Когда море высохнет, а камни истлеют

Ка Мин задумчиво мычит. Покручивает нефрит в руках, перекидывает его из одной руки в другую, словно проверяя вес, поднимает над головой и заслоняет им солнце, рефлекторно щурясь. Пробует на зуб – глаза Итэра испуганно распахиваются. Вот ещë сломанного зуба друга не хватало. — Нефрит как нефрит, — пожимает плечами парень, заботливо потирая влажный камень о рукав, прежде чем вновь положить на стол, — Я, конечно, не специалист, но таких тьма-тьмущая в долине. Путешественник устало вздыхает. Это было худшим заключением на свете, ведь новых зацепок оно не давало. — Единственное, что могу сказать – они очень долго лежали в воде. Впрочем, как и тысячи других нефритов, у меня такой тоже был в детстве, — широко улыбается Ка Мин, подцепляя палочками димсам, — А с чего такой интерес к археологии? Паймон фыркает с набитым ртом, тут же прикрывая губы. — Да во время путешествия нашëл их у мага Бездны, — снова вздыхает Итэр, поглядывая на свою полную тарелку, — Вот и стало интересно для чего они ему. — Маг Бездны? — с удивлением переспрашивает младший, — Никогда такого у них не встречал. Но, знаешь, было бы куда более удивительно, если бы такие камушки собирали какие-нибудь хиличурлы. Порт Илун был необыкновенно оживлëн. Праздник морских фонарей подходил к своему концу, главное празднование и вовсе осталось позади, но торговцы всех стран и не думали сбавлять обороты. За соседними столиками проводили какие-то переговоры, заключали бесконечные поставки чего-то кому-то; здесь были даже торговцы из Натлана, которые решили не терять ни минуты после того, как им разрешили покидать страну. Они приветливо улыбались Итэру, и это смущало, но ничего не оставалось делать, кроме как улыбаться в ответ и искренне радоваться, что сейчас рядом с ним был Ка Мин. — Почему? — интересуется Паймон, когда уничтожение закусок к чаю наконец было окончено. — Мой опыт с вашим, конечно, не сравнится, — подмигивает танцор, сопровождая свой разговор активной жестикуляцией, — Но я тоже много монстров повидал. Хочу сказать, что маги Бездны – самые разумные среди всех остальных. Так что то, что они, оказывается, занимаются собирательством – вполне логично. О, эту информацию же можно за такое огромное количество моры продать какой-нибудь Академии! Не упусти шанс! Паймон радостно хлопает в ладони; Итэр же думает лишь о том, что если бы он продал все свои знания о Тейвате кому-то, он и несколько поколений после него могли бы жить, совершенно не задумываясь о деньгах. Пока Ка Мин и Паймон обсуждали шуточную бизнес-стратегию, Итэр размышлял над словами друга. Орудия, например, которые использовали хиличурлы, не могут взяться с пустого места, значит, они тоже не глупы. А вот маги Бездны явно были на порядок разумнее, могли общаться с хиличурлами, подчинять их себе и использовать в битве, словно солдат. К тому же, владели если не магией, – а зачем им ещë такие посохи? – то как минимум силами элементов, как это делает, например, Сяо или он сам. Ещë и в Ордене Бездны состоят, значит, точат зуб на небесный порядок. Даëт ли это хотя бы минимальное понимание, зачем им понадобился нефрит, особенно в такое важное для Ордена время? Абсолютно нет. Это раздражало. Нефрит, который Итэр по привычке перекатывал в руках последние сутки, всë никак не выходил из головы. Ноги приятно ныли после долгой тренировки. После того, как они прибыли в порт Илун, у них было ещë несколько часов до заселения на постоялый двор, и они решили не тратить их зря. Получалось всë равно плохо, но тело, словно привыкшее осторожничать на лëгком бамбуковом плоту, двигалось само по себе, что значительно облегчало задачу. Оставив вещи в комнате, Сяо почти сразу умчался прочëсывать окружение – видимо, непонятная ситуация с магом его тоже встревожила. Ощущение, что что-то происходит, но происходит без тебя, не могло не тревожить. — Я так рад вас видеть, — смеëтся Ка Мин, — Фестиваль фонарей промчался слишком быстро. Танцы – наëмничество, наëмничество – танцы, — деревянные палочки в его руках летают по воздуху, очерчивая круг, — И так весь день. Не было даже толком времени посидеть и поболтать с друзьями. То Син Цю с Чунь Юнем уезжают, то Сян Лин вся в праздничных обедах, про Ху Тао я и вовсе молчу. Юнь Цзинь со своей труппой уже отправилась