Когда море высохнет, а камни истлеют

— Что ты, что тот второй – совершенно ничего в этом не понимаете! — Эй, поэтому я и попросил тебя научить меня! Голоса за дверью звучат слегка приглушëнно, и Сяо приходится остановиться у порога и окинуть взглядом узкий коридор, по краям которого располагались другие комнаты постоялого двора порта Илун. Оставаться в деревне не было никакого смысла, поэтому тем же утром они вновь вернулись сюда, в торговое сердце долины Чэньюй. Терпкий шлейф сильных благовоний, в котором терялся аромат ночного короткого дождя, казалось, впитывался под кожу. Сяо мнëтся, упираясь взглядом в дверь. Паймон и та девчушка с ротангом продолжали о чëм-то говорить, а вот путешественник затих – знал, что адепт стоит за дверью, но терпеливо молчал, ожидая, пока якса соберëтся с силами. Адепт издаëт какие-то злобные звуки себе под нос, хочет посетовать на парня, который слишком хорошо его начал понимать, но не успевает – в висках вновь что-то больно царапает, вынуждая на несколько мгновений прикрыть глаза. Отвратительные ощущения, которые довольно сильно притупились за месяц, но, разумеется, спустя время нахлынули с новой силой. Справляться с кармой и скверной всегда было тяжело, но, видимо, на фоне всех переживаний сейчас всë выходило совсем из рук вон плохо: ежедневной медитации было мало. Ещë сложнее было постучаться в чëртову дверь, за которой сидела очередная смертная, с которой Итэру отчего-то было только в радость возиться. В тот день, когда его коснулась чужая рука с атласной лентой, полностью пропитанной кровью, Сяо думал, что привязаться к Итэру – не самая плохая идея. В конце концов, это уже случилось, и осторожные касания лентой заботливо обтëрли все ранки и изломы на душе, позволяя принять этот факт до страшного безболезненно и спокойно. На тот момент он совершенно не учитывал той мелочи, что путешественник всегда был неизменно окружëн другими смертными, так что, принимая его, Сяо, вроде как, подписал договор и на то, что теперь придëтся и самому возиться с людьми напрямую. Это было куда сложнее, чем прошлым вечером прийти к юноше, когда и в голове, и в груди – вообще везде – стало нестерпимо тошно от мыслей, что адептка могла быть заодно с Орденом. Дверь тихо скрипит, и Сяо спокойно позволяет обнаружить себя паре любопытных золотых глаз. — Доброе утро. Адепт неприятно морщится. Можно подумать, он действительно мог спать до полудня. Итэр поспешно выходит в коридор, и дверь тихо щëлкает, скрывая двух увлечëнных ротангом девочек. — Чего вышел? — Стало интересно как долго ты ещë будешь стоять за дверью, — легко отвечает юноша, прислоняясь к стене и откидывая косу назад. Сяо слегка щурится. Итэр не поддаëтся, лукаво улыбается, ожидая продолжения разговора. Не давит. Это злит. Это не может не злить. Его не жалели, не просили о чëм-то – просто знали наверняка, что что-то не в порядке. — Выглядишь так себе, — честно замечает путешественник, склонив голову набок. Адепт отводит недовольный взгляд. Хотелось собраться с силами и метнуть что-то ëмкое в ответ, но в голове копошились сотни разных мыслей и голосов, ежесекундно сменяя друг друга, значит, медлить не стоило. Но и молча уйти он тоже не мог. Уже не мог. И ведь сам этого захотел, так что надо отвечать за собственный выбор. «Собственный выбор». Сяо проводит языком по верхнему ряду зубов, словно пробуя это выражение на вкус. С тофу, конечно, не сравнится, но тоже неплохо. — Я отправляюсь в горы, — наконец выдаëт он, возвращая взгляд на юношу. Итэр моргает, слегка теряя весь пыл. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — сдержанно повторяет адепт. — Если это из-за вчерашнего разговора... — Не из-за него, — он слегка хмурится, не совсем понимая причëм тут это. Нет, конечно, опасения и догадки грызли изнутри и насквозь, но он не собирался сломя голову нестись к Фу Цзинь и спрашивать у неë что-то вроде «эй, как дела у Ордена?». Пока она сама не будет готова сказать, а Итэр – услышать правду, он ничего не может сделать. Даже самому полностью поверить в собственную теорию. И вот это разъедало куда сильнее. Путешественник оценивающе осматривает его, потирая кончик носа. Думает, прежде чем попасть в самую точку: — Медитировать? Сяо раздражëнно дëргает плечом. — Не важно. — Только для тебя, — легко пожимает