Вслед за временем..

Самое ранее утро было для Чонина это плюс минус одиннадцать утра. Настолько он не любил это явление времени, что мог специально отключать телефон и всевозможные будильники. Со временем это стало неким обрядом, как для некоторых завтрак или чистка зубов. Конечно, так было не всегда. Когда Ян ещё жил в поместье родителей, утро начиналось строго в шесть ноль ноль с какой нибудь ужасной симфонии которая почти раздирала уши своим звуком. Отец гулял по поместью, раздавая поручения слугам и поварам на день, а сам юноша выползал из своей комнаты в ванную комнату. Как только в поле зрение Чонина попадала хотя бы нога отца, тот рьяно выпрямлял спину и был бодрее всех бодрых людей на планете, про бежавших целый марафон после пробуждения. — Чонин! Ты опять не встал вовремя? — гневный голос отца эхом отдавался в коридоре. Парень усердно делал вид, что уже был готов покорять Эверест, но потирал глаза. Служанка уже стояла у порога с подносом, на котором дымился черный кофе. — Папа, я… — начал он, но отец резко перебил: — Не «папа», а «отец». Ты забываешь, где живешь? Отец встал в дверях, в костюме, идеально подогнанном по фигуре. Его взгляд был таким же строгим, как всегда. Сейчас, в своей небольшой квартире, законопроект рабочего утра мог бы показаться для него неразрешимой загадкой. Он встал, потянулся ещё раз, ощутив свободу рук и ног, и встал с постели. Из окна до него доходили звуки города: моторы автомобилей, крики птиц, а где-то вдали раздавался смех детей. Это было его утро — шумное, динамичное, полное жизни. И в этой новой реальности, столь отличающейся от прошлого, Чонин чувствовал себя, как никогда, свободным. В его воспоминаниях вновь всплыли картины из недалекого прошлого. Этот натянутый момент, когда нужно было покинуть дом родителей. Его отец, сдержанно смотрящий на сына с верхней ступени лестницы, произнес резкие слова, которые были полны недопонимания. — Ты не справишься. Делай, как говорю, иначе ты сгниешь в канаве. Но Чонин не мог больше оставаться закрытым в этом особняке, где стены помнили его страхи и ограничения. Он тайком собирал вещи, мечтая вырваться на свободу, ощутить жизнь без постоянного контроля. После долгих и мучительных раздумий ему все же удалось покинуть дом, и теперь он был здесь — на краю нового мира. Чонин почувствовал, как в его груди разгорается новый огонь, он теперь был хозяином своей жизни, и впереди его ждало множество новых утрен. Точно так же, как и в прошлом, его путь был неочевиден. Но сейчас он чувствовал себя смелым, как никогда, и готовым к любым изменениям, предстоящим предстояло множество новых открытий и эмоций. Солнечный луч скользнул по краю подушки, и Чонин провел пальцем по его теплому следу. Воздух в квартире пах кофе — не тем душистым, который когда-то приносила служанка, а горьким, как он любил, со щепоткой корицы, которую сам добавлял, чтобы забыть, как отец называл это «слабостью». Он лежал на спине, глядя в потолок, где крошки штукатурки напоминали звезды. Здесь, в этой узкой кровати, он мог переворачиваться, не боясь, что подушка упадет на пол. В особняке матрас был слишком жестким, а подушки — словно бетон. «Спину сломаешь», — шутил Хенджин, когда Чонин впервые попал к нему в гости. Тогда Чонин даже не знал, что может смеяться, лежа в кровати. Свобода — это не только отсутствие криков отца в шесть утра. Это понимание, что завтрак — это не обязательный ритуал, а просто чашка кофе у окна, наблюдая, как соседская кошка ловит светлячка. Это выбор. Он сел, потянулся, и на столе блеснула старая фотография. Хенджин, смеющийся на заднем сиденье старого «Феррари», пойманного на ходу. — Помнишь, как мы уехали от папашиного гнева? — спросил Хенджин тогда. Чонин кивнул, не в силах оторвать взгляд от дороги, потому что впервые в жизни