Песнь Хаоса

Хэй, волшебник, скажи мне, как обрести бессмертие тела и души?

Чтоб навеки замерли те часы, что мне отведены

Чтоб ни пламя, ни сталь, ни смертный, ни зверь не в силах были мне навредить

Волшебник, чем мне заплатить?

Сырые каменные плиты алтаря обжигали спину ледяным холодом. Десятилетний мальчишка лежал на нём, скованный страхом, который проникал в самую суть его костей. Слёзы ручьями текли по его щекам, смешиваясь с грязью, и каждый всхлип отдавался болезненным эхом в его собственной голове. Его тонкие руки, скрюченные в беспомощных кулачках, судорожно сжимали край своей поношенной рубахи. Глаза, широко распахнутые от ужаса, метались по мрачному залу, пытаясь найти хоть проблеск надежды, хоть намёк на спасение, но натыкались лишь на леденящую тьму и танцующие тени, готовые поглотить его в любой момент. Губы мальчишки шептали мольбы, слова растворялись в сыром воздухе, заглушаемые лишь биением его испуганного сердца. Он был таким маленьким, таким хрупким, таким беззащитным перед лицом надвигающейся тьмы. Зал простирался вокруг, подавляя своими размерами и мрачным величием. Высокие каменные стены, покрытые липкой плесенью, поднимались ввысь, теряясь в кромешной тьме под сводами потолка. Факелы, прикрепленные к стенам, еле освещали зал, отбрасывая причудливые, танцующие тени, превращающие обычные предметы в монстров, готовых наброситься в любой момент. Запах тлена и гнили витал в воздухе, смешиваясь с резким, металлическим запахом крови. Алтарь, на котором он лежал, был вытесан из чёрного камня. Его поверхность была гладкой и холодной, а по краям виднелись тёмные, запёкшиеся пятна — безмолвные свидетели предыдущих жертвоприношений. Мальчик чувствовал, как под его телом что-то липкое и склизкое, и не смел взглянуть вниз. В нескольких шагах от алтаря, в неестественной позе, лежало тело женщины. Её когда-то прекрасное лицо было обезображено гримасой ужаса, застывшей навеки. Длинные темные волосы, спутанные и грязные, валялись вокруг головы, словно нимб из теней. Её платье, когда-то элегантное и дорогое, было разорвано и залито кровью. Живот женщины был вспорот, зияя тёмной, влажной раной. Из раны вываливались внутренности, смешавшиеся с кровью и грязью, образуя отвратительную кашу. Среди них можно было различить останки неродившегося ребёнка — маленькую ручку или ножку, словно застывшие в последней отчаянной попытке вырваться наружу. Это была жена Элдвейна, принесенная в жертву несколько дней назад. В стороне, скорчившись на полу, лежала его дочь, юная девушка лет пятнадцати. Она не выглядела спящей, скорее, навеки замерзшей в последнем моменте ужаса. На шее был не просто порез, а глубокая, рваная рана, словно кто-то пытался вырвать из неё крик. Края раны были неровными и окровавленными, а вокруг виднелись тёмные подтеки. Кровь запеклась на коже, образуя жуткую корочку. Вероятно, она пыталась сопротивляться, прежде чем её лишили жизни. Элдвейн стоял у дальней стены крипты, в нише, вырезанной прямо в камне. Его высокая, исхудалая фигура была облачена в багряную мантию, расшитую серебряными нитями, образующими запутанные символы. Его лицо было бледным как полотно, а глаза горели нездоровым, фанатичным блеском. На его руках, виднеющихся из-под рукавов мантии, были вытатуированы сложные узоры из черных рун, словно сама тьма запечатлела на его коже свои письмена. Рядом с ним, на небольшом пьедестале, зияло пустое место. Казалось, здесь когда-то покоилась некая вещь, но теперь остался лишь слабый флёр безумной магии, заставляющий воздух слегка вибрировать. Элдвейн бросил злобный взгляд на это место, вспоминая предательство своего помощника, который осмелился похитить столь важный артефакт, открывший ему тайну становления лича. Ярость кипела в нём, но он сдерживал её, ведь, несмотря на эту потерю, ритуал Вечной Ночи был практически завершён. И вскоре умрёт смертный волшебник, чтобы возродиться личем. На треноге стоял небольшой котел. Элдвейн помешивал варево, от которого исходил тошнотворный запах — смесь гниющих трав, толчёной кости, крови и серы, перемешанных в кипящей жиже. С маниакальным блеском в глазах, он зачерпнул небольшую порцию и жадно отпил глоток. Горечь и тошнота лишь раззадорили его, пробуждая предвкушение той безграничной силы и власти, что ждали его после завершения ритуала. Оставался последний компонент — его сын. Элдвейн знал, что для полного отречения от мира живых он должен был отсечь все свои связи с прежней жизнью. Семья, любовь, сострадание — всё это лишь якоря, тянущие ко дну, тормозящие его восхождение к величию. У него, конечно, оставался племянник по линии брата, которого он растил в детстве, но тот уже пятнадцать лет как уехал, разорвав всякие связи с семьей. Он вспомнил, через что ему пришлось пройти, чтобы достичь этого момента. Сколько лет он верно служил герцогу, сколько тайн хранил, сколько проблем решал. Герцог доверял ему, как самому себе. И когда