плечами Итэр, словно это было чем-то самим собой разумеющимся, — Я с тобой. Паймон с Ань Ци чудесно поладили, так что им обеим будет чем заняться. Якса нервно постукивает стопой по полу, и половицы изредка жалобно скрипят под частыми ударами. Он знал, что так и будет. — Будешь сидеть рядом и пялиться? Как-нибудь переживу, — язвит он, тут же тушуясь и потирая гудящий висок. Итэр молчит, не возражает, но и, кажется, не обижается. И славно. Меньше всего на свете сейчас хотелось подбирать слова, но от собственных слов было как-то не по себе. Куцое «извини» ребром встаëт в горле почти готовое вылететь из глотки, но не успевает: — Ну, да? — Это глупо. Путешественник наигранно задумчиво потирает подбородок, выдерживая паузу, прежде чем легко улыбнуться: — Ну, знаешь, ты же так много проводишь времени в горах. Я начинаю подозревать, что там есть что-то поинтереснее медитаций. Сяо фыркает, тут же отворачивая голову. Отряхивает невидимые пылинки с перчатки, думая лишь о том, что голос Итэра звучит непривычно громко, но приходится делать вид, что он ничего не заметил. Юноша напротив роется в карманах, и через мгновение в его руках качается шëлковый мешочек с уже знакомой золотой вышивкой на ней. Итэр смотрит выжидательно, секунда – настойчиво ведëт ладонью ближе, заставляя мешочек с целебными травами раскачаться сильнее. — Человеческие лекарства... — Не для кармы. Просто на всякий случай. И без того холодный шëлк ощущается ещë более чужеродным на фоне слишком тëплых, согретых чашей с чаем, пальцев путешественника. Он задерживает на юноше взгляд, прежде чем дотронуться до Коршуна, что стоял у стены. — Не наделай глупостей, — собственный голос кажется слишком чужим. — Тогда не задерживайся.

- - -

«Ещë пара дней» Сочные жëлтые ягоды лопаются на языке так легко и естественно, словно не следовало даже пытаться прижать их языком к зубам, резко надавливая. Итэр протяжно вздыхает, откладывая изящный лист бамбука с нацарапанными на нëм иероглифами в сторону. Пара дней, значит, пара дней. Пальцы ловко подхватывают ещë одну ягоду, вертят еë прямо под носом, и бережно вымытый плод совсем слегка пахнет илом цветущей реки. Долгожданный апрель несëтся в сумасшествии вперëд, ведëт весь Тейват к не менее долгожданному и наверняка вновь невероятно жаркому во многих странах лету. Путешественник лениво запрокидывает голову, позволяя распущенным волосам щекотать оголëнную талию, и ещë одна преподнесëнная вместе с немного кривой запиской ягода оказывается зажата между зубами. Каждое утро – невыносимо долгое в томимом ожидании новых зацепок, каждый вечер – сплошное сожаление о в пустую потраченном времени. Паймон громко зевает в углу комнаты, но вставать не торопится, и Итэр чуть двигается на стуле вбок, укрывая фею от солнечных лучей своей спиной. Вместо того, чтобы будить девочку, они приятно греют лицо и шею, играют солнечными зайчиками напротив блестящего нагрудника, в котором он завалился спать поздно ночью после того как весь вечер помогал Цзы Юй таскать коробки с овощами для еë собственного ресторанчика в порту Илун. Итэр закидывает ногу на ногу, руки – за голову, отталкивается носком ноги от пола, наклоняя стул назад и покачиваясь на задних ножках на удивление не слишком хлипкой конструкции. Вперëд – скрип – назад. Сяо не было уже третий день и не будет ещë как минимум два. Он не волновался за адепта так сильно, чтобы сходить с ума в ожидании, – якса ведь, в конце концов, приходил каждую ночь и оставлял у порога небольшие записки или гостинцы, чтобы обозначить, что он в порядке – но каждое утро мысли о Сяо настигали стремительнее, чем солнечные лучи, когда шторы оказывались одëрнуты в разные стороны. То, что скверна впервые так сильно беспокоила за последний месяц, не могло не настораживать. Всему должна была быть причина, чему-то – оправдание, но в этой ситуации ни того, ни другого не было заметно хотя бы на горизонте. Из окна льëтся перезвон прибывших кораблей. Отстранëнность Сяо в такие моменты он всегда мог понять: карма распространялась на других, а адепт всегда хотел этого меньше всего на свете. Вперëд – скрип – назад. Это не было оправданием чтобы побыть одному, ведь пару месяцев назад именно из-за кармы Сяо не смог ему полноценно помочь, о чëм адепт упоминал пару раз за их путешествие с