсти, даже мимолетной, не посещали его голову, никогда не было повода. Все, что сочилось в его раненых извилинах — кровавая каша. Вспышки мутных искореженных воспоминаний, что раз за разом били поддых. Джин-Хо тяжело дышит после душа, оценивающе рассматривая влажную кожу, по которой стекал конденсат. Плечи, красивые, как говорили девочки, руки, увитые венами, плоский живот, едва заметная полоска волосков, уходящих от пупка под резинку спортивных штанов. Очередной чертов стояк, натягивающий тонкую ткань. — Черт… — шепчет Джин-Хо, зажмуриваясь, что есть силы. Вспышка. он не хотел так поступать. вспышка. Он прикусывает нижнюю губу, сильно сжимая края раковины. До побеления в костяшках, до хруста белого фарфора. вспышка. — джин-хо, мой мальчик… — она оглаживает его непослушные волосы, кончиками пальцев скользя по пухлой щеке, отливающей алым закатом. — положи сюда… хватает его за руку, укладывая маленькую и потную ладошку себе на круглый и большой живот. — кто там живёт? — спрашивает нелепо, не понимая, не осознавая, совсем маленький ведь еще. вспышка на солнце. вспышка в груди на мрт. Джин-Хо задыхается, откидывает голову назад, широко рот раскрывая от тупой и ноющей боли между ребер, которые он так нежно перебирал совсем недавно. — порок сердца, это серьёзно, вы же понимаете? — строгий голос врача пугал джин-хо, он старался спрятаться за матерью, пропуская мимо ушей страшный диагноз. — у нас всегда в приоритете мать, вы уверены, что хотите родить? уверена. абсолютно. потому что через несколько месяцев она принесла её домой, завернутую в одеяло, совсем бледную, лысую, мокрую, отрешившись, закрывшись ото всех. закрывшись от джин-хо. забыв про него, забиваясь в угол, как дикая волчица, что вскармливала потомство. депрессия. послеродовая депрессия? Джин-Хо не знал таких слов тогда. Знал только, что ненавидит этот кулёк больше жизни. вспышка. Ноги скользят по мокрому кафелю, Джин-Хо ничего не может с собой сделать, тяжесть времени ломала хрупкие плечи, опуская на пол. Задыхаться перестал? Не перестал, опираясь на стену, прижимаясь горячей кожей к ледяной плитке. Это фантомная боль, фантомная астма. вдох. выдох. он нависает над кроваткой, зажигалкой щелкая перед её лицом. вспышка. искры разлетаются по простынке, падают на молочную кожу, такую гладкую, такую молодую. в её глазах отражается свет, в его — невыносимая мгла. тьма наполняла глотку, проталкиваясь глубже, в самые легкие, что он не мог полностью раскрыть, когда начал курить еще в одиннадцать лет. хруст кремния успокаивает, огонь греет ненасытное и одинокое сердце. может, стоит его забрать у неё, чтобы понимала, каково это? хруст костей успокаивает еще сильней. — джин-хо! — мать кричит, отталкивая его от кроватки. падает на пол, затылком ударяясь об прикроватную тумбочку. больно. боль — все, что она может теперь ему дать? боль — то, что джин-хо будет теперь давать ей. в отместку. из зависти. ради любопытства. удовольствия. Спазм диафрагмы отпускает со временем, легкие раскрываются приятно, когда Джин-Хо судорожно набирает в них кислород. И темнота рассеивается постепенно. Нашаривает в кармане сигареты, не поднимаясь с пола, закуривает одну, явственно до жути затягиваясь. Он хорошо теперь видит. А тогда? вспышки ослепляли. он пинает её ногами, кидает по квартире, разбивая нежное и миловидное личико. сыпет песок в янтарные глаза, из вредности конечно, когда не поделили игрушки. мать его редко подпускала к ней, сама нянчилась, даже с работы ушла, вживая на мелочные пособия. грязь. а он мечтал о семейном ужине, мечтал о теплоте её рук, мечтал о сказках на ночь. мечтал, чтобы у нее остановилось сердце. оно болело едко, метко, кололо за грудиной, под лопаткой. у нее отнимались руки, она так часто, черт, каждый день ревела взахлеб, когда денег на лекарства не оставалось. ему ненавистны были те бессонные ночи, когда её крики раздражали и разжижали воздух в комнате. джин-хо мог бы избавить её от страданий. джин-хо мог бы принести и м страдания. хотел бы? хочет и сейчас? Докуривает медленно, выдыхая в потолок. Хочет? Он хочет страданий? Может, Хэ-Су был прав, и Джин-Хо должен умереть? Беспомощный, сходящий с ума убийца. И то будет его покаянием? Его судьбой. Его предназначением. Хэ-Су просто выполняет свой долг, ведомый жаждой справедливости, можно ли его винить в отсутствии эмпатии к преступнику, которого он знает несколько дней? Джин-Хо не понимал, откуда в нем возникло чувство, будто его судьба предопределена, будто вероятность его смерти очевидна, даже несмотря на желание организаторов довести его до конца. И самое жуткое в этом то, что он с этим чувством абсолютно смирился. /// Джин-Хо не замечает, как наступает вечер. Не замечает, как вновь следует за стражником. Не замечает, как набирается решительности, когда они остаются наедине. Пустая темная комната. Железный стол. Стул. Кажется, он провел здесь вечность. Джин-Хо не решается заговорить, вспоминая, что в последнюю их встречу он затаил на Хэ-Су невысказанную обиду. Сейчас игрок понимает, что это было глупо и спешит в этом признаться. Тихо, спокойно говорит, смотря прямо на стражника: — Ты солдат, Хэ-Су, — игрок осторожно подбирает слова, поимая их вес и ценность сейчас, — А я смертник. Игрок, у которого появился шанс изменить наш прогнивший мир. Твои принципы непоколебимы, и я осознаю ответственность, которая на меня возложена — спасение людей от этой проклятой игры. У