начали приходить люди с жалобами на подозрительные исчезновения детей и подростков, герцог даже не подумал заподозрить своего верного советника. «Я разберусь, обещаю,» — говорил поданным герцог с благородным видом. А Элдвейн тем временем продолжал набирать жертв для своего нечестивого ритуала, одного за другим. Жена чувствовала, что с мужем что-то не так, и однажды вопреки запрету зашла в рабочий кабинет мужа, где нашла пугающие записи: имена пропавших детей и подростков, фазы луны, заметки по ритуалу, список недостающих компонентов. Дальше она не могла читать. После этого она стала бледной и молчаливой: она боялась мужа и переживала за детей. И ни в коем случае не хотела верить в происходящее. Это не могло быть правдой, не мог её дорогой муж заниматься столь отвратительными делами. Собравшись силами, она втайне отправилась в крипту по следам мужа, где увидела настоящий ад из тел похищенных. Тогда Элдвейну пришлось отклониться от своих планов. Он добил жертву, после чего заставил жену замолчать навсегда. Однако та успела оставить весточку герцогу. Поэтому сейчас стоило поторопиться. С этими мыслями Элдвейн взял со столика небольшую чашу, наполненную тёмной, дымящейся жидкостью, и обсидиановый кинжал. Он направился к алтарю, где лежал его сын. — Тише, дитя, — прохрипел Элдвейн, его голос был чужим и лишённым всякого тепла. — Скоро всё закончится. Он занёс кинжал. — Отец… пожалуйста… не надо… Элдвейн закрыл глаза, словно отгоняя остатки человечности. Его губы зашептали заклинание: «Sangue meum, caro mea, anima mea! Per tenebras aeternas, ego te invoco! Ut ignis non urat, ut ferrum non secet, ut mortalis non noceat, ut bestia non devoret! Animam tuam pro vita mea, aeternitatem pro te solo!» И, запрокинув голову в безумном экстазе, он издал жуткий, утробный крик, в котором слились воедино ужас, безумие и триумф: «R'lyeh-Azathoth!». После этих слов Элдвейн, с леденящим спокойствием, перерезал горло мальчику. Кровь хлынула фонтаном, окрашивая алтарь и одежду волшебника в багряный цвет. Мальчик забился в предсмертной агонии, но Элдвейн не обращал на это внимания. Он подставил чашу под струю крови, собирая драгоценную жидкость. Когда чаша наполнилась до краев, он подошёл к котлу и вылил содержимое чаши в бурлящее варево. Затем, подняв руки к потолку, Элдвейн начертил в воздухе сложный, мерцающий символ. Котёл задрожал, заклокотал, и от него повалил густой, зловонный дым. Элдвейн схватил ковш и зачерпнул полную порцию варева. Он поднес ковш к губам и, с закрытыми глазами, начал жадно пить. Жидкость была отвратительной: смесь гнили, крови и серы обжигала горло, заставляя его давиться и кашлять. Куски не перемолотой кости царапали глотку, а комки слизи обволакивали язык. Элдвейна выворачивало наизнанку, но он продолжал пить, не останавливаясь ни на секунду. В этот момент в крипту ворвались воины во главе с герцогом Валдерхаймом. Их лица были искажены гневом и отвращением при виде открывшейся картины: алтарь, залитый кровью, изуродованное тело мальчика, и Элдвейн, стоящий посреди всего этого кошмара, с безумным взглядом и ковшом в руке. — Элдвейн! — прорычал герцог, его голос был полон ярости. Элдвейн, не обращая внимания на воинов, отбросил ковш в сторону. С безумным воплем он раскинул руки, произнося слова древнего заклинания. Земля в крипте задрожала, и из-под плит начали подниматься скелеты, облаченные в истлевшие лохмотья. С воем и скрежетом костей мертвецы бросились на воинов. Меч герцога Валдерхайма сверкал в свете факелов, отражая ярость и решимость в его глазах. Элдвейн взмахнул руками, и в герцога полетели сгустки красной энергии. Герцог уклонялся, двигаясь с нечеловеческой ловкостью, а затем, перекатившись по полу, стремительно сократил расстояние между собой и волшебником. Элдвейн выкрикнул слова заклинания, и вокруг Валдерхайма вспыхнуло кольцо пламени, но воин, не дрогнув, прорвался сквозь него, опалив волосы и одежду. В следующий миг герцог был рядом с Элдвейном. Лезвие его меча описало обманчивое движение, словно целясь в шею волшебника. Элдвейн, поверив этой уловке, попытался блокировать удар, но Валдерхайм в мгновение ока перенаправил меч, и клинок вонзился в грудную клетку Элдвейна, пронзив сердце. Элдвейн упал на землю, и из его груди хлынула кровь, окрашивая багряную мантию в ещё более тёмный цвет. Его лицо исказилось в предсмертной гримасе, глаза смотрели в никуда, полные безумия. Герцог Валдерхайм, глядя на поверженного волшебника, почувствовал волну отвращения и жалости. Неужели это тот самый Элдвейн, которому он доверял, как брату? Тот, кто всегда давал мудрые советы и верно служил ему? Умирая, Элдвейн прошептал, с безумной улыбкой на губах: — Animam... tuam pro... vita... mea... aeternitatem... pro te...solo... Его глаза закатились, и он затих навсегда. Последние слова Элдвейна повисли в воздухе, словно зловещее проклятие. Герцог Валдерхайм, глядя на тело поверженного мага