явным недовольством, которое хоть и было присуще ему на постоянной основе, но играло новыми красками, когда речь заходила о самом адепте. Собой он, судя по всему, был недоволен куда больше, чем всеми остальными. Итэр слегка улыбается, лениво прикрывая глаза. А ворчит он на окружающих достаточно. Чем дольше путешественник думал о Фу Цзинь, тем хуже становилась ситуация. Прокручивая в голове в сотый раз одни и те же разговоры с ней и Юй Бао, находилось ещë больше зацепок. Но совсем не факт, что то действительно были «зацепки» – возможно, они с Сяо просто хотели подогнать реальность под желаемое, чтобы найти, наконец, хоть кого-то виноватого в происходящем. Даже если виноватых нет. В такое медленное, вязкое утро как это, – как во все три предыдущие – хотелось найти крайнего и снести ему голову одним взмахом меча. Самый простой и лëгкий способ избавиться от всех проблем. Вперëд – скрип – назад. Жаль только, что не особо рабочий. Итэр приоткрывает глаза, рассматривая уличëнную яркими лучами солнца застывшую в воздухе пыль. На постоялом дворе было тихо. Непривычно тихо для десяти утра. У него есть полчаса до того, как проснëтся Паймон, и час до того, как в дверь постучится Ань Ци с предложением «как-нибудь себя занять, а то помереть от тоски недолго». Рука лениво тянется к столу. Он слегка удивлëнно смотрит на ягоду, поднося еë к глазам. Подушечки пальцев без страха нажимают на плод, но из ягоды не брызжет сок, она не мнëтся под касаниями. Недозревшая. Взгляд внимательно обводит белое с отливом в зелёное пятнышко на ягоде, которое растеклось на другой — не ярко-жёлтой — половинке. Из окна доносится звон колокольчиков. Итэр с сомнением опускает ягоду на язык, прикусывает, и лëгкая горечь катится к горлу. Он моргает, переводя взгляд на лист бамбука. «Ещë пара дней» Ну, значит, ещë пара дней. Вперëд – скрип – назад. Коротко, слегка небрежно, как и все предыдущие записки. Сяо никогда не пишет лишнего, но в этот раз почерк чуть более резкий, чем обычно, царапины на волокнах – слегка глубже, предпоследняя черта – слегка размашистее. Видимо, адепту тоже тяжело давалось вынужденное затишье. Итэр держит записку между указательным и средним пальцем, переворачивает твëрдую пластинку, но, разумеется, с другой стороны ничего нет. Пара дней – это сколько? Для него – почти ничего. Всего лишь ещë несколько повторяющихся утренних ритуалов, ещë несколько скрипов стула при раскачивании, ещë несколько безуспешных попыток понять, где правда, а где их желание сдвинуться с мëртвой точки заставляют их видеть то, чего нет. Для Сяо – это ещë сорок восемь часов, которые ему придëтся жить в одиночестве, сцепив зубы и пытаясь успокоить голоса в голове. Ещë две ночи, которые он попытается провести без кошмаров. Два дня – слишком много времени для того, кто привык справляться самостоятельно и слишком мало для того, кто пытается разобраться в слепых догадках. В общем, слишком много и слишком мало для них обоих. Итэр зарывается руками в растрëпанные волосы, которые ещë не успел привести в порядок после ночи. Впервые за долгое время он не знает куда идти дальше. Напрямую к Фу Цзинь, чтобы та подтвердила или опровергла их подозрения – не мог, пока нет Сяо. К Син Цю за помощью не хотел, потому что тогда друг точно обратит на происходящее ещë более глубокое внимание. Оставалось лишь сидеть вечерами в окружении книг и трактатов о древних ритуалах долины, просить перевозчиков на бамбуковых плотах спеть пару песен о небесном порядке, бездумно в сотый раз смотреть на чертежи и не понимать ни слова, бродить вдоль реки Бишуй и искать механизм, вновь возвращаясь ни с чем. Тихое шуршание за дверью заставляет его остановиться от покачиваний и прислушаться. Стук – пауза – два стука – пауза – один звонкий, завершающий удар. Итэр слегка устало вздыхает, думает, что ещë не поздно притвориться спящим, – или мëртвым – но утро завершилось куда раньше, чем он думал, и новый день звал его. Ань Ци, лишëнная днëм внимания родителей, уже ждала его за дверью, настукивая в дверь мотив очередной песенки родом из долины Чэньюй. В груди неприятно сдавливает, когда он поднимается со скрипучего стула, чтобы приоткрыть дверь и столкнуться с недовольным взглядом малышки Ци. — Доброе утро, путешественник, — девочка легонько кланяется, и Итэр не