меня появился шанс умереть героем, а не обычным должником, и этот шанс дал мне ты, я должен быть благодарен. Джин-Хо тяжело сглатывает, облизывая сухие губы. — И я благодарен. И если настанет момент, когда моя смерть станет единственным выходом, чтобы разрушить мерзкую систему этой игры, я прошу тебя… — Джин-Хо поднимает свои карие глаза на стражника, подходя чуть ближе, понижая тон до почти интимного, — Пускай твоя рука не дрогнет. Убей меня. Хэ-Су кажется сраженным, пораженным наповал. Кажется, все возможные слова забылись, стерлись в прах от такого напора решительности. Истинно ли такое пугающее желание на таком спокойном, невыносимо-спокойном лице, не выражающем страдания, сострадания. Это он, Хэ-Су, стер его на нем своими пальцами, когда тянул их к нему? Стер, вместе с каплями воды. Что-то надломилось в Джин-Хо сегодня, что-то безвозвратно и навеки утеряно, даже стражник чувствует некую подозрительную жалость. Сожаление? Таким он хотел его видеть? Жестоким, беспристрастным, хладнокровным. Безучастным. Бездушным. Обессиленым настолько, что молит о смерти. Только ли о смерти? Хэ-Су замечает в отрешенности скорее мечтательность, задумчивость, будто игрок и не здесь вовсе, когда он шарится черными пронзительными глазами по его маске. Думает о чем-то, фантазирует, на что-то решается, на что решиться не смог бы, если б его душа не претерпела некие изменения. Если б Хэ-Су не слепил из него новую, отвратительно-гнетущую личность. Боится его, мнется? Нет. Мраморная, твердая нерушимость вибрирует под тонкой и горячей кожей. Смелость. Готовность к чему-то, о чем сам Хэ-Су не мыслил. Не было времени, не было возможности. Его убьют за эту порочную, уже точно порочную, связь. Но остановить себя не может, тянет руку к двести пятнадцатому, предварительно перчатки стянув. Такое голое, такое горячее, такое истинно нужное прикосновение к впалой щеке. Такое, что Джин-Хо не удивляется, не отстраняется, не закрывается. Незримо, едва-едва заметно льнет к протянутой ладони, натиск увеличивая, прикосновение углубляя. — Джин-Хо… — слетает с губ Хэ-Су, горячечно, почти с придыханием, будто не может больше держаться, противиться тому, что зарождается в животе. Тепло. Жар, спускающийся ниже. Двести пятнадцатому нравится слышать свое имя из его уст, нравится, как оно растекается по воздуху. Нравится, что от этого сердце замирает волнительно. Ему хочется еще. — Нам нельзя. — Хэ-Су убирает руку, обжигаясь о собственные приоритеты, — Мы не можем… Не могут же? Джин-Хо не верит стражнику, не верит его решимости отстраниться, прекратить эту сладкую пытку, не верит тому, что говорит сам. — Ты лжешь. — серьёзное выражение лица Джин-Хо разбавляется страстным огнем в его глазах. Игрок был уверен в этих словах, уверен в себе, в Хэ-Су. Он точно знал, что его тянет к игроку не меньше, чем самого Джин-Хо к стражнику. Это неправильное, больное, дикое желание надежно связало их и парень не собирается отступать. И Хэ-Су, кажется, действительно лгал. Всю жизнь. Всю ту жизнь, что они прожили в этих тесных и мрачных стенах. Лгал на тестах, допросах, лгал, когда пустил пулю в лоб двести сороковому. Хэ-Су чувствовал себя сломанным, хоть и ломал он все это время Джин-Хо. Попался на свою же удочку, плотно заглатывая острый ключок. Он царапал внутреннюю гладкую часть губы. Она кровоточила жаждой смирения и покорности. Джин-Хо стал антонимом этой самой покорности, идя вразрез тому, о чем они договаривались еще совсем недавно. Джин-Хо вновь тянется к пластику, подцепляя её край пальцами, что перестали подрагивать от бесконечной боли и страха. Он точно все обдумал? Хэ-Су дергается пугливо, но не отстраняется, дыхание задерживая, лишь бы взять под контроль сердце, что так громко и часто стучало об грудную клетку. Почти больно. Почти тоскливо. Это убьет их. — Это убьет нас. — напоследок предупреждает триста сорок пятый, но Джин-Хо вряд ли теперь сможет что-то остановить. Казалось, даже своя смерть не так болезненно-мучительна, как жажда знания. Узнавания. — Я знаю. — просто отвечает Джин-Хо, опьяненный желанием и аккуратно стягивает маску вместе с капюшоном комбинезона. Внутри все замирает, когда двести пятнадцатый, наконец, встречается взглядом с карими глазами, о которых так давно мечтал. Темные, почти черные волосы, ровная, но редкая челка, пухлые губы, пронзительный взгляд. Джин-Хо отмечает, что Хэ-Су моложе, чем он ожидал, это почти поражает, это распаляет игрока еще сильнее. Слова путаются на языке вместе со слюной. — Ты очень красив… — протягивает Джин-Хо, соскальзывая взглядом на такие недоступные, но такие манящие губы Хэ-Су. Джин-Хо никогда не задумывался о красоте. Никогда не оценивал мимо проходящих девушек, не пялился на их задницы, никогда не лазил по порносайтам, — только ради научного интереса, чтобы понять, зачем люди занимаются сексом. Никогда не замечал привлекательности в тех, кто прижимался к нему в автобусе, или на дискотеках. Он даже не знал четкого определения этого слова, красота, решая, что для каждого она своя. И сейчас точно знал, что для него красота — это искренность, с которой Хэ-Су поднимает на него свой тяжелый и мыльный взгляд, полный разврата, как считал Джин-Хо, нежности, и… И чего-то, с чем игрок еще не сталкивался. Может, то была жалость. Может, Хэ-Су совсем не хотел убивать двести пятнадцатого, может, даже готов поступиться своим принципам, готов пожертвовать собой ради слабости