Безысходность

                    Тишина преследовала Ци Жуна. Она была не просто отсутствием звука — она была чем-то более глубоким и всепоглощающим. Эта тишина пришла вместе с Лан Цяньцю и поселилась в его душе, как незваный гость, не собирающийся уходить. Она заполнила каждый уголок сознания, просочилась в промежутки между мыслями, оставляя после себя лишь пустоту. Густая, плотная, словно туман, она сжимала грудь, сковывала разум, не давала дышать, не позволяла чувствовать ничего, кроме тяжести, которая с каждым днём становилась невыносимее.       Боль от потери Гу Цзы, которая на время притупилась, словно рана, затянутая тонкой плёнкой, вновь раскрылась. Острая, жгучая, она разрывала его изнутри, как будто кто-то снова и снова ковырялся в ней грубыми пальцами, не давая зажить. Она медленно расползалась по всему его существу, отравляя каждую клетку, каждый нерв. Это была не просто физическая боль. Она проникала в самую глубину его души, оставляя после себя бездонную пустоту. И эта пустота росла с каждым днём, пожирая всё, что ещё оставалось от него.       Ци Жун не искал помощи. Он знал, что никто не сможет ему помочь. Даже Ши Уду, который всегда был рядом, оказался бессилен перед этой тишиной. Ци Жун продолжал делать то, что делал всегда: управлять городом, устраивать аудиенции, помогать горожанам. Всё это стало механическим. Он двигался, говорил, существовал — потому что так надо. Потому что остановка означала бы погружение в бездну.       Он пытался вспомнить, как жил раньше. Как справлялся с потерей матери, с предательством тёти, с отчаянием, когда от него отвернулся Се Лянь. Тогда он находил в себе силы продолжать. Он научился жить с болью, научился скрывать её за гневом, за ненавистью, за холодностью. Но потеря Гу Цзы… это было другое.       Слишком невыносимо.       Гу Цзы был для него не просто человеческим мальчишкой. Он стал смыслом. Рядом с ним Ци Жун почувствовал себя нужным, важным. Он выбрался из своего кокона и неожиданно повзрослел, пытался стать лучше, сильнее — не ради себя, а ради этого хрупкого мальчика, который наивно доверял ему. Гу Цзы был его светом, его надеждой, его будущим. И теперь, когда его не стало, Ци Жун остался в кромешной тьме.       Вот как чувствуют себя родители, потерявшие детей?       Это было не просто горе. Это было ощущение, что жизнь потеряла всякий смысл. Всё, к чему он стремился, больше не имело значения. Ци Жун знал, как существовать в таком состоянии. Он знал, как жить, когда каждый день — это борьба за то, чтобы не сдаться.       Но сейчас он больше не хотел.       Ничего не хотел.

***

      Ци Жун сидел на своем каменном троне, развалившись, как будто его тело было лишено всякой опоры. Трон, массивный и холодный, стоял в центре главного зала, который когда-то был отстроен с невероятной тщательностью Ши Уду. Стены зала были украшены резными узорами, а высокие потолки уходили в темноту, создавая ощущение величия и подавляющей пустоты. Полупрозрачные шёлковые занавеси, заменившие плотные белые полотна, мягко колыхались от слабого сквозняка, пропуская рассеянный свет. Эти занавеси были повешены по желанию Ци Жуна, но теперь они казались лишь ещё одним элементом декора, лишённым какого-либо смысла.       Это был день аудиенций. В зал приходили чужаки — смертные и бессмертные, демоны и люди. Они искали справедливость, приют, исцеление от уродств, исполнение желаний или ответы на свои вопросы. Ци Жун принимал их, как всегда, но его действия были механическими, лишёнными какого-либо интереса или участия. Он слушал, кивал, иногда произносил несколько слов, но его взгляд оставался пустым, а мысли — далёкими.       Среди тех, кто пришёл в этот день, неожиданно оказался Се Лянь. Царственный брат, которого Ци Жун когда-то любил больше всего на свете, вошёл в зал в сопровождении Хуа Чена. Они смотрелись гармонично, как две части одного целого, и это зрелище могло бы вызвать в Ци Жуне ярость или зависть, если бы он ещё способен был что-то чувствовать. Но сейчас он лишь смотрел на них с безразличием, как будто они были просто ещё двумя фигурами в бесконечной череде посетителей.       Сюань Цзы, стоявшая рядом с троном, мгновенно выступила вперёд, словно пытаясь защитить Ци Жуна. Ши Уду, обычно спокойный и уверенный, сжал веер в руке, его пальцы слегка дрожали. Линвэнь, незаметно подав сигнал охране, приказала демонам быть наготове. Никто из них не доверял Се Ляню или Хуа Чену. Все они знали, что если Се Лянь захочет убить Ци Жуна, а Хуа Чен решит помочь ему в этом, Ци Жун даже не попытается сопротивляться. Он просто останется сидеть, как сейчас, с пустым взглядом, не двигаясь с места.       — Что вам здесь нужно? — спросил Ци Жун, подперев щёку ладонью. Его голос был ровным, лишённым какого-либо интереса или эмоций.       — Я пришёл к тебе, — ответил Се Лянь, мягко улыбнувшись. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась лёгкая неуверенность. — Я подумал, что мы могли бы решить наши разногласия.       Ци Жун посмотрел на него мёртвым взглядом. Его глаза, когда-то полные огня и страсти, теперь были пусты, как бездонные пропасти.       — Зачем? — спросил он, не меняя позы.       — Мы могли бы вновь стать семьёй, — произнёс Се Лянь. Его слова звучали уверенно, но в его глазах читалась растерянность, как будто он сам не до конца верил в то, что говорил.       Ци Жун медленно поднялся с трона: он устал и более не желал никого видеть. Его движения были тяжёлыми, словно каждое из них требовало невероятных усилий.       — Мы никогда не были семьёй, — сказал он, разворачиваясь, чтобы уйти. Его голос был тихим, но в нём не было ни злости, ни боли — только усталость.       — Тогда давай попробуем, — догнал его голос Се Ляня.       Ци Жун замер на мгновение. Его взгляд скользнул по шёлковым занавесям, остановившись на едва заметной вышивке по краю. Он смотрел на неё, как будто пытаясь найти в ней какой-то смысл, но ничего не находил.       — Я не хочу, — произнёс он наконец, после долгой паузы, наполненной тяжёлым молчанием, и ушёл.       Он хотел.       Очень хотел.       Но больше не мог.