Ниточка без узелка

У нее было не так много сил, да и изношенное платье с дряхлой палкой уже стали обузой больше, чем помогали. Она остановилась в каком-то захолустье, наподобие того городка под горой, в котором очутилась после пробуждения. Хотелось пить, а реки поблизости не было — все горожане таскали воду из колодцев в своих домах, и лишь несколько располагались вне склеенных хутунов. Пробиться сквозь увешанные нищими узкие улицы, не наступив ни на один палец, было сложно. Но, наконец, показался хлипкий навес, под которым многообещающе плескалась о бортики вода, подгоняемая малышней-попрошайками. Разогнав их громким шыканьем, Мен Хуэй с завидной скоростью подняла ведро с самого низа, и, чуть не облившись, вылакала четверть. Как только она поставила деревянную посудину, то тут же почувствовала, как кто-то возится возле правого бока. — И не стыдно тебе? — воришка, застигнутый врасплох быстрым движением заклинательницы, отчаянно барахтался и выворачивал руки, как свои, так и чужие. Под конец, когда отчаяние достигло своего апогея, он укусил Мен Хуэй за пальцы. Разозленная, она влепила ему затрещину, от которой тот замер и очень натурально разревелся, умоляя его отпустить. На вид мелкому проказнику было лет семь, он был тощ, как и все беспризорники, почти наг, но отличался большими выразительными глазами. Они явно не раз выручают его, раз он с такой охотой маячит перед ней слезным взглядом. Мен Хуэй догадывалась, что дети неспроста так рискуют, ими явно командовал взрослый. Очень злой взрослый, раз он готов жертвовать своей шкурой, лишь бы стянуть с нищей последнее белье. — У меня ничего нет, но у твоего хозяина, вероятно, есть. Веди к нему, и я тебя не трону. Мальчик выпучил глаза, вздрогнул, а затем как-то съежился, стараясь стать размером с придорожную пыль и несмело промямлил: — У меня нет никакого хозяина, я… — Выбирай: либо ты упрямишься, и я веду тебя к окружному судье, где, тебе отрежут пальцы за воровство, либо ты делаешь, что я говорю, и я тебя отпускаю. Попрошайка побледнел, ноги так и норовили согнуться от ужаса, и Мен Хуэй поняла, что перестаралась, но как ещё ей было убедить этого глупца показать дорогу к скряге, загребающем деньги за счёт детей? — Я-я пок-кажу, — язык едва слушался его, но мальчик уныло побрел вперёд, указывая путь.

***

Маленький сморщенный старичок с золотыми передними зубами криво улыбался, косясь на дверь, которую загородила женщина. — Итак, какое же у вас предложение? Он сидел за дряхлым столом, где местами древесина была расщеплена, лак во многих частях слез, или был отскорлуплен во время нервных приступов беспокойства хозяина. Мен Хуэй смотрела с чувством абсолютного превосходства, несмотря на то, что одежда у нее, должно быть, была хуже некуда, а волосы грязны. Этот старичок явно чувствует неладное, значит, этим надо воспользоваться. — Я не выдам вас властям, а вы, в свою очередь, снабдите меня сотней золотых и отпустите всех беспризорников, которых поймали и заставили на вас работать. Глазки у него забегали, видимо разлука с целой сотней заставляла его изнывать от горя. Какая жалость, но Мен Хуэй они тоже были нужны. – Я не думаю, что вы в своем уме, - наконец, неловко выдавил он, беспокойно перебирая пальцами край свитка. Мен Хуэй не хотела, видит Будда, она не хотела... От сильного удара ци стол проломился прямо в том месте, где недавно были руки вора. Тот подскочил, как ошпаренный и визгливо прокричал: — Х-хорошо, хорошо, госпожа! Не убивайте, пощадите бедного старика! Вы же знаете, как в наше время трудно добыть себе пропитание! Руки у него отчаянно тряслись, и своим заклинательским зрением она ухватила капельку пота на его виске, когда тот вытаскивал деньги из дальнего сундучка. — Если захотите послать за мной своих людей — вам несдобровать. — Как можно! Как можно! — мешок с деньгами, подрагивая, приятно лег на ладонь, и старичок нервно отскочил, будто его ужалила ядовитая змея. Мен Хуэй взвесила деньги и, хмыкнув, направилась к двери. — Ах, и ещё, — старичок натурально подпрыгнул, — если я узнаю, что вы снова похищаете детей, я разрушу эту чёртову нору до ее основания!

***

— Держите, — в каждую детскую ладошку легла золотая монетка. Всего мальчишек было двадцать шесть, с ними бродили ещё пара девчонок, но и те смахивали на пацаненков, а потому и остались на воровской работе. Будь они посмазливее — сразу бы упекли в бордель. — Не тратьте все сразу, купите одежду, скажите, что потерялись, попросите работу, — дети внимательно смотрели на нее, и в их лицах читалось удивление с неверием. — Пожалуйста, будьте добры друг ко другу. Помогайте, когда вас разлучат, быть может, кому-то из вас выпадет участь скитаться, и тогда — накормите вашего брата, если он устанет в дороге. Возможно, они не поняли и не услышали ничего из ее речи, но они смогут вспомнить это, если другой человек скажет им то же самое, и тогда ее труд не будет напрасен.

***

Появляясь в таверне, она набирает столько еды, сколько не видела за всю свою историю жизни заклинателя. Конечно, инедия, все такое, но она все же не страдала от голода до этого, и ее предпочтения в еде без уверток можно назвать весьма хорошими. Мен Хуэй посмотрела на детей, сидящих с ней за большим столом: измазюканных, страшненьких, но искренне счастливых. В своей тарелке она мучила ниточку лапши, пока в ее голове мелькали воспоминания. Хотела ли она ребенка? Цинцю хоть когда-нибудь об этом говорил? Он часто уворачивался от неудобных вопросов. Тень легла на ее лицо, а кулаки сжались, глаза защипало. Мен Хуэй вышла из-за стола, чтобы не заплакать. Пальцы все ещё саднило.