чувствовал, что едет в никуда. Телефон завибрировал на подоконнике. Чонин замер. На экране мигало имя: Хорёк. И сердечко. — Чонин, ты дома? — голос его друга прозвучал даже громче, чем обычно. — Да, — ответил он, прижав трубку к уху. — Можно зайти? У меня есть новости о Джисоне. Чонин вздохнул. Хенджин всегда приходил, когда ветер менял направление. Но сейчас он не хотел ворошить осиное гнездо: предательства, обманы, измены, ссоры и Джисон. — Сейчас не лучшее время, — начал он, но Хенджин перебил: — Ты вчера сказал, что будешь дома до вечера. Чонин закрыл глаза. Свобода — это еще и то, что он мог сказать «нет». Но Хенджин ждал ответа, как тогда, когда его дрожащие руки сжимали руль, а Чонин впервые увидел его без маски уверенности. После расставания с Ханом. — Приходи, — выдохнул он. Солнечный луч скользнул с подушки на пол, и Чонин подумал, что даже в свободе нет места, где можно скрыться от тех, кого любишь. Некоторое время спустя Хенджин остановил машину у подъезда, выключил двигатель и глубоко вдохнул. В руках пакет с морковными пирожными — те самые, что Чонин называл «детской слабостью», но которые съедал за минуту. Теперь пирожные казались символом его собственного безумия: он, взрослый мужчина, приезжает с десертом, будто школьник на свидание. Он поднялся на лифте, пальцы дрожали, то сжимая, то разжимая пластиковый пакет. Морковный аромат смешивался с запахом пота — он ехал слишком быстро, превышая скорость, как в старые времена, когда гнался за Джисоном или за свободой. — Чонин? — позвал он, открывая дверь. Тот сидел на диване, спиной к нему, уставившись в окно. Солнце стояло высоко, и его тень растекалась по полу, как чернильное пятно. Хенджин поставил пакет на стол, но руки всё ещё дрожали. Он остановился в метре от дивана, не зная, садиться или стоять. Молчание росло, как туча. Чонин не обернулся, но Хенджин слышал, как он глубоко вдохнул: — Ты уже стоишь две минуты. — Голос был спокойным, но в нем сквозило раздражение. — Прости, — Хенджин сел, не глядя на пирожные. — Я… — Ты принес пирожные. — Чонин наконец повернулся, его брови приподнялись в едкой улыбке. — С детства любил их. Ты помнишь это лучше, чем то, что я просил тебя не быть таким кретином по отношению ко всему. Хенджин сжал кулаки. Пирожные начали таять в пакете, капли растекались по дну. — Мне нужно было сказать тебе раньше. Прости, пожалуйста.. — Ты уже сказал «прости» много раз за последние две недели. — Чонин встал, подошел к столу и взял пакет. — Почему именно сейчас? Почему пирожные? Хенджин отвел взгляд: — Я.. Мы вновь трахнулись с Фелом. Чонин сел рядом, но его лицо оставалось непроницаемым. — И? — Мне стыдно, что я не смог сказать ему «нет».. Я перед тобой виноват.. — Ты всегда так: приходишь с десертом, когда делаешь ошибку. — Чонин взял пирожное, его палец оставил след на тающем креме. — Как будто сладости могут стереть прошлое. Хенджин сжал зубы. — Ты знаешь, что Джисон… там был такой пиздец.. меня буквально вышвырнули из гаража на прошлой неделе..— прошептал Хенджин. — После того, как я пытался рассказать ему правду о Минхо. — Правду? — Чонин откусил кусок пирожного, не глядя на него. — Ты всегда говорил правду, пока она не становилась опасной. — Я не хотел… Феликс… он пришёл не вовремя.. — Ты всегда находишь оправдания. — Чонин поднялся, оставив пирожное на столе. — Сначала Джисон, потом Минхо, теперь Феликс… а я? Я для тебя просто… — Ты — единственный, кто не смотрит на меня как на идиота! — Хенджин встал, опрокинув стул. — Я пришел, потому что… потому что не могу потерять тебя снова! Они замерли. Чонин опустился на колени, собирая осколки пироженых, его руки тоже дрожали. — Ты идиот, — прошептал он, но в голосе не было ярости. Хенджин опустился рядом, глядя, как крем растекается на ковре, как кровь. — Мне нужно было сказать