Когда море высохнет, а камни истлеют

Мужчина за стойкой, кажется, был совершенно недоволен. То ли жизнью, то ли работой, то ли даже весенним солнцем, то ли всем сразу – Итэр не знал наверняка, но стоял у входа в архив порта Илун уже минут пятнадцать, пока работник архива досконально проверял его разрешение. — С чего бы это, — путешественник едва заметно кривится от чужого неприятного голоса, — Госпоже Нефритовое Равновесие лично присылать разрешение на использование архива? Ещë и не жителю Ли Юэ. Пальцы впиваются в тëмное дерево стойки. Всë действовало на нервы. Даже то, как громко дышал этот мужчина. Ещë и пахло от него какими-то специями, а Итэр сам позавтракать не успел. Не хотел. А сейчас, разумеется, как назло захотел, когда в нос ударило кунжутное масло. — Я не знал, к кому ещë обратиться. Мужчина внимательно смотрит на него поверх очков. — Поэтому обратились к организации в Гавани, хотя мы на другом конце страны? Итэр неловко улыбается, но глаз всë равно дëргается от чужой слишком медленной речи. Для него ничего не стоило воспользоваться механизмом телепортации и заглянуть к Кэ Цин с просьбой. Та отнеслась к просьбе с лëгким сомнением, – «у госпожи Нин Гуан во дворце целая библиотека, попроси еë лично, ты же знаешь, она не откажет, зачем тебе такая морока?» – но Итэр не был уверен, что Нин Гуан действительно хранила у себя какие-то древние и нудные книжки о долине Чэньюй, а его интересовала именно эта местность. — Для меня не составляет труда обратиться к Цисин лично, — давит он, поглядывая на меч Нарциссенкрейца, который стоял у входа в архив, ведь этот педантичный мерзавец, разумеется, не пустил его с оружием, — В том числе и с жалобами. Мужчина крякает что-то, закатывает глаза, всеми силами показывая, что его не волнуют угрозы – и ещë раз проверяет разрешение на свете солнца. Итэр удручëнно падает лбом на лежащие на стойке руки. Почему всë должно быть так сложно? Он не крал информацию, он даже не был уверен, что сможет найти в ворохе книг хотя бы что-то отдалëнно говорящее о механизме и разговорах с небесами. Это даже не так много – просто доступ к книгам. Но нет, разумеется, из этого нужно устроить целый бюрократический спектакль с этим противным работником в главной роли. Он чувствует, как бровь подрагивает даже когда устало прикрывает глаза, но теперь обостряется обоняние, и аромат кунжутного масла и корицы становятся сильнее. Что этот тип вообще готовил себе на завтрак с таким набором продуктов? Он пытается прикинуть в голове какой-то подобный рецепт, но представляемые блюда лишь раззодоривают аппетит. Итэр облизывает сухие губы. Смешно. Час назад он даже не задумывался над тем, что чувствует голод, а теперь мечтает о холодной лапше только потому что-то кто-то не умеет чистить зубы после еды и пахнет кунжутным маслом. В итоге получается, что даже собственное тело принимает решения за него самого, пока он тянет время в попытках сдержаться от того, чтобы разбить себе голову от раздражения об эту чëртову стойку. Итэр приподнимает голову, устраивая подбородок на руках и рассматривая стойку книг за чужой спиной. Зачем он сюда пришëл – он толком не знал, но и сидеть без дела было нельзя. Они втроëм молча посидели в комнате Сяо, перекинулись парой фраз по поводу того, что у ресторана какая-то компания всю ночь опять пила и вопила песни, а потом снова замолчали. Пришли к одному-единственному решению, которое втроëм кое-как и по кускам из себя выдавили: если механизм только строится, то у них ещë много времени. Идти искать механизм прямо сейчас смысла нет – Фу Цзинь будет всегда на шаг впереди них, значит, стоит пока затаиться. Вряд ли постройка закончится слишком быстро: Ордену явно не хватало рук на этот план, раз они приняли помощь даже от смертных, да и ораву монстров они бы в миг учуяли – значит, работают над планом совсем немного существ и даже будь каждый хоть тридцать раз гением, меньше двух недель у них на постройку не уйдëт. Две недели – приличный срок, за который можно нарыть уйму всего полезного. Итэр со злостью постукивает пальцами по стойке. Если, конечно, его не будут вот так останавливать на каждом шагу. — Какова цель Вашего визита? — лениво интересуется мужчина. «Моя первая кара от небесного порядка, судя по всему», — думает Итэр, раздражëнно тыкая пальцем в бумажку, на которой всë было написано. Мужчина протяжно хмыкает, поправляя очки на носу. — Исследование местных обычаев и культуры долины Чэньюй? — читает работник, и путешественник терпеливо кивает, — Похвально. Он успевает прикрыть глаза и вновь погрузиться в переживания, пока мужчина в тридцатый раз рассматривает соринки на идеально белой и плотной бумаге, но грохот печати