отдал приказ: — Немедленно запечатать это проклятое место! *** Низкий, неразборчивый гул проникал в сознание Адди, словно вибрация из далёких миров. Он давил на барабанные перепонки, вызывая неприятное ощущение тревоги и беспокойства, а в костях словно поселился мелкий, надоедливый зуд. Адди, ворочаясь, безуспешно пыталась отмахнуться от этого назойливого шума, который нарастал, словно приближающийся шторм. С трудом разлепив веки, Адди огляделась. Она лежала в своей каюте, залитой тусклым светом, проникающим сквозь небольшое окошко, уткнувшись лицом прямо... Дроу застыла, осознавая. Прямо перед носом лежал раскрытый Некрономикон Хала. Она проспала всю ночь на одном из самых жутких артефактов, обтянутом человеческой кожей, из-за которого хафлинг порешил свой отряд. «Гайус пришёл бы в ужас,» — промелькнула у неё в голове запоздалая мысль. Неизбежная лекция о правилах безопасности уже звучала в её ушах. Как она вообще могла допустить подобную оплошность? Впрочем, в последнее время её и без того обострившееся предчувствие катастрофы достигло немыслимых пределов. Тревога грызла изнутри, угрожая размозжить череп своей хаотичной пляской. Колдунья места себе не находила, предчувствуя неминуемую беду. Что-то должно было произойти. Но это ни в коей мере не оправдывало сон на раскрытом фолианте. Странно, она не особо испугалась от осознания этого факта. Должно было быть иначе: леденящий ужас, желание немедленно избавиться от проклятой книги. Но вместо этого… почти ничего. Лишь какое-то приглушенное беспокойство, словно она просто забыла запереть дверь. Наспех приведя себя в более-менее приличный вид, она порывистым шагом направилась к двери, поскольку с утра было запланировано обсуждение Проклятых земель, но, запнувшись о пустую бутылку из-под эля, оставленную ею же накануне, потеряла равновесие и, нелепо взмахнув руками, она вылетела из каюты, словно снаряд из катапульты. Колдунья с силой врезалась в Айи, ударившись лбом ему в грудную клетку. «Чёрт!» — вырвалось у Айи прежде, чем сработали рефлексы. Его руки автоматически схватили дроу за плечи, но вместо того, чтобы поставить на ноги, он с силой провернул её в воздухе, перехватив под коленями и за спину. Айи сделал три широких шага к лееру, высоко подняв колдунью над палубой. Её ноги беспомощно болтались в полуметре от деревянного настила. — Ничего более оригинального не могла придумать? — он нарочито вежливо поднял бровь, будто подавал ей бокал вина. Адди вцепилась в его рукав, но не от страха — её пальцы искали уязвимое место для удара. — А стоять возле моей каюты — верх оригинальности? — она выгнулась, пытаясь достать ногой до его запястья. — Я тебе руки отрежу и скормлю их тебе же! Айи покачнулся, неожиданно чувствуя, как её небольшой вес (который он сначала даже не заметил) становится проблемой из-за её изворотливости. Он прижал её ближе к груди, лишая маневренности. — Я проходил мимо! — его голос прозвучал чуть резче, чем планировалось. — Но раз уж тебе так не хватает оригинальности... Он резко развернулся к борту, наклонив дроу над морскими волнами. — Полезно будет немного освежиться, — голос Айи звучал насмешливо, но пальцы сжимали её предплечье слишком крепко для шутки. Адди замерла. Не от страха — от ярости. Солёные брызги били ей в спину, но её глаза горели только одним — местью. — Давай, выбрасывай, — она оскалилась. — Только помни: я плаваю лучше, чем ты врёшь. И вернусь. С щупальцами. Айи почувствовал, как глаз начал дёргаться. Она умудрилась вспомнить их встречу у озера. Но он лишь сильнее наклонил колдунью. — Может, передумаешь? — Адди внезапно ухмыльнулась. — Или забыл, что случилось в прошлый раз, когда ты оказался подо мной? Грог появился внезапно как из-под земли, перехватив руку Айи. — Стой! — гном вцепился ему в предплечье мёртвой хваткой. — Дроу в море — как пробка в бутылке: сначала тонет, потом всплывает и бьёт тебя по голове! Айи заколебался — не из-за угрозы, а потому что Грог был неожиданно серьёзен. Гном редко использовал полные предложения в трезвом виде. Грог не стал оттаскивать Айи, а просто добавил вес, заставив того непроизвольно опустить руки. Адди моментально соскользнула обратно на палубу, приготовившись к реваншу. Гайус подоспел, когда Адди уже одной ногой стояла на палубе, а другой целилась в пах полукровки. — Клянусь мудростью Мистры! — Гайус вклинился между ними. — Вы как дети! Адди, дыши глубже. Айи, если ты её уронишь за борт, пойдёшь следом. Айи медленно разжал пальцы, но не отпустил запястье Адди сразу — вместо этого провёл большим пальцем по её пульсирующей вене, чувствуя, как учащённо бьётся кровь под тонкой кожей. Его губы искривились в усмешке, но в глазах читалось странное удовлетворение — она всё-таки вышла из себя по-настоящему. — Какая трогательная забота о моей голове, Грог, — иронично поблагодарил Айи, наконец отпуская Адди, но не отступая. — Но она и так уже пуста после её болтовни. — Ты