раньше. — Ты всегда говоришь поздно. — Чонин взял его за запястье. — Но ты приходишь. Крем от пирожных растекался по полу, как лунный свет, а Чонин всё ещё держал Хенджина за запястье. Его пальцы были холодными, но кожа под ними горела. — Ты всё ещё дрожишь, — прошептал Чонин, отпуская руку, чтобы провести ладонью по его щеке. Хенджин не отвел взгляд. В глазах Чонина не было гнева, только усталость и что-то ещё — то, что заставляло его сердце биться чаще. — Я… — он запнулся, слова утонули в тишине, которую разорвал шум дождя за окном. Чонин наклонился, и их лбы коснулись друг друга. Хенджин почувствовал тепло, знакомое, как их первая ночь в клубе, когда он впервые позволил себе быть слабым. — Ты не уйдешь? — спросил он, голос дрожал сильнее, чем руки. Чонин рассмеялся, но это был смех без радости: — Ты думаешь, я смогу уйти, даже если захочу? Казалось, что между ними идет немой диалог, но и этого для них было достаточно. Они уже понимали друг друга с полуслова, хоть каждый и хранил в себе какие то тёмные тайны, о которых говорить не хотелось. Их губы соприкоснулись — осторожно, будто боялись спугнуть момент. Хенджин открыл рот, чтобы сказать, что он виноват, что он боится если его поймает за хвост Кристофер, что Джисон теперь его ненавидит, но Чонин заглушил слова поцелуем. Он целовал его жадно, как будто пытался запомнить каждый контур губ, каждую дрожь. Хенджин ответил, вцепившись в плечи Чонина, как в спасательный круг. — Прости, — выдохнул он, когда наконец отстранился, — я… Чонин снова прижал его к себе, пальцы в волосах, язык снова требовательный, но теперь — без боли. Они падали на пол, не разжимая объятий, пирожные лопались под их спинами, крем смешивался с потом. Хенджин чувствовал, как Чонин дрожит теперь тоже, и это делало его сильнее. — Ты идиот, — повторил Чонин, отрываясь, чтобы поцеловать шею, — но я… Он не договорил. Хенджин прижал его ладонь к своему сердцу, бьющемуся в такт их дыханию. Хенджин положил руку Чонина к себе на сердце, и их губы снова встретились. Чонин чувствовал биение под пальцами, он знал, что это ответы на многие его вопросы, но.. «Он снова обманет. Всегда обманывает», — шептал внутренний голос, но Чонин не мог оторваться. Хенджин целовал его с жадностью, будто это их последний шанс, и Чонин, против воли, отвечал тем же. — Йени, ты что, дрожишь? , — прошептал Хенджин, когда их дыхание переплелось. Чонин рассмеялся без радости: — Ты дрожишь сильнее. Он провел пальцами по его шее, оставляя следы от крема пирожных. Хенджин прижался ближе, и Чонин почувствовал, как его мысли раздваиваются — как тогда, в детстве, когда он пытался забыть слова отца, а теперь — забыть предательство. «Он спит с Феликсом. Он вечно что то скрывает. Он вечно куда то убегает. Он вечно думает о Джисоне. А я — просто фон в его жизни», — Чонин сжал его рубашку, вдруг осознав, что они опять лежат на полу. Каждый раз когда происходила такая сцена, а их было уже много, они каждый раз оказывались на полу. И каждый раз Хенджин приносил что то сладкое. Только теперь крем не был сладким — он горчил от сожаления. Хенджин заглянул в его глаза, и в них Чонин прочитал отчаяние. — Прости… — начал Хенджин, но Чонин прервал его поцелуем, жестче, чем раньше. Он целовал его, чтобы заставить замолчать, чтобы заставить забыть, Феликс и Джисон— это не просто имена. Это раны, которые Хенджин наносил ему снова и снова. «Почему я не могу просто ненавидеть его?» — Чонин провел языком по его нижней губе. — «Почему я все ещё хочу этого?». Хенджин ответил так, будто знал о его мыслях, будто они были нитями, связывающими их с тех пор, как он впервые пришел в его квартиру с дурацкими пирожными. Они падали в омут чувств, где прошлое и настоящее сплетались в один узел. Чонин думал о том, как Хенджин говорил, что он «единственный, кто не смотрит на него как на идиота», но это была ложь. Чонин видел его идиотизм — в каждом выборе, в каждом обмане. — Ты идиот, — выдохнул он, отстраняясь. — Но… Он не договорил. Потому что если скажет «но я не могу без тебя», это станет правдой. Хенджин снова прижался к нему, и Чонин почувствовал, как его сердце бьется в такт с его собственным. «Это кончится. Всегда кончается», — он коснулся его щеки, оставляя на ней крем от пирожных. — «Ты уйдешь, как уходил раньше». Но Хенджин не отпускал его, и Чонин, несмотря на всё, снова позволил себя целовать. Потому что чувства — это не выбор. Это боль, которую ты несешь, как мешок с камнями, зная, что рано или поздно он разобьется. Они падали, кружились в танце из поцелуев и мыслей, где каждый жест говорил: «Оставь меня», а каждый поцелуй кричал: «Не могу». Ковёр, на который они упали, был старым, ветхим, но теплым, как одеяло, которым обнимают в детстве. Чонин ощутил каждый узелок ткани сквозь джинсы, когда Хенджин придавил его плечом, наклоняясь вниз, чтобы снова захватить его губы. Хенджин дрожал, как всегда, но теперь это были не страх или гнев — дрожь от нервного напряжения, которое Чонин чувствовал сквозь его футболку, прилипшую к спине от пота. Его пальцы впились в плечо Чонина, оставляя полупрозрачные следы от крема пирожных, который растекался по полу. — Ты… — Хенджин запнулся, но Чонин не дал ему договорить, прижав к себе так, что их сердца стучали в одном ритме. Он чувствовал, как колотится сердце Хенджина под ладонью, которую он положил ему на грудь. Оно билось так же, как тогда, когда они впервые оказались вдвоем, но Чонин не вспоминал, где это было — он просто цеплялся за теплоту момента. «Ты всё равно вернешься к своим проблемам», — подумал Чонин, но его язык уже играл с языком Хенджина, будто это был последний шанс. Хенджин глубже наклонился, прижав бедра к его бедрам, и Чонин почувствовал, как его собственное тело отзывается на это движение, вопреки разуму. Он вспомнил, как Хенджин смеялся, рассказывая о своих гонках, как его глаза блестели, когда он говорил о свободе. «Ты даже не знаешь, что чувствуешь», — прошипел он мысленно, но руки сами собой обняли его за спину, прижимая к себе так, будто пытался вобрать в себя всю его боль. — Ты… — Хенджин оторвался, чтобы выдохнуть в его шею, — ты всё ещё злишься? Чонин рассмеялся, но это был звук без юмора: — Ты снова скрываешь правду. Хенджин замер, как будто его ударили. Его руки дрогнули, но он не отстранился. — Я… — Не надо. — Чонин прижал его к себе сильнее, погружаясь в запах его кожи — смесь сандалового мыла и ладана, которым пахла его куртка. — Я всё равно хочу тебя. Хенджин всхлипнул, и его губы снова нашли его рот, жадные, как будто это была их последняя возможность. Чонин ощутил вкус соли на его языке — слезы? — и это разозлило его, но он не мог остановиться. Он провел ладонью по его затылку, вдавливая в себя, пока не почувствовал, как Хенджин задыхается, пытаясь сказать что-то сквозь поцелуи. — Что? — прошептал Чонин, отстраняясь на дюйм, чтобы увидеть его лицо. Глаза Хенджина были полны боли, но в них горел огонь, который Чонин видел только в тех редких моментах, когда Хенджин забывал быть сильным. — Я… я не могу без тебя, — выдохнул он, и его голос дрожал так, как тогда, в ту ночь, когда они впервые оказались вдвоем. Чонин застонал, чувствуя, как его сердце сжимается. «Нельзя верить. Он обещал и раньше», — но он снова наклонялся вперед, целуя его в угол рта, в подбородок, в шею, пока Хенджин не начал отвечать, стоня, как потерявшийся ребенок. Они двигались в такт, пальцы Хенджина скользили по его ребрам через ткань футболки, а Чонин, не думая, провел рукой по его спине, ощущая через ткань жар его кожи. Хенджин вздрогнул, и это заставило Чонина остановиться. — Прости… — Хенджин