на гастроли, кажется, в Инадзуму – у них там тоже скоро праздник какой-то. Итэр расслабленно улыбается. Такое слышать всегда приятно, особенно от человека, который говорит это искренне, а не из-за чувства обязанности ему. Паймон тоже радостно хихикает, забрасывает Ка Мина ответными, такими же искренними любезностями, и Итэр рад, что она сделала это за него. Он любил всë то, через что прошли они с Ка Мином год назад, но сейчас он наверняка не мог бы и двух слов толком связать – мысли, словно рой пчëл в гнезде, безостановочно и монотонно гудели, медленно сводя с ума. Матовые камни бренчат в руке. Он помнит на ощупь одеяния и шерсть мага Бездны – всë было точно таким же, как и в тысячах раз до этого. Маска не выражала никаких эмоций, а сам маг не говорил ничего, кроме привычных слуху путешественника заклинаний на давно забытом языке. Он был таким же, как сотни до него. За исключением одного — он действовал по наводке Люмин. Ни о Дайнслейфе, ни о ней не было никаких вестей: Итэр спустил несколько десятков тысяч моры на то, чтобы выведать информацию, но это никак ему не помогло. Повторяли как один: никого подобного не видели, по пути сюда сталкивались только с активизировавшимися в праздники похитителями сокровищ, ехали на деловую встречу, никаких аномалий не замечали. Итэр злился: на себя, на небесный порядок, на безответственных купцов, которые не обращают внимания на важные мелочи, которые и не мелочи, в общем-то. Ядовитая зависть чужому легкомыслию заставляет путешественника сжать нефрит сильнее, надеясь, что он треснет в его кулаке, рассыплется песком и пропадëт не только из руки, но и из памяти. До середины ушедшего по летоисчислению Ли Юэ года всë было ясно, как день: отправиться в Натлан, краем глаза поглядывая за Дайном и сохранностью ядра культиватора, упустят его – собственноручно запустят Плетение Судьбы. И как только оно наконец активировалось, всë понеслось по накатанной. Что оно из себя представляет? И почему все его мысли занимает один лишь маг Бездны – почти примитивное создание, действующее по чужой наводке? Итэр ловит себя на мысли, что ему впервые некомфортно от того, что не понимает своего противника. Здесь однозначно должна быть логика, еë не могло не быть. Более того, он непонятен сам себе. Он невольно вспоминает Сяо, который не задумываясь двигался в бою, чьи мышцы наизусть выучили каждое его движение во время битвы, мудро распоряжаясь ими; путешественник теперь прекрасно понимал чужое недовольство от разрушенного порядка действий. Смутные воспоминания о ритуале подношения нефрита в долине Чэньюй тоже ни к чему не привели. Ну, бросали и бросали нефрит – Итэр сам участвовал в подобного рода церемонии вместе с Фу Цзинь, но ничего сверхъестественного в этом не было. — Если не хочешь – просто скажи, не надо так на меня смотреть. Итэр медленно моргает, фокусируя взгляд перед собой. Смотрит на размытую фигуру, что стояла перед ним. Шея сильно затекла, а затылок больно ныл от долгого соприкосновения с твëрдой стеной. Он что, задремал? Под путешественником была тëплая, мягкая постель постоялого двора – временная роскошь, которую они могут себе позволить на сутки, прежде чем идти вглубь диких лесов долины Чэньюй и ночевать в палатках. Нет, конечно, он любил спать в палатках – дух приключения, единение с природой... — Всë нормально? Юноша вновь приходит в себя, забывая, почему вообще проснулся. Сяо смотрел с сомнением, словно уже знал ответ на свой вопрос, и Итэр прекрасно его понимал: даже для другого человека будет странно, если на тебя смотрят, не моргают и не отвечают на вопросы, что уж говорить об адепте, у которого в целом всë было трудно с пониманием чужих эмоций. Юноша понимает, что надо сказать хоть что-то – терпеливая тишина не давила, но ему самому было неловко. — Который час? Ты давно вернулся? Адепт глупо моргает, явно не ожидая такого вопроса после неприлично долгого игнорирования. Он скрещивает руки на груди и бросает красноречивый взгляд на висящие на стене часы, но всë же отвечает: — Восемь вечера. Нет, пару минут назад. И ты всë ещë не ответил на мой вопрос. — Прости, кажется, я задремал, — неловко улыбается Итэр, отрывая чугунную голову от стены и разминая руками плечи. В какой момент он вообще оказался в своей комнате? — О чëм ты говорил? — О