прав, — прошипела Адди. — Твоя голова действительно пуста. И скоро будет отдельно от тела. Грог, вместо того чтобы разнимать их, неожиданно рассмеялся и хлопнул себя по коленям: — Ха! Из вас двоих выйдет отличный компас — Адди всегда показывает на юг, а Айи — куда ветер дует! Гайус закрыл глаза и глубоко вдохнул, собирая последние крохи терпения. Когда он заговорил, его голос звучал неестественно спокойно, что было страшнее любого крика: — Адди, перестань угрожать. Айи, отойди на три шага назад. Грог... не помогай, — Гайус открыл глаза, и его взгляд заставил всех троих непроизвольно выпрямиться. — А теперь — марш на собрание. И если я услышу хоть слово до того, как мы доберёмся до кают-компании, я превращу вас всех в морских слизней. Понятно? Адди, резко развернулась, хлестнув Айи косой, как маленьким хлыстом, и сравнялась с шагом Гайуса. Грог задумчиво почесал бороду, прежде чем пойти следом: — Слизни хоть в суп годятся... Тем временем, в другой части корабля, в просторной кают-компании царило относительное спокойствие. Телль задумчиво стояла у окошка, не понимая, куда запропастились остальные спутники. Эйнар сидел на табурете, всем своим видом выказывая спокойствие истинного воина, он только учился примерять суровый вид паладина, пока что походило на юную пародию драконорождённого. Сейривин был самым расслабленным. Дверь распахнулась с характерным скрипом, и первым в помещение вкатился Грог, громко объявляя: — Пропустите, пропустите! Веду пойманную диковинку! — он широким жестом указал на Адди, которая шла следом с таким выражением лица, будто планировала кого-то убить. Айи вошёл последним, демонстративно вытирая мокрый рукав — следы солёных брызг от их стычки у борта. Эйнар поднял бровь, оглядывая странную процессию: — Ну и где вы пропадали? Гайус, не меняя невозмутимого выражения, провёл рукой по аккуратной бородке: — Проводили... образовательный эксперимент, — волшебник многозначительно посмотрел на Адди и Айи по очереди. — Изучали, может ли Адди летать, и как долго Айи способен держать что-то ценное, не разбив. Телль прикрыла рот рукой, но по дрожащим уголкам губ было ясно — она еле сдерживает смех. Эйнар открыл рот для возражения, но передумал, решив не вникать. Сейривин лишь покачал головой, спросив: — И как результаты? Грог серьёзно добавил: — Выводы неутешительные. Летать не может. Держать — тоже. Адди, так и не проронив ни слова, плюхнулась на пол, намеренно заняв место, с которого было видно всех сразу. Её пальцы барабанили по полу, но напряжение в плечах выдавало готовность к действию. Айи, напротив, выбрал позицию у стены — в тени, откуда мог наблюдать за всеми, оставаясь частично скрытым. Дверь кают-компании снова распахнулась, пропуская запыхавшуюся Лиру с лютней за спиной. Её васильковые глаза сияли возбуждением. — Простите, я задержалась! Сочиняла балладу о... — она осеклась, заметив напряжённые позы Адди и Айи, — о морских просторах! Да, точно. Ни о чём другом. Бардесса ловко устроилась на подоконнике, свесив ноги, как ребёнок. — Если все закончили демонстрировать свою... уникальность, — Гайус бросил взгляд на Адди, затем на Айи, — предлагаю перейти к делу. Сейривин, твоё слово. — Знание истории — краеугольный камень любой мудрости, — начал Сейривин, обводя взглядом собравшихся. — И дабы понять, как излечить проклятие, необходимо узнать, как оно зародилось. Начнём, пожалуй, с истоков. Пару столетий назад, когда зловещее проклятие еще не изъело гнилыми язвами плодородные земли, некогда процветающий край звался Изумрудным Разломом. Им правил благородный и мудрый герцог Аларик Валдерхайм, чье имя до сих пор произносят с уважением. Он славился своей заботой о простом народе и неустанно стремился улучшить жизнь своих подданных. При нём состоял волшебник, ученый и мудрец, близкий друг и незаменимый советник — Элдвейн Хорнрейвен. У Элдвейна была прекрасная жена, Аэлита, и двое очаровательных детей. Помимо собственной семьи, под его опекой находился племянник — Эмрик, сын его почившего брата. Эмрик, юноша строптивый и амбициозный, тяготился жизнью при дворе и вскоре покинул родные края в поисках приключений. Также у волшебника был верный помощник, алхимик по имени Лиам, выполнявший деликатные поручения и помогавший в исследованиях. Изумрудный Разлом, или просто Долина, как её ласково называли местные жители, пользовалась большой любовью у путешественников. Народ здесь отличался радушием и гостеприимством, а пейзажи поражали своей красотой. Несмотря на скромные размеры, герцогство умещало в себе и тучные поля, и густые леса, и прозрачные реки. В столице располагался искусно выстроенный лечебный квартал с амфитеатром для представлений, небольшой, но элегантный театр, где ставили пьесы лучших драматургов, и даже академия магии, где юные дарования могли изучать тайны мироздания. Жемчужиной Изумрудного Разлома, его гордостью и символом процветания, был Грозовой Шпиль — величественный