зарылся лицом ему в шею, — я просто… я не хочу, чтобы это кончилось. — А если я скажу, что это конец? — прошептал Чонин, но его рука уже сама собой возвращалась к его спине, поглаживая синяк, который он не заметил раньше. — Ты не скажешь. — Хенджин поднял голову, его губы были опухшими, но он улыбался сквозь слезы. — Ты не можешь. Чонин застонал, чувствуя, как его разум борется с телом. Он думал о том, как Хенджин снова уйдет, как он снова будет скрывать правду, но Хенджин был здесь, его руки, его запах, его дрожь — и это было единственным, что имело значение в этой секунде. Он снова прижал его к себе, и на этот раз их поцелуй был не жадным, а медленным, как прощание. Чонин думал о том, что утром всё изменится, что Хенджин снова убежит, но сейчас, на этом ветхом ковре, он был с ним, и это было достаточно. Солнечный свет, будто ртуть, стекал по окнам, окрашивая пол в золотистый цвет. Чонин лежал на Хенджине, чувствуя, как его футболка прилипает к спине от пота, а под ним Хенджин дрожал, будто в ознобе. Его руки впились в плечи Чонина, требуя близости, будто это могло стереть его прошлое. — Ты… ты так и будешь дрожать? — прошептал Чонин, наклоняясь, чтобы коснуться губами виска Хенджина. Тот не ответил. Только обхватил его за талию, прижимая к себе так, что их сердца стучали в такт. Чонин осторожно снял футболку, оставшись в одном белье, и провел ладонью по спине Хенджина — тонкой, синеватой, с шрамом на ребрах, оставленным давним падением. — Ты не должен… — начал он, но Хенджин резко повернул его лицом к себе, впиваясь в губы в поцелуе, полном отчаяния. Чонин замер, но затем ответил, проводя пальцами по его волосам, пока Хенджин не начал срывать с себя одежду — рубашка полетела на пол, обнажив тело, покрытое пятнами от давних синяков. — Не останавливайся, — Хенджин перехватил инициативу, срывая с Чонина последние остатки одежды, будто боялся, что тот изменит решение. Они оказались обнаженными, кожа к коже, и Чонин почувствовал, как Хенджин дрожит, но не от холода. Его руки скользили по его спине, оставляя полупрозрачные следы от пота, а губы целовали каждый сантиметр — шею, ключицу, грудь, будто это могло стереть его обиды. — Ты… ты слишком добр ко мне, — прошептал Хенджин, когда Чонин провел губами по его ребрам. — А ты слишком ждешь чуда, — ответил он, проводя пальцем по его губам, — но я не могу его тебе дать. Хенджин вдруг обнял его за шею, прижимая так, что их тела слились в единый узел. Его дыхание участилось, движения стали жадными — он ловил каждое прикосновение, будто пытался поглотить его целиком. — Не останавливайся, — повторил Хенджин, когда Чонин коснулся его, — пожалуйста, не останавливайся… Они двигались в такт, Хенджин арчил спину, впиваясь ногтями в плечи Чонина, словно боялся, что это сон. Его стон смешивался с шелестом ткани на полу, где валялись их вещи, и Чонин чувствовал, как Хенджин льнет к нему, как ребенок, ища утешения. Когда всё закончилось, Хенджин обессиленно прижался к нему, дрожа не от холода, а от слез, которые он не мог сдержать. — Ты любишь меня? — прошептал он, но в его голосе не было надежды — только боль. — Ты знаешь, что да. — Но почему? — Хенджин поднял голову, его глаза были полны отчаяния, — почему ты всё ещё хочешь меня, когда я… — Ты думаешь, я выбираю? — Чонин провел пальцем по его щеке, смахивая слезу. — Я не могу перестать. Они снова слились в поцелуе — теперь Хенджин был активнее, будто пытался запомнить каждый вкус, каждую линию тела. Его руки касались его, как будто это был последний шанс убежать от мира. Утром Хенджин исчезнет. Чонин это знал. Но пока он здесь, их тела сплетены так, будто они — одна душа, разделенная на два тела. И в этой середине январского дня, в тишине, где даже время замерло, он позволил себе мечтать, что на этом всё не закончилось.