может не повторить еë движения, — Матушка предложила позвать вас с Паймон на завтрак, поэтому я здесь. Путешественник слегка улыбается, наклоняясь вниз, чтобы быть с девочкой на одном уровне глаз. Та совсем по-деловому складывает руки за спиной, терпеливо дожидаясь ответа. — Честно говоря, я думал, что не нравлюсь госпоже Цзы, — шёпотом признаëтся Итэр. Ань Ци понимающе кивает. — О ней так часто говорят. Но она бы не попросила тебя помочь с коробками, если бы ты ей не нравился. Она даже отцу не даëт себе помогать. Говорит, он криворукий. Итэр коротко хохочет – слишком громко, и он тут же прикрывает рот рукой, но девочка уже довольно улыбается, слегка покачиваясь на пятках, а проснувшаяся фея за его спиной недовольно бубнит. — Ты правда слишком много времени проводишь с Паймон, — подмечает Ань Ци, уловив в этом жесте юноши сходство с феей. Путешественник приподнимает брови, улыбаясь. — Это плохо? — Вовсе нет! — торопливо отвечает девочка, — Просто... Иногда ты совсем не такой, как в рассказах. Итэр не перестаëт улыбаться, но чувствует, как улыбка едва заметно дрожит в уголках губ. Как в рассказах. Он не задаëт вопросов – ответ предельно очевиден. Иногда ему казалось, что Тейват – один сплошной бесконечный миф, который пишет сам себя. Истории сплетаются с реальными персонажами и, стоит на мгновение поверить легендам, как какая-нибудь Сянь Юнь заливается грозным смехом, рассказывая настоящий расклад вещей. Пару раз из интереса – и, разумеется, чтобы слегка себе польстить, ведь это никогда не бывало лишним, если знать меру – он расспрашивал других о том, как о нëм говорят в той или иной стране, а в конце всех глобальных событий в Натлане и вовсе смог послушать каким его подвиг представляют детям. Где-то он был героем и главным действующим лицом, где-то – лишь сопровождающей настоящих героев тенью. Разные земли рассказывали о нëм по-разному, но все истории лично для него несли что-то большее, чем воспевание подвигов. Золотой нитью была пронизана каждая легенда и каждая песня – тонкой-тонкой, почти неуловимой, словно паутиной, заметной лишь ему самому и являющейся самой важной составляющей любой истории: он существовал. Он любил слышать от других, что он существует в этом мире. Его образ жил в песнях бардов и шëпоте торговцев, в звоне оружий охотников за сокровищами и боевых кличах, в перезвоне столовых приборов и шелесте страниц душных библиотек. Жил здесь, на Тейвате, намекая, что и сам Итэр может здесь остаться. — И каким же ты меня представляла? — всë-таки интересуется путешественник, рассматривая замешательство Ань Ци, которая явно выбирала между честностью и ложью. Девочка смешно хмурит брови. — Ну... Большим. Грозным таким, прямо как Архонт. Итэр усмехается, но через мгновение вздрагивает, стоит подруге вмешаться: — А как ты представляла Паймон? Ань Ци фыркает, явно недовольная тем, что придëтся отвечать: — Наверное, мудрой советчицей, как адепты для Архонта. Фея довольно кивает, не сразу подмечая двусмысленность чужих слов. — Но вы не такие, — девочка хватает юношу за руку и со всей силы тянет за собой, так что Итэру не остаëтся ничего, кроме как последовать за ней, — Поэтому вы идëте завтракать с нами! Путешественник криво улыбается. Грозным, прямо как Архонт. Но он – просто путешественник. А тут, в слегка душной комнате, просто завтрак. Он перекатывает в пальцах палочки для еды, и ребристый прибор больно давит на кожу. Он привык есть быстро и молча, потому что в путешествиях часто не хватало времени ещë и на долгие томные приëмы пищи – всë время уходило на готовку и другие бытовые занятия. Когда они с Сяо останавливались на привалы, тот если и ел, то молча и осторожно, обязательно совсем немного. Паймон же говорила много, и рядом с ней еда превращалась в фоновое действие: жуëшь, киваешь, отвечаешь, забываешь о вкусе. А сейчас, на этом простом завтраке, всë было как-то иначе. Говорят все одновременно, и никто не боится заглушить другого. Чжэньи хрипло смеëтся и закашливается, слушая рассказы Паймон, которая вовсю наслаждается завтраком, не забывая нахваливать его через каждые три укуса. Цзы Юй журила дочь за неопрятное поведение за столом, а малышка Ань Ци лишь бездумно кивала, полностью увлечëнная рассказом феи. Единственный, кто молчит – он сам. Потому что не хотелось