тренировке, — со вздохом повторяет Сяо. Путешественник часто моргает, прежде чем вновь улыбнуться. — Я только за. — Поздно соглашаться, — безапелляционно говорит адепт, красноречиво смотря на ноги Итэра; тот прослеживает чужой взгляд и обнаруживает, что забрался на кровать прямо в сапогах. Сяо скептично хмыкает так, словно ему уже всё ясно, и возвращает всё внимание его золотым глазам, — Ты устал, от тренировки никакого толка не будет. — Я не... Якса забавно приподнимает брови. — Хорошо, ты прав, — тут же сдаëтся Итэр, опуская ноги на пол, чтобы снять сапоги. Думает немного, прежде чем подняться с постели и стянуть постельное бельë. Отряхивает небрежно, — Как у тебя... Там всë прошло? Адепт какое-то время молчит. Тяжëлый груз, о котором Итэр позабыл на минуту, водопадом рушится на плечи. Реакция яксы на его быстрое согласие удивляла, причëм скорее не в самом приятном смысле. Может быть, Сяо воспринял предложение о тренировке как необходимость, как условие? Путешественник поднимает растерянный взгляд. Надо бы объясниться. Он приоткрывает губы, намереваясь что-то выдавить из себя, какие-то терпеливые объяснения, словно из какой-то сумерской книги по психологии, что, мол, вот, я тебя не заставляю, это просто предложение, ты мне ничем не обязан; намеревается, но не может. Якса не пугал его, нет, конечно, просто теперь Итэр не знал, где находятся их границы. Если бы адепт не хотел работать вот так, вдвоëм, он бы сказал. Так в чëм тогда было дело? Кем Сяо вообще его видит? Боевой единицей? Смертным, которому требуется защита, поэтому за ним нужно постоянно приглядывать, ведь это его обязанность как адепта? — Ты изменился, — любопытство мелькает в янтарных глазах, и Итэр вновь впадает в ступор. Начинает казаться, что в этой комнате действительно есть кто-то, кто не до конца понимает чужие эмоции, и это был не Сяо. — О чëм ты? — сапоги аккуратно остаются стоять у подножия кровати, пока их хозяин подтягивал к себе ноги, обнимая их. Сяо качает головой. Неважно, мол. — Это ты из-за... них? — он кивает в сторону лежавших на краю кровати камней. — Я спросил у своего хорошего друга, который лучше всех знает местность долины Чэньюй. Он сказал, что это самый обычный нефрит. — Это и я мог тебе сказать, — фыркает Сяо, недооценивая Ка Мина. Итэр слегка улыбается. — Просто хотелось послушать чужие мнения тоже. Вдруг была бы какая-то локальная легенда, недавно зародившаяся. — Тогда это была бы не легенда, а сплетни, — пожимает плечами Сяо, опуская руки с груди. Путешественник двигается на другой край кровати, приглашая присесть. — Даже сплетни были бы сейчас полезны. Так как у тебя прошло дежурство? Кровать с едва слышным скрипом прогибается под чужими осторожными движениями. — Тоже ничего толкового. Но монстров побольше, чем возле Цяоин. «Ещë бы», — думает Итэр, — «С таким-то количеством приезжих». Молчание вновь затягивается, но на контрасте с предыдущим это нельзя было назвать чем-то неловким и странным. Сяо тоже осматривал нефрит, а Итэр наблюдал за ним, изредка прислушиваясь к тихим песням, что умудрялись долетать от ресторанчика на террасе до окна его комнаты. «...Весенние ручьи звенят переливом в долине, Северо-восток покидают святыни. Горные пики укрыты от глаз юго-западной мглой. Вовеки не встретиться солнцу с луной, не бурлить воронкой водице речной, но таится меж ними прекрасный нефрит...» Итэр с теплом вспоминает как услышал эту песню впервые от Сунь Жао, который вëз их с Паймон из порта в Цяоин в прошлом году. Он говорил, что все гребцы любят петь во время плавания. Песни высоко ценились в долине Чэньюй, как чайные церемонии и неспешные завтраки и ужины, как танец Ушоу и чайные деревья. Возможно, именно поэтому возвращаться сюда всегда было приятно: это не неугомонная Гавань Ли Юэ, где постоянно что-то происходит, и не сонный Ваншу, где, казалось, из живого вообще были только Янь Сяо и адепт, которого тяжело было там застать. Уголок, где легко затеряться в бескрайних лесах и величественных горах – уголок, где можно спрятаться от всего мирского и отдохнуть душой. Такого он не ощущал даже на теперь частенько пустующей горе Аоцан. — Ты знаком с Фу Цзинь? — внезапно спрашивает Итэр. — Адепт-карп? Слышал о ней, но виделись мы лишь пару раз. Я, — Сяо останавливается, чуть хмурится, — Во время