замок, возвышавшийся над городом. По легенде, замок был построен на месте древнего алтаря, где когда-то поклонялись богам грома. Говорят, что во время грозы шпиль освещался яркими разрядами молний, и это зрелище завораживало своей красотой. Внутри замка находились роскошные залы, просторные библиотеки и тайные переходы, известные лишь герцогу и его ближайшим советникам. Неподалеку от замка, в тихой роще, располагалась древняя крипта. Изначально это место служило усыпальницей для представителей рода Валдерхаймов, но со временем её забросили, и она превратилась в мрачное и уединенное место. Каменные стены крипты были покрыты мхом и лишайником, а внутри царили сырость и холод. Склеп был окружен старыми плакучими ивами, чьи ветви касались земли, словно оплакивая ушедших. Никто не знал, что спустя годы это место станет мрачной тюрьмой. Но самым излюбленным местом у жителей и путешественников была таверна «Веселый Гном» — довольно просторная по меркам Изумрудного Разлома. Здесь всегда было шумно и весело, звучала музыка, лилось рекой вино, а на столах красовались разнообразные угощения. Путешественники часто останавливались в таверне, чтобы передохнуть после долгой дороги, прежде чем продолжить свой путь в Асаомонт и другие ближайшие города. Однажды в Изумрудном Разломе начали происходить ужасные вещи. Дети и подростки стали пропадать без вести. Они исчезали внезапно, словно растворялись в воздухе, не оставляя ни следов, ни свидетелей. Когда пропал первый подросток, это, конечно, взволновало жителей герцогства, но поначалу никто не придал этому особого значения. «Может быть, убежал из дома, — шептались люди, — или заблудился в лесу». Его искали, но тщетно. Когда через месяц исчез второй ребенок, тревога в Изумрудном Разломе усилилась. Систематичность, с которой пропадали дети, пугала, однако, как бы родители ни старались оберегать своих чад от бед, и как бы стражники ни дежурили на постах, вычислить похитителя не представлялось возможным. Вскоре стали пропадать и взрослые. В отчаянии народ обратился к герцогу Аларику Валдерхайму, умоляя его о помощи. Герцог, конечно, не мог остаться в стороне и вызвался лично заняться расследованием, подключив к охране свою дружину и своего верного волшебника Элдвейна, советуясь с ним, как же изловить злодея. Элдвейн, после внимательного изучения фактов, заключил, что исчезновения действительно имеют определенную систему — похищения совпадали с фазами луны. Таким образом, можно было попытаться предсказать последующие действия преступника. Валдерхайм, снедаемый тревогой за своих подданных, торопил Элдвейна. С каждой новой жертвой гнев и отчаяние герцога росли. Он не желал больше ждать, не хотел, чтобы Изумрудный Разлом купался в крови. Но Элдвейн оставался непреклонен, требуя времени на разгадку. Он подозревал, что за исчезновениями стоит нечто большее, чем просто похищения. По его мнению, некто проводил нечестивый ритуал. Однако, чем больше времени проходило, тем больше Валдерхайм замечал странности в поведении Элдвейна. Его когда-то светлый взгляд потускнел, в движениях появилась нервозность, а в словах — уклончивость. Часами он пропадал в своих лабораториях, бормоча что-то неразборчивое. Аларик, которому было не занимать наблюдательности, не мог игнорировать эти перемены. В его душе начало зарождаться сомнение, коварный змей, который обвивался вокруг сердца и отравлял каждый его вздох. Он не мог поверить, что его верный Элдвейн что-то скрывает… Вскоре подозрения Аларика пали на Лиама, помощника Элдвейна. Лиам всегда казался ему странным и скрытным, а его увлечение алхимией вызывало у герцога неприязнь. Однажды ночью Валдерхайм увидел, как Лиам крадется из лаборатории Элдвейна с каким-то свертком в руках. Герцог приказал страже схватить его, но Лиам оказал сопротивление и сбежал, ловко ускользнув от преследователей. Этот инцидент окончательно убедил Аларика в виновности Лиама. Герцог решил, что алхимик и есть тот самый похититель, проводящий ужасные ритуалы. В ярости Валдерхайм бросился в погоню за Лиамом, поклявшись покарать его за все злодеяния. Однако Лиаму удалось скрыться, словно раствориться в ночи, и все попытки герцога найти его оказались тщетны. Обессиленный и разгневанный, Валдерхайм вернулся в Грозовой Шпиль. Там его ждала ещё одна страшная новость. На столе в своих покоях он обнаружил записку, написанную дрожащей рукой Аэлиты, жены Элдвейна. В ней говорилось, что она давно подозревает мужа в нечестивых делах и ушла по его следам в древнюю крипту, чтобы узнать правду. Мир вокруг Валдерхайма рухнул в одно мгновение. Предательство! Это не мог быть Лиам, это был Элдвейн! Тот, кому он доверял больше, чем самому себе. Тот, кого он считал своим братом. Преданный самым близким другом, Аларик почувствовал, как его сердце разрывается на части. Забыв обо всем на свете, он сорвался с места и помчался к крипте, ведомый лишь отчаянной надеждой успеть предотвратить