мешать. Не хотелось влезать в разговор и вообще привлекать к себе внимание. Ему было достаточно присутствовать тут в качестве невзрачного наблюдателя, словно бы он был в музее. Смотреть, но не касаться; восхищаться и гордиться художником, если он твой соотечественник, так, словно ты и сам приложил к шедевру руку, даже если на самом деле ты родился на сотни лет позднее творца. Он не чувствовал себя лишним здесь, но этого и не нужно было: он сам прекрасно понимал, что пришëл сюда весенним ветром пробежаться по шторам, лизнуть холодом свежие листья комнатного растения и также незаметно сгинуть в проëме, унося с собой всë плохое и печальное. — Ну что, путешественник, — наконец говорит Чжэньи, когда рассказ Паймон был закончен, а все – отсмеялись, — К чему ваши планы ведут вас? Итэр отвлекается от разглядывания горячих баоцзы, к которым так невежливо даже не притронулся; поднимает взгляд на тепло улыбающегося молодого мужчину, что ждал ответ. Путешественник, впрочем, тоже хотел бы услышать его. Желательно, разумеется, от кого-нибудь другого, а не от себя, но то было непозволительной роскошью, как и шумные завтраки в кругу семьи. — В каком смысле? — Ты ведь путешествуешь не просто так? У каждого есть свой путь. — Не стоит нам лезть в душу молодому человеку, — одëргивает мужа Цзы Юй, накрывая его ладонь своей, — Прошу извинить моего мужа, путешественник, порой он бывает слишком любопытен. Паймон отнекивается, – всë в порядке, всë хорошо – любезничает с женщиной, позволяя Итэру судорожно придумать ответ на вопрос, постукивая палочками друг о друга. Раньше всë было намного проще. Говоришь: «найти сестру» – все вопросы мигом отпадают, потому что в семейные дела уж точно никто не полезет, а цель вполне реальная и приемлемая для всех, кто встречается на пути. Потом, после их встречи, «найти сестру» уже не было правдой, он ведь всë-таки нашëл, но толку-то? Однако он продолжал так говорить. Так было проще. Сейчас лгать не хотелось. Ни себе, ни семье смертных, к которым он так прикипел за последние дни, помогая им с их бытовыми делами. — Сейчас не так важно, куда, — осторожно говорит Итэр, вежливо улыбаясь, — Главное – чтобы путь продолжался. — Путешественники всегда так говорят, — хмыкает госпожа Цзы, и юноша отводит слегка неловкий взгляд от их рук, — Но в конце концов даже они выбирают дом. Путешественник ведëт плечами. Спорить не хотелось. Он не знал никого, кто шëл бы по абсолютно тому же пути, что и он сам; точнее, такой человек был, но сейчас она была где-то в подземельях и руководила строительством механизма. Люмин... Наверняка ей пришлось куда тяжелее, чем ему. Он всего пару лет сходил с ума в тоске и боли из-за незнания того, где находится сестра, а она прожила вот так пять сотен лет. Прожила без него, но не забывала. — А что насчëт малышки Паймон? — интересуется Ань Ци, поглядывая на фею. Паймон мычит с набитым ртом, когда все три пары глаз устремляются к ней. Итэр слегка качает головой – ты не обязана отвечать, если не хочешь. Он знал: она думала над этим. Так непозволительно много, что теперь, после той истории с еë перерывом, не отходила от путешественника ни на шаг. — Паймон думает, что путешествие не закончится! Итэр сокрушëнно вздыхает, топя горечь в чуть кисловатом из-за фруктов чае. Слышать нечто подобное было слишком... тошно? Он прекрасно знал, что Паймон не хочет его оставлять, а с недавних пор он и сам понял, что не сможет забыть фею и через другую сотню миров, которую они пролетят вместе с Люмин в будущем. Он знал, что она не хочет, чтобы путешествие закончилось, что... — Нет, конечно, однажды путешественник выучит наизусть каждый камень в Тейвате, — звонкий смех феи вынуждает его оторвать взгляд от тарелки и столкнуться с уверенностью в чужих широких глазах, — Но это не значит, что путешествие закончится! Паймон всегда была лучшей проводницей, но недавно и ей пришлось остановиться, а не продолжать идти рядом. Итэру нужно приложить усилия, чтобы удержать выражение лица спокойным. — И знаете что? — девочка держит театральную паузу; впрочем, слишком короткую, сразу же продолжая свою мысль, — И путешествие не кончилось! Так что, в каком-то смысле, остановиться – не всегда значит закончить. Так что Паймон всегда будет с путешественником, а он уж пусть там сам выбирает. Госпожа