в конечностях, которую вызывал образ Джин-Хо? Может. Джин-Хо не хотел спрашивать, не хотел нарушать это терпкое и колючее молчание, которым полнилось пространство между ними. Хотел только сократить его, ведомый желанием, которое оформилось раньше, чем он успел осознать, понять и принять. Хотел коснуться этих губ, разрешая себе пошлую, совсем не свойственную ему, вольность. И он целует, прижимаясь губами, прижимаясь плотно, не совсем понимая, как правильно это делать. Чувствуя только сильную и притягательную отдачу от тела Хэ-Су. Чувствуя, как его рука обхватывает тонкую и пульсирующую шею Джин-Хо, притягивая еще ближе, настойчивее. Будто сорван с цепи, обезумевший, совсемсумасошедший. Хэ-Су мягко и скользко раскрывает рот Джин-Хо своим языком, направляя показывая, приручая хрупкость его невинности. Тот пробует коснуться, самым кончиком, жарко и обессилено выдыхая в рот стражнику. Хэ-Су берет все в свои руки, гладкую слизистую изучая, ровный ряд зубов встречая своими. Это становится грубым, обязательным, настолько жадным, что у Джин-Хо сводит легкие в желании прогнуться, подставиться под массивность и силу стражника. В желании высказать невыносимость ожидания, и он тихо стонет, когда Хэ-Су прикусывает то нижнюю, то верхнюю губу игрока, влажно причмокивая. Стонет неожиданно, не сдержав, не желая сдерживать. И стонет снова, когда поцелуй становится глубже, уверенее, когда у него начинает получаться, когда Хэ-Су второй рукой скользит под футболку, сжимая исхудавший и угловатый бок. Джин-Хо думает, он почти понимает, зачем люди занимаются сексом, когда вожделение скапливается тянущим и режущим комом вокруг пупка, когда кровь оттекает от желудка, подавляя тревогу отвержения, и пробуждает неожиданное и смелое возбуждение. Настолько смелое, что Джин-Хо, сам не ведая, зачем, стояком прижимается к бедру Хэ-Су. Намеренно, уже специально прогибается в пояснице, потому что горячая ладонь стражника перемещается на спину, пальцы очерчивают выступающие лопатки, пересчитывают позвонки, сжимают тонкую и гладкую кожу. Джин-Хо готов её содрать с себя, лишь бы прикосновения по голым нервам отдавали болью. Внезапная мысль заставляет его забыться, сбиться, остановиться, переставая отвечать на поцелуи. Хэ-Су хмурится, когда выискивает на лице двести пятнадцатого ответ. Передумал? Испугался? На пробу, чтобы вырвать Джин-Хо из неприятных и пустых раздумий, Хэ-Су вцепляется короткими ногтями в выступающие ребра, выбивая из него очередной полустон-полувздох. Секунда на осознание, Джин-Хо удовлетворенно прикрывает глаза, лишь бы в них не читалось смущение от неожиданно-приятного нового опыта. Но Хэ-Су успевает ухватить его, не останавливаясь, проверяя глубину засевшего внутри игрока желания. Чуть более настойчиво оглаживает большим пальцем выступающий и манящий кадык Джин-Хо, надавливая на еле заметную впадинку над ним, надавливая под челюстью, пережимая кровоток. Сработало? Сработало. Хэ-Су еле сдерживает победную ухмылку, оставаясь намеренно серьёзным, почти строгим: — Тебе нравится, когда больно? — не вопрос, скорее утверждение, в которое сам Джин-Хо боялся поверить, боялся признать, тем более сказать вслух. Хэ-Су поражен этим знанием, почти моментально чувствуя, как твердеет и наливается кровью собственный член. Он никогда не был садистом, хоть и руки его по локоть в крови. Хоть и перетрахал половину девок в комплексе чисто из-за принципа. Может, и Джин-Хо хотел трахнуть для коллекции, кто знает? Но его, игрока, немое признание, будто пробудило Хэ-Су ото сна, пробудило желание испробовать эту сторону удовольствия, которую он не успел испробовать за жизнь по причине отсутствия времени. Отсутствия возможности. Жена была нежной, любвеобильной, хотела ласки и смирения. Телки-смертницы и без того считали Хэ-Су насильником, хоть он и старался не причинять много боли. Но сейчас… Сейчас перед ним влажная, сочащаяся, неограненная фигура, что почти открыто заявляла о своих желаниях. Это детство так повлияло на него, школа, вечные драки? Защитная реакция, что теперь обернулась в страсть. Хэ-Су наклоняется ближе, будто вновь хочет увлечь припухшие губы в поцелуй, но останавливается, томительно выжидая ответа Джин-Хо. Тот жалобно рот раскрывает, хватая такой, ставший вдруг спертым, воздух, проталкивая по сжатым артериям пьянящий кислород. — Скажи… — просит, нет, требует стражник, сильнее мягкое и поддатливое горло сжимая. Джин-Хо глаза темные закатывает, дишит прерывисто, когда сладкая боль растекается от шеи до крестца, лишая остатков здравого смысла и смущения. Ему нравится, когда больно? Ему нравится, когда больно. Себе, или другим. Когда на коже синяки и царапины, или когда лезвие топора призывно торчит из чужой бошки. Ненормальный. Всегда об этом знал. Мучение — все, что ему дозволено в наказание за его преступление. И от этого осознания жар между ног только усиливался, пульсация от шеи раскатывалась к основанию члена. Если кто и должен его мучить, то он хотел бы, чтобы это был Хэ-Су. — Да… — Джин-Хо тяжело сглатывает, кадык приятной волной прокатывается по ладони стражника, — Нравится. Хэ-Су удовлетворяет подобный ответ, он как разрешение, позволение делать с этим телом все, что вздумается. И он делает. Вязко, тягуче сплевывает в приоткрытый рот, Джин-Хо почти силится отстраниться, стиснуть зубы, лишь бы не чувствовать тошнотворной вязкости, стекающей в гортань, но Хэ-Су убирает руку с его