войны Архонтов, в общем, виделись. А что? Путешественник чуть морщится. Мог бы и догадаться. Архонтка, которой поклонялись Фу Цзинь и другие здешние адептки, была свергнута силами Моракса. Наверняка мало приятного в таких воспоминаниях. — Я думал обратиться к ней за помощью, но я могу сам сходить, если хочешь, — осторожно предлагает он, стараясь загладить свою вину. Меньше всего на свете он сейчас хотел, чтобы Сяо предался не самым приятным воспоминаниям. — Обратиться за помощью? — отвлекается от нефрита адепт, переводя слегка удивлëнный взгляд на юношу. Что такое-то? — Я не против, если ты думаешь, что это может помочь. Но не думаю, что она будет рада меня видеть. — Думаешь, она помнит? — Разумеется, — кивает он, отводя взгляд куда-то в сторону, — Такие вещи всегда запоминаются. Свет в комнате был выключен, а стемнело уже прилично; Итэр отпускает свои колени, тянется в сторону светильника. Щелчок – комната озаряется приглушëнным светом дорогой электрической лампы. Затронутые его касанием свисающие с лампы красные шëлковые кисточки покачиваются, словно вторя льющейся из окна песне. Внутри неприятно щемит, когда сознания касается мысль, что два знакомых ему человека раньше воевали друг против друга. Он часто видел нечто подобное: Эи и еë народ, Скарамучча и Нахида, даже Тарталья цапался с Чжун Ли. Только вот здесь было что-то другое, нечто более глубокое – вера. Фу Цзинь верила в свою Архонтку, а Сяо – во Властелина Камней. Здесь не было ни помешанности на идее стать божеством, ни неправильных убеждений о цикле жизни, ни азарта. Здесь не было правых и виноватых. Итэр не хочет думать о том, что однажды может оказаться по разные стороны баррикад со своими друзьями, пока те будут сражаться за Архонтов, а он – против небесного порядка, как и Люмин. — Сяо, — тихо зовëт его Итэр, тут же обращая его взгляд на себя. Адепт терпеливо ждëт продолжения, но вопрос застревает где-то в горле. Оседает острым лезвием, как во время болезни, не позволяя ни говорить, ни пить, ни есть – только бесконечно нервничать из-за боли и надеяться, что это скоро пройдëт как-нибудь само. — Ты вообще надолго планируешь в долине остаться? — вместо назревшего вопроса о возможной войне спрашивает Итэр, — До последнего будешь бороться? Или вернëшься в Гавань? Тот пожимает плечами, откладывая нефрит в сторону. Тот катится к щиколоткам путешественника, следуя за чуть прогнувшейся под тяжестью чужого веса поверхности кровати. — Надеюсь, что вернусь как можно скорее. Итэр молча кивает. У них обоих не было дома, но зато Сяо было куда вернуться. Он хотел возвращаться. У яксы есть собственное созвездие, он вплетëн в артерии земли, каждый его подвиг вписан в Ирминсуль – Сяо был частью этого мира, причëм очень и очень важной. Это его мир, его страна и его Архонт – всë это он будет защищать до конца времëн этого мира. Много ли времени осталось Тейвату? А Сяо? Путешественник вновь подтягивает к себе ноги, устраивая щеку на коленях. Адепт ведь даже не знает. Не знает, что его и их всех ждëт впереди, что новая Великая Война, что поменяет небо и землю местами, не за горами. Обвинять в чëм-либо Люмин смысла не было – Орден Бездны существовал бы без еë участия, всë так же каждый день мечтал бы о крушении Селестии; только вот почему-то Итэру всë равно не по себе от мысли, что он и Дайн – одни из немногих, кто целиком и полностью понимают, к чему всë идëт. — Паймон с Ка Мином, — внезапно сипит Якса, и Итэр вздрагивает, — Если что. Видел их, когда возвращался. На террасе сидят. — Спасибо. Кровать тихо скрипит, когда Сяо поднимается на ноги. Колокольчики тихо позвякивают, полностью перекрывая все его привычки к бесшумным шагам; он подбирает стоящий у входа Нефритовый Коршун, чуть мешкает. — Я там у тебя в сумках порылся, — признаëтся он, стоя в дверном проëме, — Маску искал. Итэр едва сдерживает смешок. Поэтому он так странновато себя ведëт весь вечер? — Всë хорошо, не переживай. Адепт бубнит что-то себе под нос, прежде чем выйти из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Смотря на лежавшее на столе письмо Мавуики, он понимает, что недостаточно предан этому миру, чтобы защищать его, но уже давным-давно перешëл за черту равнодушия к судьбе Тейвата. Среди тех, кто пел внизу, на террасе, стали угадываться голоса его друзей.