Цзы с одобрением кивает, поправляя нефритовую заколку в волосах. — Я полностью согласна с Паймон. Рада, что наши взгляды совпали. Фея радостно хихикает, возвращаясь к своей тарелке, а вот Итэр сдвинуться с места не может – не то что смотреть на еду. Занавески на окнах капризно шелестят, когда в окно ударяет весенний ветер. В голове – ворох мыслей, и смертные в приятной тишине клацают палочками по тарелкам, позволяя немного прийти в себя. Он и не думал напрямую требовать ответа с Паймон прямо сейчас. Итэр в целом не думал, что она будет готова его дать, так ещë и при чужих людях, словно эти смертные для неë сейчас – печать, подкрепляющая обещание. Солнце неприятно жжëт затылок, и путешественник ëрзает на месте от того, как с каждой секундой становится менее уютно. Паймон... была права. В тысячный раз. Еë выбор – подарок, еë слова – проклятие, что теперь наложено на каждый канал энергии ци в его теле. В каком-то смысле, остановиться – не всегда значит закончить. Глупая надежда, что крепнет в душе с каждым днëм, начинала превращаться в реальность. Он смотрит на фею, которая сосредоточенно вылавливала креветку из общей тарелки. Она даже не смотрит на него, слишком увлечëнная роскошным завтраком – она сказала то, о чëм действительно думала, и этого ей было достаточно. Итэр едва заметно стискивает пальцы на колене. Раньше всë было иначе. Каждая остановка – это лишь промежуточный пункт, временное пристанище, инструмент для достижения своей цели. Он пил лучшее мондштадское вино и засыпал лицом в стол с мыслью, что его завтра здесь уже не будет; он изучал пальцами чешую встреченного ими с Паймон завриана и думал кому бы его отдать, когда отправится дальше в путь. Каждый новый друг знал, что рано или поздно, но наступит момент прощания. Но за этот месяц он раз за разом заваривал чай на двоих так, как его учила этому Сянь Юнь. За этот месяц в тесных стенах постоялых дворов он провëл по ощущениям куда больше ночей, чем под открытым небом. Он увяз в этом всëм. Ещë пару недель назад он бы посчитал это за слабость, за непростительную ошибку, но сейчас, закрывая глаза, вдыхая аромат благовоний, эта мысль больше не кажется настолько невозможной. Итэр потирает лицо, в нос ударяет аромат свежих ягод, и он вновь смотрит на Паймон, а слова вылетают раньше, чем он успевает их хорошенько обдумать: — Ты изменилась после того, как осталась на ночь одна. Фея поднимает на него недоумëнный взгляд. Чжэньи хрипло смеëтся, отвечая за него: — Перемены всегда к лучшему, — непринуждëнно говорит мужчина, — Даже если они ломают то, что работало веками. Итэр моргает. И на несколько секунд ему действительно хочется просто согласиться. Просто принять эти перемены как что-то естественное. Как это сделала Паймон. Как это сделали смертные. Как если бы это не было для него чем-то невозможным. Мысль приходит и уходит едва ощутимой искрой, не давая ему ухватиться за неë полностью. Он кивает мужчине – возможно, чуть медленно, и только потом наконец берëт палочками баоцзы.

- - -

Тишина. Звенящая. Совсем другая. Тишина была только снаружи, внутри же сотни голосов сменяли друг друга – он уже давным-давно перестал пытаться различить в них какие-то слова. Гудящие, шипящие, назойливые. Эта тишина, застрявшая среди гор, не была похожа на ту, к которой он привык в Гавани. Там тихо потому что нет людей, крайне мало монстров и до безумия много пространства. В долине Чэньюй было тихо, потому что не было приглушëнных голосов из соседней комнаты, не пахло чаем, не скрипели половицы от чужих шагов. Только шорох листьев, назойливое стрекотание журавлей в небе, мерный пульс в висках и надрывное эхо кармы. Сяо никогда не искал уединения, обычно оно находило его первым. Но не сегодня, не вчера и не пару дней назад. Ветер несëт с собой аромат сырой земли, и Сяо набирает побольше воздуха в грудь, привычно покачивая ногой над утëсом. Медитация помогала не так эффективно, как обычно – карма пульсировала, словно что-то рядом разрывало сам воздух. Он царапает когтями каменный край, заглушая тупую боль. Возможно, причина на этот раз была не в нëм. Поддаваться безумию никогда не входило в его планы. Он был слишком научен болезненным опытом своих братьев и сестëр, так что тогда, в Разломе, окончательно смирившись с мыслью, что мëртв