спины, вцепляясь ей в челюсть игрока, оттягивает её ниже, чувствуя, как разум покидает его страдальческое и измотанное воздержанием тело. Жмется вновь губами ко рту Джин-Хо, размазывает языком свою слюну, вбирает его язык, посасывая откровенно. Грязно. Так, как давно мечтал кто-то из них, точно. Хэ-Су освобождает игрока из плотной хватки, позволяя тому вдознуть полной грудью, позволяя еще сделать выбор, отступить, потому что слишком медленно, даже для самого Джин-Хо, расстегивает комбинезон. Молния разъезжается постепенно, игрок чувствует нервозное нетерпение, сам начинает раздеваться, не упуская, не расцепляя голодные взгляды. Стягивает олимпийку, кидая куда-то на пол, футболку, обнажая истинную суть. Обнажая прошлое — грудь покрыта шрамами, Хэ-Су тянется к ним пальцами, обводя каждый, ощущая неровность, выпуклость, взгляд смещает на открытые предплечья, исполосованные, как шкура у тигра. Оглаживает их неровность, ребристость улавливая. — Больно было? — спрашивает стражник, исподлобья посматривая на Джин-Хо, в кольцо пальцев берет его запястье, поднимая выше, надавливает на свежие, еще не зажившие порезы. Джин-Хо шипит от неявного давления, рубцы покрылись шаткой корочкой, которая зудела и требовала внимания. — Немного… — отвечает двести пятнадцатый, неуверенно кивая, поежившись от собственной открытости, которую чуть холодило пространство комнаты без отопления. Он никому не показывал этих шрамов, никому не мог довериться, может, потому до сих пор ни с кем не спал? — Сейчас уже не болит. Хэ-Су тянет в рот все, что попало… Хэ-Су тянет ко рту запястье Джин-Хо, губами горячими, мягкими прижимается к кровавым полосам так, что игрок замирает. Так, что сердце забилось чаще. Казалось, подобный жест куда интимнее, чем страстные и жгучие поцелуи. Но дальше Хэ-Су окончательно сражает неопытность Джин-Хо наповал; языком обводит сухие корочки, выпирающую косточку на запястье, ведет выше по ладони к пальцам. Уверенно и точно заглатывает средний и безымянный. Джин-Хо ахает, поспешно и с трудом втягивая воздух через забитый и переломанный нос. Хэ-Су обводит кончиком языка пространство между пальцами, чуть щекоча чувствительную кожу, щеки втягивает вбирая их до конца, почти в блаженстве глаза прикрывая. Слюна без конца, живым потоком. стекала по руке Джин-Хо, тот не мог оторваться от подобной картины. Прекрасной, удивительно-возбуждающей. Не мог игнорировать язык, что кружил вокруг костяшек, мягкие стенки рта, острые грани зубов, которые раз за разом прикусывали тонкие и длинные пальцы. Только, когда слюна подвысохла, а та, что продолжала стекать, превратилась в мутную липкую кашу, Хэ-Су оторвался от медитативного и приятного занятия, выпуская изо рта ослабшую руку. — Запомнил? — улыбка впервые промелькнула на лице стражника, но только лишь её тень, напоминая, что на грубость он идет исключительно по желанию двести пятнадцатого, который не понимал, почему нужно было что-то запоминать. Потому что Хэ-Су показал, как нравится ему. — Твоя очередь. Властный и холодный тон вернул Джин-Хо огонь вожделения, вернул в его в сознание, а сильная рука, как и всегда, сжала его плечо, насильно опуская на колени. Игрок больно бьется коленными чашечками о бетон, смотря на охранника снизу вверх. Молния на комбинезоне, наконец, окончательно разъезжается, Хэ-Су зарывается всей ладонью в длинные и непослушные волосы двести пятнадцатого, оттягивая их назад, оттягивая назад голову Джин-Хо, заставляя его запрокинуть её, обнажая тонкое горло, на котором остались краснеющие следы от подушечек пальцев Хэ-Су. Стражник в нетерпении опускает резинку трусов, высвобождая член, слегка влажный от пота, слегка влажный от естественной смазки. И это кажется Хэ-Су странным, ему так давно никто не сосал — он довольно брезглив, а в презервативах подобное теряло смысл. Что-то изменилось? Может, люди были не те, или обстановка? Сейчас не брезгует, сейчас он хочет обвалять Джин-Хо в чертовой грязи и засадить в его маленький рот по самые яйца. Но вместо этого подступается более мягко, еще не понимая, на что способен игрок. Проводит влажной и крупной головкой по губам Джин-Хо, надавливает на нижнюю, заставляя рот раскрыть. Проникает глубже, чувствуя, как тонкие губы обтягивают напряженный и твердый член. Джин-Хо без особого удивления давится, стараясь шире рот раскрыть. Водит неаккуратно языком из стороны в сторону, плашмя прижимая его к уздечке. Движения кажутся резкими, неосторожными, игрока возбуждает собственная неопытность и глубокая, почти болезненная наполненность рта, когда Хэ-Су входит едва ли до конца. Головка его мягко упирается в миндалины, раздражает небный язычок. Джин-Хо поддается рвотным позывам, глаза зажмуривая сильно. Кашляет, когда Хэ-Су отстраняет его за волосы от члена, давая продышаться, и ниточка слюны красиво тянется от губ до самой уретры. — Расслабь горло и язык, так будет легче. — шепчет задушенно Хэ-Су, когда ствол обдает приятной прохладой. Вновь поглужается в горячее и обжигающее лоно, проезжаясь по зубам плотью, вновь тянет Джин-Хо за волосы, сильнее наматывая их на руку, крепче, чувствуя, как раскрывается глотка игрока, как она принимает его в себя, сжимаясь диким спазмом, когда двести пятнадцатый теряет контроль. Несколько раз он поиграл в горловой, вощвращаясь к привычному и менее болезненному темпу. Входит на середину, чтобы Джин-Хо было комфортно, наслаждаясь юркой и ловкой работой его