- - -

— Паймон будет скучать по этим мягким кроватям, — грустно заявляет фея, подлетая следом за юношами к прилавку. Утренний порт Илун был куда живее вечернего. Солнце едва вышло из-за горизонта, как верхняя часть порта тут же раскинулась в бесконечных складных ларьках, а рекламщики-зазывалы сновали тут и там, стараясь обойти конкурентов и привлечь к своему товару больше внимания. Каждый торговец считал, что его товар – лучший, и не гнушался сообщить об этом всему Ли Юэ. Чаще всего это выражалось в индивидуальности прилавков: невероятной красоты украшений было, казалось, больше, чем самого товара. Особенно выигрывали иностранцы – диковинные украшения из Инадзумы и Натлана привлекали внимание лучше всего. Такая агрессивная продажа была запрещена в Гавани, поэтому все сливки торгового общества были собраны здесь, в Илуне. К тому же, это логистически было удобно, ведь работа Палаты связей была здесь развита лучше всего. Пëстрые вывески, струящаяся одновременно и отовсюду, и из ниоткуда музыка напоминали Итэру Большой Базар в Сумеру. Сяо внимательно рассматривает лежащий перед ним баоцзы. — Это выглядит как то, что можно взять в дорогу и что не испортится слишком быстро. Путешественник фыркает, наклоняясь на один уровень с Сяо и рассматривая угощение. — Он уже испорчен, — Итэр беззастенчиво тыкает пальцем в рыхлое тесто, пока продавец был отвлечëн разговором с другими покупателями, — Ощущение, словно этой булочке не меньше века. — Ты преувеличиваешь, — фыркает адепт, явно не желая признавать свою неправоту; Итэр морщится и показывает ему палец, на котором осталась какая-то противная слизь, — Еда на лавках всегда так выглядит. — О, Архонты, Сяо, чем же ты питаешься? — сочувственно улыбается путешественник, синхронно с яксой выпрямляясь. Он потирает указательный палец большим, надеясь избавиться от липкого нечто, — Пойдëм куда-нибудь в другое место, толкового здесь мы ничего не найдëм. Заниматься сбором провизии в дорогу вместе с Сяо оказалось довольно сложным занятием: тот отчего-то так и норовил взять какую-то гадость, со знанием дела утверждая, что лучше они уже не найдут. Возможно, ему просто хотелось поскорее отправиться в путь, но он сам после их утренней совместной тренировки завернул на рынок в поисках чего-то съестного. Сам он, конечно, ничего не ел, но постоянно что-то трогал, нюхал, – непременно морщась после этого, даже если перед ним был изящный флакон дорогих фонтейновских духов – науськивал Итэра что-то купить, ведь у адепта, разумеется, мора никогда не водилась. Природу такого поведения Итэр пока не понял, но и не отказывался пройти лишний кружок вокруг прилавков. Паймон была на удивление тихой сегодня, а всë из-за того, что они с Ка Мином засиделись допоздна: он выступал на улицах до полуночи, а она с радостью летала за ним за компанию, попутно уничтожая димсамы, что он покупал им с крошечной выручки. Она, конечно, говорила, что на самом деле просто наблюдала за окружающими и пыталась «что-нибудь интересненькое выведать», но Итэр прекрасно понимал, что ей просто нужно было отдохнуть. Последние полгода постоянно что-то происходило, причëм даже на Празднике Фонарей – отдых маленькой фее точно не повредит, особенно учитывая, что впереди их ждёт холодный и отрешённый от всех стран Нод-Край. Периодически они, конечно, подходили к торговцам, чтобы выведать информацию, но абсолютно ничего нового не нашлось. Он лишь встретил двух подчинëнных Дори, которые прибыли в Ли Юэ от еë имени – сама она, очевидно, была где-то в Натлане, хвостиком увиваясь за своей главной покупательницей. Итэр спохватывается, когда не слышит рядом с собой легко звенящих колокольчиков. Он оборачивается, вновь заставая Сяо возле одного из прилавков. Адепт держал что-то в руке, и путешественнику приходится вернуться за ним, чтобы внезапно