надвигающуюся катастрофу. Но было слишком поздно. То, что он увидел в мрачной крипте, превзошло все его самые кошмарные ожидания. Принесенные в жертву тела, изуродованные зверскими ритуалами, окровавленный алтарь и… бездыханные тела Аэлиты и их детей. А над ними, словно дьявол во плоти, стоял Элдвейн. В его безумных глазах горел нечестивый огонь, а в руках он сжимал окровавленный кинжал, только что лишивший жизни его младшего сына. С диким криком Валдерхайм бросился на своего бывшего друга. Ярость и боль ослепили его. Но даже в безумии Элдвейн оставался могущественным магом. Их поединок был коротким, но беспощадным. И в конце концов, обезумевший от горя и предательства, Аларик убил Элдвейна. Сломленный, опустошенный, Валдерхайм приказал запечатать проклятую крипту навеки, похоронив вместе с ней свою веру в людей, в дружбу и в справедливость. Тишину нарушил Грог, почёсывая густую бороду: — Значит, этот Элдвейн и есть причина проклятия? Выглядит как типичный волшебник — сперва умный, потом бах! и безумный. Ничего не напоминает? — Он многозначительно посмотрел на Гайуса. — Важно не кто, а как, — поправил Гайус. — Ритуал требовал жертв — значит, где-то есть артефакт или место силы, которое он активировал. Возможно, в той самой крипте. Эйнар мрачно сжал кулаки: — Предательство друга... Худшее из зол. Но почему дети? Даже демоны редко опускаются до такого. — Наивный, — усмехнулась Адди. — Детская кровь — сильнейший катализатор. А души...они гибкие. Легко переплавляются в магию. — Трогательная история, — произнёс Айи, нарочито зевая. — Но нас интересует нынешнее состояние земель. Если там до сих пор водятся «переплавлятели душ» — предлагаю сжечь всё и сказать, что так и было. — Нет! — нахмурилась Телль. — Проклятие нужно снять, а не маскировать. Сейривин, ты говорил, что герцог запечатал крипту… Как? — По легенде — кровью, — Сейривин сложил руки. — Своей и, скорее всего, своей дружины. Но печать могла ослабнуть. Если мы найдём крипту... — Если? — переспросила Адди. — Мы вроде собирались разобраться с природой клейма, а не заниматься благотворительностью. — Возможно, это связано, — Сейривин не отреагировал на провокацию. — Значит, — произнёс Гайус, принимая ещё один пункт в их планах, — надо будет найти крипту... Айи прошептал так, чтобы услышал острый слух дроу: — Ты-то как раз на месте Элдвейна будешь выглядеть очаровательно. — Зато ты станешь отличным жертвоприношением, — также тихо ответила Адди, выдавливая улыбку. Лира неловко провела по струнам: — Может, я спою для поднятия духа? Балладу о… ну, о чём-нибудь не связанном с детьми? — Это ещё не вся история. Годы шли, но трагедия, произошедшая в Изумрудном Разломе, не была забыта. Имя Элдвейна стало проклятием, а крипта — символом отчаяния и ужаса. Аларик Валдерхайм, сломленный горем и виной, правил справедливо и мудро, но тень прошлого всегда преследовала его. Прошло около семидесяти лет. Память о трагедии постепенно стиралась из людской памяти, обрастая легендами и небылицами. И вот, в Изумрудный Разлом прибыл чужеземец — молодой и амбициозный волшебник, представившийся Ландером Хорнрейвеном. С ним был его младший брат, Кехт, тихий и нелюдимый юноша, который всегда держался в тени своего старшего брата. Он утверждал, что является потомком Эмрика, племянника Элдвейна, того самого строптивого юноши, что покинул долину задолго до трагических событий. Ландер прибыл с целью изучить древние руины и артефакты, некогда принадлежавшие его прославленному предку. Местные жители встретили Ландера и Кехта с недоверием и опаской, но он сумел завоевать их расположение своим обаянием и знаниями. Получив разрешение от нового герцога, правнука Аларика, Ландер начал свои исследования. Его особенно интересовала древняя крипта, запечатанная семьдесят лет назад. Несмотря на предостережения местных жителей, Ландер был одержим идеей проникнуть внутрь склепа и узнать, что же скрывается за его каменными стенами. И однажды ночью, когда луна скрылась за облаками, Ландер Хорнрейвен, используя древние заклинания, вскрыл печать, наложенную на крипту Валдерхаймом. И из мрачной глубины склепа вырвалась тьма, густая и всепоглощающая. Проклятье, дремавшее долгие годы, вырвалось на свободу, словно выпущенный из клетки зверь. Но это было ещё не всё. Вместе с проклятьем из крипты восстал сам Элдвейн, не умерший, как все думали, а переродившийся в могущественного лича. Как выяснилось, ритуал, прерванный Валдерхаймом, был практически завершен. Смерть от руки друга лишь послужила последним штрихом, необходимым для превращения Элдвейна в бессмертное существо, воплощение зла и разрушения. Ландер Хорнрейвен, ослепленный жаждой знаний и власти, стал верным слугой лича, выполняя все его приказы. Кехт же, испуганный и разочарованный, не смог противиться воле своего брата и стал невольным соучастником его злодеяний. Элдвейн Хорнрейвен, или Азрахол, как он стал себя называть в облике лича, завершил