языка. Откидывает голову назад, одной рукой о стол позади себя опираясь. Выдыхает несдержанно. Несдержанно стонет, грубо, гортанно, продолжительно. Хэ-Су надоело делать вид, надоело играть неприступность. Надоело не_чувствовать. Не_быть человеком. Хэ-Су надоело присмыкаться и прятаться, врать и сожалеть. Хэ-Су надоело подавлять собственную личность, собственные желания. Поэтому стонет еще громче, от чего Джин-Хо едва не кончает, не касаясь собственного члена, даже давится внезапно скопившийся слюной, когда стоны вибрацией расходятся по телу. — Да… — срывается с губ Хэ-Су, что он постоянно облизывал, — Вот так… Двести пятнадцатый, кажется, понимает, что Хэ-Су нравится поговорить, его это, кажется, заводит, Джин-Хо не против, ему почему-то нравится слышать подобное, но рефлексию он решил оставить на потом, полностью поглощенный быстрым и скользким минетом. Ускоряется по желанию стражника, солоноватый привкус в голове переваривая, давит языком сильнее, всасывая более конкретно и грубо мягкую, нежную кожу. Хэ-Су его периодически останавливает, сам пережимая основание члена пальцами, когда он начинает часто и заметно пульсировать. Джин-Хо знает, что так можно контролировать оргазм. Оргазм. Такое незнакомое слово. Вызывающее интерес, вызывающее смятение, ведь удовольствие для него неприемлимо. Сможет ли игрок себе его позволить, или задушится в обгоревших, в свете потолочной лампы, воспоминаниях? Хэ-Су загнанно и тяжело дышит, когда интервалы между накатывающим желанием кончить сокращаются, поглядывает на Джин-Хо из-под опущенных ресниц, чувствуя, что неподготовленный и нерастянутый рот устает. — Если ты хочешь продолжить, то хватит… — глубокий и судорожный вдох, когда игрок как-то особенно языком давит на уретру, показывая свою значимость, — Потому что я сейчас кончу… Джин-Хо не знает, что значит «продолжить», из порно он смотрел только то, где трахаются мужчина и женщина. Но он не глуп, чтобы догадаться, для чего Хэ-Су может понадобиться еще вставший и скользкий член. Это пугает. Это мягко оглаживает пристрастия двести пятнадцатого к боли. В конце концов, Хэ-Су его не спрашивает, а только вопросительно утверждает, а Джин-Хо решает, что будет доверять, поэтому послушно поднимается с колен, утянутый в очередной поцелуй, где передает свою слюну вместе со смазкой в чужой рот. Игрок отмечает, что и со слюной у Хэ-Су какие-то особые отношения, явно теплые, влажные. Отмечает, что ему нравится открывать стражника, как новую книгу, как банку любимого варенья, изучать его, узнавать, исследовать не только тело, но и душу. Осталась же она у него? Хоть немного? Однако сейчас его роль — бездушный садист и, наигравшись с языком Джин-Хо, отталкивает его, цепляясь за шею, они меняются местами и теперь игрок прижат поясницей к столу, а позже Хэ-Су и вовсе сажает его на прохладную металлическую поверхность. Стражник соблазнительно рычит ему на ухо, наконец, сжимая в ладони изнывающий от возбуждения член Джин-Хо через одежду. Тот, не решавшийся дотронуться до себя даже в душе, захлебывается в гортанном стоне, выходящим за рамки разрешенного. Поэтому Хэ-Су затыкает игроку рот влажной ладонью, надавливая сильно, едва не перекрывая доступ кислорода. — Тебе нужно быть очень тихим… — шепчет горячо, касаясь губами мочки уха, — Если будешь шуметь, или кричать, мне придётся прекратить, или еще хуже… Пристрелить тебя. Джин-Хо скулит, бедрами подавясь навстречу руке, но Хэ-Су все равно её отнимает, дожидаясь внятного ответа. Смотрит в блестящие от слез глаза, медленно убирая руку со рта игрока. — Хорошо… — шепчет Джин-Хо, облизываясь, на губах как никогда ощущается соленость. Хорошо. Джин-Хо и сам сходит с ума, кажется, от этих разговоров. Жаждет услышать свое имя в порыве наслаждения, каких-то оскорблений, унижений. Жаждет всего Хэ-Су, целиком. И у него уже намечен свой план, как извести Джин-Хо, чтобы тот забыл, как дышать. Чтобы тот забыл себя, все свое прошлое, связь эту нерушимую укрепляя до хруста в костях. Медленно губами касается трапеции напряженной, целует нежно, параллельно развязывая шнурки на спортивных штанах двести пятнадцатого. Отвлекающий маневр. Хэ-Су вгрызается зубами в худое плечо, до скрипа связку прикусывая. Джин-Хо в немом крике рот раскрывает, болезненно и смело цепляясь до побелевших костяшек в руки Хэ-Су. Держит крепко, зубы стискивая. Больно. Так, что немеет в шейном отделе. Так, что невозможно вдохнуть. Больно. Так? И боль эта пульсацией горячей растекается по груди, по спине, боль эта со временем меняет форму, окраску. Из темно-красной светлеет, разбавляется каплей того морального наслаждения, ради которого он сознался в своих желаниях. Хэ-Су не усиливает укус, но и не ослабляет, выдерживая эту сладкую пытку на одном уровне. Здесь главное не переборщить, если боль становится невыносимой, мозг отключается, отключает её, перестает ощущать, притупливая все нервные окончания. И добиться желаемого становится невозможно. Джин-Хо изворачивается, то подставляясь, то стараясь отстраниться от острых зубов, но что-то внутри него не дает сказать заветное «хватит». Боль жгучим потоком, брызгами лавы перебирается на живот, пробирается в кости, будто переламывая их. Боль завязывает плотный узел вокруг его шеи, вокруг диафрагмы, вокруг члена. Джин-Хо едва не задыхается, чувствуя, как она понемногу угасает, становясь чем-то не острым, а скорее тянущим, и… Хэ-Су разжимает зубы, отстраняясь и слыша облегченный вздох игрока. Триста сорок пятый победно смотрит на свое творение, на яркие и глубокие вмятины, ровный слепок челюсти, залившийся покраснением и опухающий на глазах. Джин-Хо трогает полученный подарок, опасаясь крови. Но её нет, остались только отголоски боли, приятные, возбуждающие. Он помечен. Им. Он теперь его? Хэ-Су стягивает с двести пятнадцатого обувь, штаны, зрительного контакта не разрывая. Смотрит до жути по-собственнически, явственно. Явственно до жути. Ввысь белым бил фонтан. Что он ощущает, и ощущает ли? Связаны. Укусом.