***

Джисон сидел на ящике, руки сжимали пакет с сухофруктами. Он жевал так, что хруст слышен даже сквозь грохот гаражных ворот. Рядом стояла открытая бутылка пива — он никогда этим не увлекался, но сейчас ситуация будто вынуждала его выпить пару бутылок "corona". Входная дверь гаража скрипнула и стала видеться светлая макушка Феликса, который целенаправленно хотел поговорить с Джисоном. Джисон очень долго противился этому, хоть до этого у них и был телефонный разговор, где Джисон не проявил ни капли раздражения. А как ему было поступить? Проглотить ком и дальше делать вид, будто совсем ничего не случилось? Нет, он оставил все бушующие эмоции для личной встречи. Конечно, Минхо уговаривал его быть рядом в этот момент, но Хан категорически запретил ему появляться на порог, пока эти двое будут разговаривать, если так конечно можно назвать. — Ну, привет, — Джисон кивнул, не поднимая головы. Его голос был ядовитым, как яд. — Что то долго ты добирался, для человека, который так жаждал поговорить. Феликс замер у лестницы, его лицо было мокрым от слез. — Мне нужно… — он запнулся. — И что же тебе нужно, Ликс? — Джисон всё ещё не смотрел на парня, пожевывая сушенные дольки банана. Эту привычку жевать семечки, сухофрукты или снеки, Джисон приобрёл лишь бы бросить курить, после того, как Феликс переживал о том, что у того будет зависимость. Джисону действительно казалось, что лучший друг за него переживает. Джисону действительно казалось, что он может всё доверить лучшему другу. Джисону действительно это казалось. — Я… — Не надо!— Джисон встал, его тень накрыла Феликса. — Просто прими то, что ты предал всё моё блядское доверие. — Но Джи.. — Заткнись! — Джисон отшвырнул пачку с сухофруктами в сторону, начиная раздражаться с геометрической прогрессией. — Почему ты зная всю правду, ничего мне не сказал? Почему ты не оставил его? Почему ты нагло врал мне в лицо, говоря, что у тебя идеальные отношения с Бин-хеном, а сам скакал на члене моего, блять, парня в то время.. Каждое сказанное слово оседало в черепной коробке. Каждое слово било поддых. Каждое сказанное слово жгло глаза и дыру в сердце. Но как бы Джисон не был разбит, он не мог, просто не мог взять и разбиться ещё сильнее. — Джи.. — Что ты хочешь услышать от меня? Что я тебя прощаю за этот косяк? Что мы будем и дальше миленько дружить и целоваться в губки, при виде друг друга? Что мы.. — Хан запнулся, понимая, как сильно горько ему от слов, которые исходят из его же рта, но добавляет уже на много тише. — Что мы будем и дальше доверять друг другу? — Мы же друзья! — Феликс схватил его за ногу, свалившись перед Ханом, на колени, видимо в попытке вымолить прощение. Это всё было настолько мерзко и отвратительно, а главное жалко, что Джисон скривился, отодвигая ноги от парня. Сейчас в голове был лишь гнев и жалость, но понимал, что не может испытывать эти чувства к другу.. Другу ли..? — Друзья? — Джисон пнул его в живот, конечно, не так сильно, как хотел изначально, но этим самым отпихнул от себя. — Ты предал меня, ебанный в рот! Джисон с силой сжимает свои губы. До одури больно осознавать, что его так много месяцев водили за нос, нагло улыбаясь в лицо, а после как ни в чем не бывало, просили прощения. Только сейчас Хан понимал, что совсем недавно, он был спокоен, разговаривая с Феликсом по телефону, после той оглушающей фразы: «Почему же ты не сказал своему лучшему другу, что тебя трахает Хван.. » — Знаешь, мне не совсем жаль, что всё так. Если бы не эти события, я бы не понял, как много вокруг меня крыс, — ядовито хмыкнул Джисон, смотря свысока на уже бывшего друга. — Почему ты говоришь, как он? — Феликс задохнулся. Эта информация вытолкнула из его лёгких весь воздух и заставила глаза слезится. — Почему ты говоришь как Минхо? — Потому что, единственный человек, что был рядом это он! — Джисон срывается с места, нависнув над Феликсом. — Он же мой брат! — Феликс вскочил, его лицо искажено болью. — Я