свой ритуал, и проклятье начало распространяться по Изумрудному Разлому, словно ядовитая змея. Землю окутали ядовитые миазмы, отравляя всё живое. Солнце навсегда покинуло эти земли, и воцарилась вечная ночь, непроглядный сумрак, где обитали лишь кошмары и безумие. Люди в спешке бежали из Изумрудного Разлома, бросая свои дома, поля, повозки с нажитым добром. Они бежали от ужаса, от тьмы, от смерти. А вслед за ними надвигалось проклятье, пожирая всё на своем пути. Так Изумрудный Разлом превратился в Проклятые Земли — безжизненную пустыню, населённую призраками прошлого и порождениями тьмы. Поговаривали, что Ландер Хорнрейвен обосновался в Грозовом Шпиле, где начал проводить жуткие эксперименты. Что же касается Кехта, то его дальнейшая судьба осталась неизвестной… Но среди всего этого ужаса ходили слухи, что та самая таверна «Веселый Гном» всё ещё стоит там, словно маяк среди бушующего моря. Говорят, что её владелец сумел уберечь своё заведение от проклятья, и теперь таверна служит пристанищем для немногих путников, осмелившихся проникнуть в Проклятые Земли. Телль резко подняла голову. — Ландер Хорнрейвен? — её голос прозвучал неестественно громко. Она обвела взглядом присутствующих, словно проверяя, заметил ли кто её реакцию. — Но это невозможно... Он не выглядел столетним жутким волшебником. Если это он — как он до сих пор жив? — Если Ландер стал сосудом лича, то это вполне возможно, — пояснил Гайус. — Но что он делал в Асаомонте? — Ландер пытался пробиться в городской совет. Ходили слухи, что у него есть младший брат, но тот не показывался на публику. Мне порой казалось, что это просто лишний повод вызвать расположением остальных. Но мне удалось раскопать информацию об его происхождении. Так выяснилось, что под маской благотворителя скрывался наследник тейских магов-еретиков. — Значит, Ландер использовал политику как прикрытие, — начал анализировать Гайус. — Интересно... а его брат действительно был болен? — Не знаю. Однако после провала в выборах он бежал. И тогда часть арфистов отправилась следом, — пояснила Телль. Раз уж всем уже с рощи было известно о её причастности к арфистам, можно было не скрывать своего задания. — Я должна была пойти с ними. — Значит, Ландер может быть связан с клеймом, — как бы подтверждая, ответил Сейривин. — Значит, план такой, — хмыкнул Грог, — находим таверну, берём эль, потом — крипту, потом — шпиль. Или наоборот. — Я бы не совалась в крипту без особой надобности, — по-деловому произнесла Адди. — Если оттуда пошло проклятье, то придётся, — отрезал Эйнар. — Соглашусь с Адди, — вступился Гайус. — Такие осквернённые места опасны даже для самых опытных магов. Учитывая, сколько там было жертв, ритуалов, а также один рождённый лич и проклятье, можно сразу завещание писать. Айи откинулся на спинку стула, демонстративно развалившись: — Мне не ясно одно — почему бы нам сразу не махнуть в Асаомонт? Раз действие клейма нас не касается... — Тебя никто не заставлял отправляться с нами, — Адди по привычке хотела коснуться паучьего кинжала на поясе, но внезапно осознала, что не чувствует дорогого сердцу лезвия. — И вы бы лишились самого полезного звена, — Айи изящным движением развернул в пальцах кинжал, украденный у колдуньи, видимо, в момент разборок у борта корабля. — Я действую незаметно, вскрываю любые замки, а моё красноречие не раз спасало ваши шкуры. — Ага. Только рога иногда перевешивают. Грог фыркнул, поперхнувшись элем, который он всё-таки пронёс в небольшой фляге. Айи продолжил, игнорируя ремарку: — В отряде есть два воина, волшебник, друид-целитель и следопыт. Какой прок от безумной колдуньи, одержимой демоном? — он намеренно сделал паузу. — Что-то ты не рвалась роще помогать. Да и в лагере гоблинов стала обузой. Адди медленно подняла глаза. В кают-компании вдруг стало холоднее. — Думаю, я очень хорошо помогла роще... — её голос стал опасным шёпотом, —и в роще, и над рощей, и под рощей. Во всех. Возможных. Положениях. Айи ловко крутил в пальцах кинжал Адди, демонстративно любуясь рукоятью в виде паука. Его движения были нарочито плавными, почти нежными. — Прекрасная работа... Жаль, что хозяин так небрежен с оружием, — он провёл пальцем по лезвию, оставляя тонкий порез. — Верни, — голос дроу прозвучал неестественно ровно. Гайус резко хлопнул ладонью по столу: — Айи, хватит. Верни кинжал. Сейчас же. Полукровка вздохнул, сделал театральный реверанс и протянул оружие рукоятью вперёд. Когда Адди хватала его, он успел прошептать: — Не волнуйся, я оставил тебе самое острое... своё внимание. Лира, нервно перебирая струны, случайно взяла фальшивую ноту — резкий диссонанс прозвучал именно в момент, когда Адди получала кинжал обратно. Бардесса покраснела от досады: — Ой! Это... новая техника! Изображаем крики чаек! — Если наша драгоценная колдунья закончила демонстрировать свою... полезность, можно считать собрание закрытым? У меня есть дела поважнее. Не дожидаясь