Ожогом-поцелуем.

Тьмой. Тьмой, что поглотила обоих. Порочностью. Страхом. Отчаянием? смертью. Хэ-Су разминает шею, в попытке развеять пугающее наваждение. Вернуть фокус на разгоряченное и готовое ради него на все тело. На смерть. На боль. Хэ-Су встает меж раздвинутых ног Джин-Хо, тянется к резинке его трусов, но тот перехватывает его руку, слегка, едва заметно краснея. Вот оно. За что можно зацепиться. Смел, уверен, да не во всем. Хэ-Су ухмыляется, задумчиво спрашивая: — Что такое, Джин-Хо? — специально надавливает, по имени называя, очередной якорь поставив. Не важно, сколько раз он трогал его, касался, не важно, что говорил. Это не имеет веса, имя человека — вот самая разрушительная манипуляция. За подбородок поднимает, голову зарокидывая назад, в глаза смотрит, выискивая там слабость. Но слабости больше нет, только жестокая, кровавая реальность. — Стесняешься? — шепчет в губы, но не касается совсем, держится на волоске, ведь Хэ-Су и самому не терпелось прочувствовать его в с е м телом. Джин-Хо введется, слыша свое имя, завороженно смотрит в ответ, ноги разводя в стороны сильней. — Нет. — глухо, но очень четко. Медленно руку убирает, вдыхая глубоко, так, чтобы живот наполнился. Чтобы усмирить легкое, едва уловимое волнение. Он готов. Ко всему готов. Даже если Хэ-Су приставит к его виску пистолет прямо сейчас, он не станет возражать, только бы услышать снова своё имя из его уст. Стражника радует подобная покорность, радует отсутствие сопротивления, хоть с ним и было бы куда веселей. Хэ-Су припадает к покрасневшим губам, целует влажно, стаскивая с игрока трусы. Наконец, он предстает пред ним обнаженным. Хэ-Су не отказывает себе в созерцании. Бледная, почти прозрачная молочная кожа, испещренная шрамами, синяками. Тонкие волоски от щиколоток до самого паха. Налитый, слегка покрасневший от бесконечного трения и напряжения, член, подрагивающий, небрежно лежащий на тонком бедре. Едва дышащий, покрытый тонкой пленкой испарины Джин-Хо, к чьему лицу липли взмокшие пряди волос. Темные, черные, они красиво оттеняли естественно-бледный цвет лица игрока. Что есть красота? Оголенный, без прикрас, без одежды, без и тени смущения на лице. Собранный, уверенный взгляд, разбавленный, как кофе молоком, клубящейся дымкой возбуждения. Джин-Хо готов потонуть в этом, теряя недавно приобретенную напористость, ведь он точно знал, что этим рукам можно довериться. Эти руки укладывают его на спину, Джин-Хо вздрагивает от контрастности температур. Влажная, горячая кожа спины и ледяной металл стола. Поцелуи спускаются ниже, кружатся в водовороте голода, что оплетал конечности. Хэ-Су сгибает ноги Джин-Хо, ставя их на край стола. Смело колени разводит, почти до позы бабочки лежа. Игрок чувствует себя распятым на кресте. Или лабораторной крысой, приколотой булавками. Чувствует себя на операционном столе, будто Хэ-Су собирается изучать его, копаться во внутренностях, мягко и обжигающе разрезая скальпелем кожу. Почти. Нависает сверху, так лучше вид, ведет кончиками пальцев от ямочки меж ключиц, надавить не забывая, до самого лобка. Джин-Хо сам не смотрит, глаза закрыл, растворяясь в неизвестности. В непонятных ощущениях, незнакомых, притягательных, оставляющих ожоги под кожей. А Хэ-Су нарочно избегает самой чувствительной точки, нарочно мимо члена ведет указательным и средним, цепляя только паховую связку, напряженно натянутую в таком положении. Касается нежной и гладкой кожи на ягодице, отводя одну в сторону. Джин-Хо вздрагивает, ощущая не только что-то новое, но и что-то запретное. Будто так не должно быть, но будто ему хочется, чтобы так было. — Смотри на меня… — просит Хэ-Су, и двести пятнадцатый робко глаза открывает, встречаясь с ясностью и точностью напротив. Встречаясь с игривой и жестокой неизбежностью. Потому что подушечки пальцев проезжаются по сильно сжатым складочкам сфинктера. Осторожно, но настойчиво снова, только теперь с другой стороны. Просто поглаживают, а следом и надавливают, легко, на пробу. Но Джин-Хо и этого хватает, чтобы брови жалостливо нахмурить, заметно напрягаясь. — Если ты расслабишься, нам обоим будет легче. — почти уговаривает Хэ-Су, продолжая проминать твердые мышцы. От каждого мягкого толчка Джин-Хо захлебывается стоном, не в силах понять, что это за ощущение. Не боль, но и не что-то запредельно приятное. Что-то, на что он никогда бы не пошел, если б на месте Хэ-Су был бы кто-то другой. Джин-Хо расслабляется с трудом, пытаясь ухватиться за остатки концентрации, когда расстяжение сменяется сухостью и раздражением. Пытается ускользнуть от этих ощущений, но кожа плотно прилипла к столу. Мешает, не дает сдвинуться, не дает сбежать, закрыться. Хэ-Су бросает попытки проникнуть на сухую, подносит пальцы ко рту, смачно и пенисто сплевывая, Джин-Хо следит за этим движением, нетерпеливо ерзая, когда та неприятная режущая