даже Босациус, он дал себе обещание не повторить их судьбу. Во-первых, потому что это было глупо: видеть, что с ним может стать, и игнорировать это. Во-вторых, потому что он знал, что нуждается в Ли Юэ. Не оно в нëм, разумеется, но вот за себя он точно мог сказать. Карма ослабла за эти дни, но с долгожданной тишиной, когда всë тело не ломает в боли, не приходит ожидаемое спокойствие. Это неправильно. Якса задумчиво поднимает голову наверх, цепляя парящий остров Селестии, который был так далеко, словно находился за пределами этого неба. Этого отвратительно чудесного, но беспрекословно фальшивого неба. Скорее всего, всплеск кармы вызвали не только переживания, что постоянно преследовали его последний месяц. Должно было быть что-то ещë. Ничего не происходит просто так. Никакая птица не бросит водопой, если он не отравлен, никакой зверь не откажется от мяса, если оно не сгнило. Всему было своë объяснение, заложенное в основе этого мира. Итэр не говорил кто создал законы, кто растянул фальшивое небо, кто ещë попадал на Тейват извне – не говорил, потому что законы работали, небесный порядок за их невыполнение карал, а, значит, даже если звëзды на небе – ложь, не восхищаться ими намеренно смысла не было. Это всë работало в течение всей его невыносимо долгой жизни, значит, работает и принцип «нет дыма без огня». Сяо опускает взгляд на вытянутую перед собой когтистую и мозолистую ладонь. Не дрожала. Ему становилось лучше, значит, скоро следует вернуться. Он сидит на краю утëса ещë некоторое время. Ждëт. Нет, не ждëт – чего ему вообще ждать? Просто сидит. По крайней мере, он готов поклясться, что пару мгновений назад ещë сидел, а не ходил туда-сюда, периодически переступая лежащий рядом Коршун. Лёгкий ветер проходит по плечам, оставляет холодные полосы на обнажëнной спине. Он справился. В тысячный раз. И вновь самостоятельно, пусть и с омамори и шëлковым мешочком так и не потребовавшихся целебных трав в карманах. Сяо останавливается, осматривается вокруг. Ветер, вода, горы, деревья. Вдалеке слышится глухое завывание хиличурлов. Обычная ночь. Всë спокойно. Он не должен возвращаться. В смысле, не обязан. Ни себе, ни путешественнику; ни Паймон, ни Мораксу. Себе – может быть, потому что, вроде как, обещал. Но завтра ещë не наступило, у него была половина ночи впереди на закрепление результатов медитации, но обычно преданный ему Нефритовый Коршун, словно насмехаясь, сам лезет в руки. Сяо щурится, чувствуя, как где-то глубоко поднимается раздражение. Зачем он вообще занимается всей этой ерундой? О чëм он только думает? Ему стоит поскорее разобраться с Фу Цзинь и найти треклятый механизм, а не возиться на утëсе горы, истаптывая камни под ногами. Он бросает взгляд на порт Илун, что был где-то далеко под ногами. Небо – слишком ясное, Гавань – слишком далëкая, отсюда еë даже не найдëшь, если не знаешь куда смотреть. Тупая злость комками скапливается в груди. Он же сам себе мешает. Сяо раздражëнно морщится, рыча что-то себе под нос, чтобы хоть как-то выпустить эмоции и не взорваться. Снова смотрит на порт. Его не должно там быть. Он только что ушëл, зачем сразу возвращаться, если в его власти наконец-то было безмерное одиночество и свобода? Бессмысленно. Глупо. И всë же. Он шумно вздыхает. Бесит. Бесит, что его свобода никуда не девалась на этот месяц. Что свобода заключается не только в возможности побыть наедине с собой, прочесать пару гор и проткнуть пару хиличурлов. Сяо нервно постукивает когтями по древку копья, с сомнением наблюдает за неподвижным, сонным портом. Что-то среднее между привычным долгом и чем-то совершенно противоположным мягким мëдом растекается в рëбрах, вязнет, липнет к лëгким. Ощущение, что если он спустится в низ, то его не встретит удивлëнный шëпот и поражëнные взгляды. Никто не спросит, что он здесь делает, никто не удивится, будто его действительно ждали. Сяо фыркает, и звук тонет в криках ночной кукушки. Нелепица какая. Спустится он вниз – и что? Его встретят с распростëртыми объятиями? Это было бы невероятно странно, в конце концов, он ведь сам ушëл и по веской причине. Ветер проходит сквозь пыльную ткань одежд, оставляет на коже ощущение липкого холода. Он ведь знал, что увидит там. Комнату, наполненную запахом трав. Тишину, но не настоящую – спящую, наполненную