же просил тебя не связываться с ним, Джисон-и.. — Ох, мой бедный Енбок-и, тебя так задевает то, что я тебе не рассказал об этом или то, что пошёл напролом твоим словам? — Я… — Ты такой жалкий, Феликс, меня прям тошнит от тебя. — Пьяно усмехается Хан. В него влито уже пять бутылок пива и кроме снеков он совсем ничего не ел, именно поэтому стоять совсем твёрдо на своих двоих уже не может. Он не хочет даже трогать Феликса, поэтому обходит его и снова усаживается на своё уже насиженное местечко, открывая новую бутылки пива. Рядом с этими мини диванчиками из шин валялось порядком третьего десятка однотипных бутылок короны, а Хан лишь продолжал захламлять свою святую обитель, не пуская на неё даже Минхо. — Я жалею, — Феликс задыхался. — Я не хотел… — Жалеешь? — Джисон пользуется дизаориентироввнностью Феликса и хватает его за ворот куртки. — О чем ты, сука, можешь жалеть? — Потому что это низко? — Феликс попытался дышать и вырваться из крепких рук Джисона, но не может. Он настолько жалок, что хочется прямо тут расплакаться от этого. Он слова почти шепчет, боится их говорить, ибо понимает по глазам напротив - его уничтожат. — Так не опускайся ниже Хвана.— Джисон рванул его к себе, прижимая к полу. — Или так нравилось ложиться под него? Улыбка безумна, а глаза лишь показывают пустоту. Так страшно пусто, что Ликс несколько раз тусуется, перед тем, как установить какой ни какой контакт. — Откуда ты можешь это знать? ! — Феликс сопротивлялся, но Джисон придавил его руками сильнее, от чего Фел начинает хрипеть. — Ах, точно, ты же не знаешь.. Джинни только передо мной стоял на коленях и умолял. Ты лишь очередная блядь, кого он смог развести! — Феликс закричал, но лицо Джисона в этот момент озарило самым ярким гневом. — Ты совсем не знаешь его! — А ты его знаешь? — Джисон схватил его за волосы, приподнимая к лицу. — Ты хоть раз интересовался тем, чем живёт твой брат? А может быть, ты интересовался, как себя чувствует твой парень? Или, о, ты наверное, каждый раз спрашивал как я себя чувствую, после аварии.. А?! Ты хоть что-нибудь, сука, знаешь?! — Нет! — Феликс рыдал, его руки перестали сопротивляться. Ему было больно, но не от того, что Джисон наносит ему увечья, а оттого какую боль он проживает сейчас вместе с ним. В его глазах. . — Я… я думал, что Хенджин… Отчего то Джисон рассмеялся, да настолько громко, что Енбок зажмурился. Было практически не возможно понять, что им управляет. Может, это огромное количество алкоголя, ударившего в голову. Может, и вовсе неконтролируемая эмоция, которую Хан был не в силах победить сейчас. Или это абсолютная ревность. Но к кому? К его бывшему лучшему другу или к человеку, которого он называл "любовь всей моей жизни"? — Мне жаль, — Феликс задыхался. — Я не хотел… — Мне почему то кажется, что как раз этого ты и хотел..— Джисон совсем тихо сказал это, отпуская парня из своих тисков, меняя эмоции как карточки в "Двадцать одно". — Хотел меня втоптать, потому что я был счастлив.. — Джисонн-и..— Феликс подтягивается, чтобы встать на ноги, а после садится на корявые корточки перед другом. — Не появляйся больше в моей жизни, Ли Енбок. — Я всё исправлю! , — Феликс пополз к нему на коленях. Такой отчаянный шаг только для того, чтобы заслужить хоть какое то прощение. —Каким образом? — пустой взгляд озарил друга, а тот аж мурашками покрылся. Феликс съежился в углу, его лицо было испуганным и загнанным. Джисон, дрожа от ярости и бессилия, хватает бутылку, осушая её несколькими огромными глотками, после небрежно вытирает рот рукавом и смотрит. Смотрит, когда тот сделает хоть что-то. — Знаешь, как мне больно? И это не из-за сраного Хвана, а из-за того, что с ним был ты, когда ты был нужен мне, больше чем воздух... Он ушел на второй этаж, оставляя Феликса одного в тишине. На полу лежали разбитые бутылки, раскрошенные снекии следы борьбы и беспорядка— как их дружба, которую Феликс разбил, раскрошил и разнёс своими руками.