стянутость сменяется на скользкую прохладу. Когда пальцы удачно и легко входят на половину, когда Хэ-Су пробует их развести в стороны, прокручивает немного, сгибает, совсем рядом со входом нащупывая воспаленный накалом клубок мягких тканей. Давит намеренно, наблюдая за реакцией. За эрекцией? Джин-Хо выгибается, как натянутая струна, закусив губу в болезненном приступе желания. Что-то тянущее, разрывающее на кусочки, что-то на грани болезненности и стыда раскрывается от этого движения. Джин-Хо чувствует, как Хэ-Су улыбается, хоть улыбки этой и не видно. Радуется, что на массаж простаты игрок реагирует положительно, даже очень, ведь с его губ срывается подрагивающее, едва уловимое слухом: — Еще… — когда Хэ-Су останавливается, давая возможность понять, нравится, или нет. Еще. ещеещеещеещеещееще. Стражник хмыкает, поджимая губы, не собираясь слушаться, или подстраиваться. Пальцы замирают в легком касании, что-то неведомое заставляет Джин-Хо вильнуть бедрами навстречу этому томному и текучему давлению. И снова, когда ответа не последовало, чуть приподнял таз, опустил, прогнулся в пояснице, в поиске того самого ощущения, в поиске той самой точки, где его самого не станет. — Пожалуйста. Вот эта точка. Та, где личность перемалывается в труху, и от нее мало что остается. Висит на грани с животной дикостью, готовая вот-вот сорваться в некотролируемые судороги. — Пожалуйста. — раздается сухой шепот вновь. Пожалуйста. Джин-Хо сжимает колени, чтобы наполненность увеличить, хватается руками за все, что попадётся. За плечо Хэ-Су, за острый, режущий край стола. За все подряд, только сейчас вспоминая условие, которое ему поставили. «Смотри на меня». Джин-Хо забылся, в темноте и мерцании капилляров растворяясь, свет лампы, висящей прямо над ними слегка ослепляет, стоит ему только приоткрыть мокрые от слез веки. Невидящим взглядом умоляет продолжать, и Хэ-Су продолжает, резко и рвано вставляя пальцы до костяшек, ловя губами задушенный вдох двести пятнадцатого. Выходит медленно, до конца, оглаживая вновь сжимающиеся мышцы. Вставляет резко, Джин-Хо даже чувствуется, как его царапает изнутри крошечным заусенцем на пальце стражника, но это прорастает в ничто, когда они беспорядочно, но сохраняя только Хэ-Су известный ритм, с силой кружат по простате, надавливают, поглаживают, расстягивают, подготавливая, для чего-то большего. Джин-Хо тихо скулит, почти стонет на ухо Хэ-Су, так осторожно, так мелко подрагивая, в попытке не нарушить уговор о тишине. — Ты можешь немного громче. — разрешает триста сорок пятый, когда его заливает жаром, исходящим от дыхания Джин-Хо. Когда он повышает тон, действительно собачий скулеж усиливается, как и количество пальцев. Третий заходит натяжно, с трудом, Хэ-Су приходится отстраняться, чтобы периодически сплевывать, и пара капель бессовестно попадают на сжимающиеся и пульсирующие яйца Джин-Хо. Хэ-Су позволяет себе неосторожно пройтись языком по ним, слизывая собственную слюну, наслаждаясь переломанным и судорожным стоном. Джин-Хо приподнимается на локтях, хоть это и больно, когда в очередной раз Хэ-Су не возвращается ближе к нему, не возвращается к его губам и наблюдению за открытой ротовой полостью, а остается, кончиком языка ведя от мошонки до истекающей смазкой головки. У Джин-Хо не то, чтобы крепко стояло до этого, но после того, ч т о вытворил рот Хэ-Су, встало обнадеживающе. Хотелось, чтобы этот рот сделал еще что-нибудь, такой знающий, такой умеющий. Такой взрослый, опытный. Опытный? Джин-Хо не задумывался, откуда стражник так много знает, не задумывался, сколько мальчишек перетрахал, не задумывался в целом о распущенности Хэ-Су, но, судя по тому, как втянуто, сильно и одним движением, он взял в рот одно из его яиц, она все-таки присутствовала. И это выпотрошило остатки сомнений из груди Джин-Хо, заволокло плотным и густым туманом его чернеющий, как космическая бездна, взгляд. — Отсосешь мне? — спрашивает игрок, осмелев под действием взбесившихся гормонов. Спрашивает, потому что знает, что Хэ-Су так хотелось бы, понравилось бы. Но Хэ-Су лишь широко и открыто улыбается, обнажая белые и ровные зубы в два ряда. — Лучше. — убеждает стражник и пристраивается ближе, вплотную, обхватывая оба их члена одновременно, прижимая их друг к другу, делясь жаром, влагой, делясь ритмичной пульсацией. Джин-Хо падает обратно, головой слегка ударяясь. Он сходит с ума, точно. Сошел ещё давно, раз не пробовал ничего подобного до этого. Отключить тело. Обвести мелом. Хэ-Су толкается в сжатые и скользкие пальцы, жалостливую и кропотливую дрочку расстягивая, забирая на себя все внимание Джин-Хо. Отвлекая, напоминая цену удовольствия, когда быстро разжимает ладонь, членом соскальзывая ниже, упираясь головкой в чувственно и призывно раскрытую дырочку. Не настолько раскрытую, чтобы без промедлений вытрахать из Джин-Хо остатки самообладания, остатки человечности, остатки души, за которую тот неумолимо цеплялся. А зря. Цена жизни, цена свободы — шаткий и угасающий разум, тяготящий, тяжелый, совершенно не нужный. Джин-Хо от неожиданности дергается, руками стараясь оттолкнуть Хэ-Су, но руки его заботливо перехватываются, удерживаются в жесткой и требовательной хватке над головой. — Тише, я тебя держу. — издевается Хэ-Су, неумолимо, неотвратимо толкаясь в плотное, горячее нутро и оковы собранности спадают. Спадают защитные рефлексы охранника, которые ему вбивали в голову день за днем, как