ответа, Айи вышел. Адди методично вытерла лезвие о свой рукав, оставляя небольшой кровавый след. После общего обсуждения Проклятых земель все покинула каюту, оставив в ней лишь Гайуса и Сейривина. Эйнар в последний момент передумал и решил остаться, прислонившись к стене и наблюдая за происходящим. Гайус, нахмурившись, склонился над картой, внимательно разглядывая огромную черную кляксу, обозначающую Проклятые земли. Чернила растеклись по пергаменту, словно сама тьма пыталась просочиться в мир из этой зловещей области. Гайус водил пальцем по неровным краям, словно пытаясь нащупать границы опасности, которую таят в себе эти земли. Он прослеживал еле различимые линии рек и озер, пытаясь представить, как они могли измениться под воздействием проклятья. — Меня беспокоит вот что, — задумчиво произнес Гайус, указывая на карту. — С тех пор, как эти земли пали под проклятье, никто так и не смог составить подробную карту. Всё, что у нас есть — это общие очертания, да и те могут быть неточными. — Не переживай, Гайус, — ободрил Сейривин. — Повторюсь, в юности я бывал в тех землях, ещё до проклятья, и провел там достаточно времени, чтобы хорошо запомнить местность. Я уверен, что, как бы проклятье ни исказило землю, я смогу сориентироваться. Вода всегда течет под гору, крупные камни вряд ли сдвинулись с места, а горные пики — слишком большие, чтобы их можно было спутать. Гайус с вежливым любопытством посмотрел на эльфа. — Прости за нескромный вопрос, Сейривин, но сколько тебе лет? — Всего лишь сто десять лет, Гайус, — Сейривин слегка улыбнулся. — По меркам эльфов это лишь достижение зрелого возраста. Видя замешательство на лице волшебника, Сейривин рассмеялся. — Неужели ты сразу заклеймил меня умудрённым стариком, Гайус, раз меня назначили старейшиной рощи? Возраст — это не всегда показатель мудрости, тебе ли не знать. Иногда юный дух, полный любопытства и жажды знаний, может видеть вещи, недоступные для уставшего от жизни старца. — Нет, что ты, Сейривин. Я ни в коем случае не хотел тебя обидеть. Просто, — Гайус мягко улыбнулся, отводя взгляд, — мне знакомо ощущение, когда к тебе относятся предвзято из-за возраста. В разговор неловко вклинился Эйнар, до этого молча наблюдавший за их беседой. — Простите, что вмешиваюсь, — произнес страж, слегка запинаясь. — Но я всё ещё не понимаю… что это за клеймо? Кому это нужно? Он посмотрел на Гайуса и Сейривина, ожидая ответа. — Я думаю, что неспроста это клеймо ведёт нас в логово лича, — Гайус задумался. — Возможно, всё это как-то связано с ним. — Это вполне вероятно, — Сейривин кивнул, соглашаясь с Гайусом. — Клеймо, которое я видел раньше, отличалось от того, что стоит на наших друзьях. Это также играет в пользу того, что оно как-то модифицировано, как будто для какой-то определённой цели. — И что? — Эйнар с тревогой посмотрел на Гайуса. — Значит, они никогда не смогут от него избавиться? Гайус ободряюще улыбнулся. — Нет, Эйнар, не стоит отчаиваться. Нет неразрешимых задач. Если мы разберёмся в источнике и механизме нанесения этого клейма, то непременно сможем найти способ его снять или обезвредить. Поверь мне, мы сделаем всё возможное, чтобы помочь нашим друзьям. — Однако не стоит забывать, что Проклятые земли коварны, — с тревогой добавил Сейривин. — Они наверняка будут играть с нами, нарочно вводя в заблуждение, подсовывая ложные пути и создавая иллюзии. И лич, или его приспешники, наверняка постараются склонить наших друзей к принятию клейма, убеждая их в его пользе или неизбежности. И это опасно не только для тех, у кого оно уже есть. Их уговоры и манипуляции могут коснуться и нас, попытавшись разделить нас и посеять раздор. Эйнар, переваривая услышанное, поблагодарил их за объяснения и покинул каюту, погружённый в свои мысли. Как только дверь за стражем закрылась, Гайус повернулся к Сейривину. — Сейривин, есть ещё один аспект, который меня тревожит. Сейривин кивнул, жестом приглашая Гайуса продолжить. Волшебник вздохнул. — Эти земли... — Гайус сжал пергамент в кулаке, — они разъедают душу. А Адди… Сейривин поднял голову. В его глазах не было обычной отстранённости — только странная, почти болезненная внимательность. — Ты видел её шрамы, — сказал он не как вопрос, а как факт. Его пальцы непроизвольно повторили жест, которым он тогда провёл по её старым рубцам. — Не те, что от когтей, а другие. Те, что ровные. Намеренные. Гайус побледнел, но кивнул. — Так вот, — Сейривин отодвинул карту, — она уже давно воюет с чем-то худшим, чем проклятые земли. И до сих пор жива. — В его голосе прозвучало что-то новое — не мудрость, а мрачное уважение. — Твоя ошибка в том, что ты боишься за неё. А надо бояться за тех, кто попадётся ей на пути, когда тьма начнёт шевелиться. Сейривин встал, и его тень удлинилась по стене, странно напоминая о медвежьем облике: — Мы не сможем её защитить. Но мы можем сделать две вещи: не мешать ей сражаться... и быть рядом, когда она устанет.