обнаружить омамори – инадзумский амулет, покрытый шëлковой тканью и с вышитым рисунком цветов сакуры на нëм. — Что это? — Амулет, — улыбается слабо Итэр, когда Сяо закатывает глаза, — На удачу. Якса фыркает и возвращает «безделушку» торговцу, но не уходит, постукивая пальцами по тëмному дереву прилавка. — Такое же ребячество, как и фонари, которые запускают в Гавани, — безжалостно критикует он, рассматривая другие омамори, — Сомневаюсь, что амулеты благословлены кем-то из Архонтов. За такую-то цену. — Я готов немного уступить в цене, молодой господин, — хрипит и без того уставший за целый день продавец; возле ящичка, доверху набитого морой, стоял чай с, судя по аромату, целебными травами – видимо, сорвал голос, заманивая покупателей целыми сутками. Итэр хихикает. — Если бы я знал, что ты так хорошо торгуешься... — улыбается путешественник, запуская руку в карман и выуживая из него несколько монеток моры, — Мы возьмëм один. Сяо щурится, но ничего не говорит; лишь хмурится, когда ему протягивают омамори с сакурой. — В удачу никогда не поздно начать верить. Адепт бубнит что-то невнятное: вроде как и противится, а вроде и отказываться от подарка и наговаривать на него некрасиво. Он долго мнëтся, и Итэр закатывает глаза, пихая амулет адепту в руки. — Это всë равно странно, — уклончиво говорит якса спустя долгое время, когда шумные прилавки остались позади, а откуда-то издали доносился вкусный аромат адекватной и свежей еды, — Разве неоправданную веру людей во что-то можно назвать чем-то... нормальным? Если я буду верить, что червяк – это паук, то пауком он от этого не станет. Итэр на миг задумывается. Паймон летела вперëд них, ведя, словно поисковая собачка, к ресторанчику и напевая вчерашнюю мелодию про солнце и луну. — А чем отличается вера людей в удачу и твоя во Властелина Камней? — беззлобно интересуется Итэр, поглядывая на шëлковую нить омамори, что выглядывала из кармана чужих брюк. — Тем, что он заслужил моë доверие, я его видел и знаю, за что борюсь, — без раздумий отвечает адепт; кажется, он давно знал, как отвечать на подобные вопросы, — Я могу на него положиться, он не раз выручал меня. А удача – ни разу. — Дело в том, что мало кто видел Властелина Камней, — хитро улыбается Итэр, тыкая пальцем в чужое плечо, — А ты видел и знаешь его лично. В этом и есть твоя удача. Сяо хмурится, обдумывая чужие слова. Хотелось оспорить их, но прицепиться было не к чему. «Димсамы Лянь Фан» встречают их радостным голосом хозяйки; вот уж кто точно не устала за такие длинные для порта Илун дни, так это Лянь Фан. Еë закуски идеально подходили для походов, поэтому теперь споров о выборе пищи не было: Итэр некоторое время смотрит на то, как Сяо отчаянно сражается с рюкзаком, в который пытался запихнуть припасы, а после отворачивается, поднимая голову вверх. Верхняя часть водопада продолжала кипеть жизнью и после их ухода. Итэр оставил записку Ка Мину в «Мечах и Ножнах» — сам танцор уже отправился на новое поручение, поэтому толково попрощаться не получилось. Путешественник чувствует, как внутри что-то щемит от вида прыгающих детей вокруг пожилой дамы чуть поодаль от них, от пары влюблëнных, что говорили о чëм-то, стоя друг напротив друга, и держались за руки. Словно все чувствовали, что что-то вот-вот случится, и старались проживать каждый день, наполненный свободой, как последний. Либо же Итэр просто накручивал себя. Он тоскливо смотрит на Лянь Фан, что помогала адепту запаковать еду, и понимает, что не готов проститься с портом Илун. Возможно, когда он вернëтся сюда в следующий раз, от детского смеха и аромата баоцзы останется лишь карьер с длинным-длинным небесным шипом посередине. — Идём? Путешественник оборачивается, встречаясь своим взглядом с чужим янтарным. Ещë никогда не было так тяжело отправляться в путешествие. — Идëм.