мантру. Теперь он вбивается в мягкое поддатливое тело, расстягивает нетерпеливо, чувствуя, как капельки пота скапливаются меж лопаток. Двигается медленно, без грубости, понимая, что смазка в этом комплексе не предусмотрена, но Джин-Хо и этого хватает, чтобы его вздохи стали ярче, осмысленнее… Громче. Чтобы они плавно перетекли в стоны, что эхом отлетали от стен комнаты. В унисон с болезненными толчками. Хэ-Су обещал прекратить, если игрок будет шуметь, но собственный шум крови в ушах перебивает эти паскудные мысли, ему плевать, просто наощупь ладонью ему рот закрывает, не останавливаясь ни на секунду. Потому что не может. Потому что не хочет. Потому что Джин-Хо — то место, где ему следует находиться. Потому что его ноги плотно обвили его талию, скрещиваясь на спине. Потому что он сжимается на члене так сильно, почти до боли, почти до крови, что смешивалась с солеными и прозрачными слезами. Так плотно. Так неразрывно. Джин-Хо кусает Хэ-Су за пальцы и тот сует их ему в рот, до самых гланд, наслаждаясь редким кашлем и гладкостью внутренней стороны его щек. Давит на корень языка, двести пятнадцатый почти чувствует желание блевануть, но оно перекрывается, перекраивается желанием обладать. Чувственно и с удовольствием обсасывает пальцы, недавно побывавшие внутри него самого, посылая волны почти святого огня к паху. Это возбуждает. Это унизительно. И это возбуждает? Хэ-Су вытаскивает пальцы из рта игрока, перемещая их на шею, набирая скорость, темп, жестко и резко входя и медленно, тягуче выходя. Удушение это весело? Двести пятнадцатый не различает, не отличает веселья от страдания, потому что мозг не подпитывает кислород, он не течет по артериям, нейроны отмирают постепенно, стирая зыбкие воспоминания. Одно за другим. Стирая возможность управлять собственным телом. Поднять руку, сжать кулак, ударить. Мозг всегда умирает первым. Даже если сердце еще бьется. Так себя чувствует человек с пулевым? Так себя чувствовал двести сороковой? Дыхание Джин-Хо врывается, врезается в ослабшие и усохшие легкие резко, как сильный порыв ветра, когда выходишь из-за угла дома. Только его он и слышит, когда давление в глотке спадает. И чувствует только ритмичные, болезненные фрикции, раз за разом проезжающегося по простате члена. Хэ-Су бедрами ведет из стороны в сторону, по кругу, меняет углы, меняет сознание, когда до заложенных, будто на большой глубине, ушей игрока доносятся звонкие и влажные шлепки двух тел. Кожа влажная, пот гроздьями стекает из-под колена по тонким подтянутым ногам Джин-Хо, слюна вместе со смазкой щекотно капает меж ягодиц, до самого копчика размазываясь сальной и скользкой лужей. Руки немеют в зажатой и устойчивой позе, но среди всего этого бессовестного и развратного мрака, из всех этих жутких недостатков и белого шума кровавой болезненности в кишечнике, Джин-Хо вычленяет свой голос. Хриплый, посаженый, будто курит чаще одного раза в день, будто кричал все это расстянутое в гиперпространстве время, срывая глотку. Голос, непохожий на его. Голос, не имеющий к нему никакого отношения. Несвойственный. Слишком грубый, слишком самонадеянный, слишком желающий фантомной и незримой разрядки. — Сильнее. Сильнее. Хэ-Су второй раз просить не нужно, ускоряется, усиливая и ужесточая движения. Они ровные, стабильные, без перебивок на отдых, без жалости к игроку, потому что жалость осталась за пределами этих стен. За пределами этого города, даже этой страны. Жалость мелькает где-то в далеком прошлом, на залитой кровью кухне и ванной. Жалость барабанила по деревянному полу. Жалость осталась в закрытом гробу, похоронена в землю, на двух метрах глубиной. Джин-Хо забыл про нее, вычеркнул из жизни, считая, что действительно важное сейчас — скручивающийся тянущей дрожью ком, что накатывал оглушающей сладкой, сводяшей скулы судороги. Она начиналась где-то в кончиках пальцев, искрила электрическими разрядами, когда стоны Джин-Хо смешались со стонами Хэ-Су, продолжительными, соблазнительными, и заканчивалась у основания члена, сжимала, скручивала напряженные мышцы, поднимаясь выше, расходясь по изнеможденному телу горячими брызгами. Хэ-Су загнанно дышит, чувствуя оргазм на кончике головки, как он разливается в узкий и подрагивающий проход, заполняя тонкие и чувствительные стеночки белесой спермой. Джин-Хо не знал, ему казалось, что он кончает следом, мгновением позже, не специально забрызгивая втянутый живот, натянутую шею, собственное лицо, не сдерживая испуганный и резкий крик. Короткий, заглушенный чужой ладоню, но говорящий обо всем. Ввысь белым бил фонтан. Хэ-Су содрагается над искусанным и бессознательным телом, мокрым лбом упираясь в плоскую и твердую грудь. Дышит сам и Джин-Хо позволяет, медленно и заботливо из обмякшего тела выходя. Игрок на пробу сжимается, ощущая внутри непристойную липкость и влажность, ощущая, как тяжело полностью сжать расстянутый сфинктер, как сперма Хэ-Су медленно вытекает, пачкая стол и пол. Это смущает, это доставляет мазохистское удовольствие и ему будто мало подобной грязи. Будто он готов слизать её, доказывая свою принадлежность. Доказывая свою преданность. Джин-Хо ловит осознанный и чуть уставший взгляд Хэ-Су, не зная, что люди говорят после подобного. Не зная, как заполнить пустоту, которая образовалась, когда стражник отлип от мокрого тела, заправляя падающий член в трусы. Может, и не нужно? Ведь пустота так притягательна. Так горяча. Так невероятна.