шорохами и мирным дыханием за стеной. В коридоре будет приветливо мерцать тëплый свет ламп, за стойкой регистрации будет дремать жена Юй Бао. Тишина, что была наполнена шумом жизни. И он действительно вернëтся во всë это по собственной воле? Сяо раздражëнно царапает древко Коршуна, позволяя вороху цветных пятен выбить из лëгких весь воздух на несколько мгновений. Воздух в комнате куда теплее, чем на улице. Адепт стоит на пороге, не двигается, позволяя глазам привыкнуть к проглатывающей его темноте. Занавески на окнах были плотно задëрнуты, пусть и шевелились от лëгкого ветерка, но почти не пускали в комнату яркий лунный свет. Свеча на столе давным-давно догорела, даже окно – он видит, когда зрение наконец возвращается – прикрыто почти полностью. Тихо настолько, что он слышит собственный пульс где-то в горле. Спокойно. Он не знал, что ожидал увидеть, но точно не это. Пару секунд он даже не дышит. Ярость застилает глаза в мгновение, как если бы кто-то ударил его в грудь. Воздух резко становится слишком острым – в лëгких покалывает от гнева на самого себя. Он впивается когтями в Коршун. Вены на руках едва ощутимо пульсируют от напряжения. Какого чëрта. С чего он вообще решил, что его могут ждать? Глупец, глупец, глупец. Как же это жалко и противно – полчаса назад метаться на горе в сомнениях и поверить в первую попавшуюся удобную мысль. Вот так просто поверить и примчаться сюда, даже не подумав своей чугунной головой хотя бы секунду. И ради чего он сюда пришëл? Ради этой слишком шумной тишины? Ради этого идиотского тëплого воздуха? Сяо стискивает зубы до боли в челюсти, кажется, даже скрипя ими – но Итэр продолжает мирно посапывать, уткнувшись носом в подушку. Якса с оставляет Коршун стоять у порога – относительно тихо, но в тишине, что бурлила его гневом на себя, стук кажется громом среди ясного неба. Ему было глубоко плевать на то, что, на самом деле, никто его тут не ждал. Хуже всего было то, что он сам себя убедил, что могли. По крайней мере, он думал, что это худшее из всего, что могло произойти с ним этой поганой ночью; думал ровно до того момента, пока со стороны кровати не раздались какие-то шорохи, а Итэр не приподнялся на локтях, реагируя на резкий звук. Сяо замирает. Мрачнеет. Меньше всего на свете он сейчас хотел как-то оправдываться, ещë меньше – вообще хоть что-то произносить вслух, потому что это только усугубит ситуацию. Сердце клокочет где-то в горле, но спотыкается, – Сяо чудится, что даже останавливается – когда бурлящую тишину разрезает чужое бормотание: — О? Я ждал тебя к утру. Что-то случилось? Он чувствует, как дëргается глаз. Он ненавидит всë, что с ним сейчас происходит – от внезапно схлопнувшейся и пропавшей ярости до слишком громкого дыхания. Путешественник лениво опускается на подушку – или нет, Сяо не знал, он смотрел лишь на задëрнутые шторы. Надо сказать хоть что-то. Любое слово. Необязательно о себе. Подойдëт что угодно – нельзя Итэру позволить самому придумать какие-то причины его внезапного появления здесь, но и ответить – значит признать, что он всë-таки был прав и что его ждали. Сяо чувствует себя до смешного глупо – не знает, что из этих двух вариантов страшнее. «Ничего»? – признать, что пришëл без причины. «Просто»? – признать, что хотел вернуться. «Ошибся дверью»? Кто в это поверит? Ничего не подходит. Он молчит. Итэр – смотрит. Ждëт. Не удивляется. Больше ничего не спрашивает, только лениво потирает затëкшее плечо. Сяо дëргается, подхватывая копьë. — Спи. Позже. Это – единственное, что можно было выдавить из себя. Дверь с жалобным скрипом захлопывается за его спиной, наверняка оставляя путешественника в недоумении, о котором он забудет в тот же момент, когда голова вновь коснëтся подушки. Итэр шумно выдыхает, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. На всякий случай. Грохот двери смахивает с ресниц остатки сна, шаги давно затихли в коридоре, но в комнате всë ещë ощущается чужое присутствие, словно Сяо вновь был где-то рядом и до невероятно злобно, оттого – комично, пыхтел себе под нос. Если бы дело было в карме или новой информации, он бы сказал – Итэр уверен, что сказал бы. Он медленно моргает, позволяет глазам привыкнуть к темноте и уловить тонкий отблеск лунного света, настойчиво бьющийся сквозь шторы. Позже, значит, позже.