в тишине ленивого архива, словно гром среди ясного неба, заставляет Итэра едва не подпрыгнуть на месте. Грохот звучит как вызов, как издëвка, будто эта чëртова бумажка принадлежала не ему, а работнику. Путешественник наконец забирает испорченный бланк, бросает взгляд на меч, преданно стоящий в ножнах у входа в архив, но решает не бороться с мужчиной ещë и за оружие. Оно здесь не нужно. Итэр с сомнением опускает взгляд на разрешение. Здесь и он сам, кажется, не нужен. Но раз он всë-таки пришëл, нужно было довести дело до конца. — Если вдруг кто-то меня спросит, пожалуйста, пустите. Итэр не даëт работнику ответить что-то возмущëнное, шагает за дверь, тихо прикрывая еë за собой. Глухие шаги отражаются от стен и пыльных полок, и он даже не знает что именно здесь ищет. О шëлке? Вроде бы разобрались с ним уже. О разговорах с небесами? Это наверняка придëтся искать в художественных текстах, значит, можно повременить, а сейчас заняться чем-то научным, пока голова могла справиться с терминами. Хорошо было бы проверить земельные реестры, а заодно и родословную Цзы Юй и Чжэньи, если их имена не были подделкой. Итэр удручëнно вздыхает перед стеллажом. Возвращаться к архивариусу и просить помощи в поисках он точно не хотел, значит, придëтся справляться самому. Таскание тяжëлых свитков в невыносимом количестве немного бодрит, но когда он опускается на циновку перед низким столом, его плечи уже гудят от напряжения, а пальцы слегка ломит от усталости. Страница за страницей, свиток за свитком, но всë не то. Он искал что-то другое, но всë снова и снова ускользало, словно издевалось над ним. Сначала от скуки оказываются стянуты перчатки, затем и шнурок уже не в волосах, а мерно то натягивается, то ослабляется на пальцах. Итэр раздражëнно хватает очередной свиток, но слишком неаккуратно, мазнув пальцем по относительно свежей туши и превратив изящный иероглиф в бесформенное пятно. Путешественник испуганно моргает, быстро пробегает взглядом по тексту – вроде ничего важного он не испортил, но всë равно сворачивает свиток с завидной осторожностью, сразу относя его на прежнее место. Может, не сразу обнаружат его ошибку. Итэр потупляет взгляд от собственной мысли, и с губ срывается сотый усталый вздох. Наверняка Люмин думала то же самое, когда в спешке подделывала чертежи. Он вновь устало падает на циновку, наматывая шнурок вокруг пальцев, но не спешит заняться уже седьмым свитком с этой полки. Люмин... Мысли утягивают его ещë ниже, чем он был, даже когда казалось, что ниже некуда. Почему же она так спешила с чертежами? Итэр устало заправляет прядь за ухо, устраиваясь удобнее на коленях. Может быть и не спешила? Может и не она подделывала? Губы накрывает тень горькой улыбки – да нет, скорее всего именно она, ведь у него тоже были проблемы со внимательностью и языком Ли Юэ. Это так... Внезапно приятно, но всë равно дурно, потому что вновь напоминало, что они с ней связаны. Нашëлся ли за пять сотен лет еë нахождения на Тейвате кто-то, кого она полюбила также сильно, как и его? Наверняка ведь должен был. Один Дайнслейф лишь чего стоил – до сих пор ведь не мог отпустить Люмин. Шершавая бумага тихо шелестит под его касаниями, когда новый свиток оказывается развëрнут. Не мог отпустить даже зная, что однажды она отправится дальше. Он потирает рукой лицо, и кончики фиолетовой ленты на запястье щекочут щëку. Да, ему явно было чему поучиться у Дайна и стоило попросить его отсыпать хотя бы немного смелости. Нудные документы не вносят и капли ясности ни через час, ни через два. Тëплый свет масляной лампы должен расслаблять глаза, но они начинают зудеть в тот момент, когда приходится встать и отнести очередной ворох свитков. Возле низкого стола лежало несколько бумаг, которые он не смог понять из-за архаизмов, так что перед уходом за раз всë спросит у архивариуса. Отомстит. С другой стороны, это его работа, чего ему мстить... На глаза попадаются некоторые завещания, и он сердито отворачивается в сторону родословных. Просто всë это невыносимо злило. Как можно так спокойно идти на смерть? Соглашаться работать на организацию, которая не боится смерти не из-за своей мощи, а просто потому что им повезло не родиться смертными? Он злобно цыкает, когда свиток выпадает из рук. Он всегда был искренне уверен, что ему повезло не жить всего-лишь лет восемьдесят, ведь тогда бы он ничего не успел сделать в своей жизни. Мягкий сквозняк, пробившийся через узкое окно под потолком, ворошит его волосы, щекоча оголëнную поясницу. Ничего не успел бы сделать... Цзы Юй с Чжэньи, видимо, тоже просто хотели успеть. Итэр моргает, пытаясь сфокусироваться на словах: «...вследствие того, что повлекло за собой последующее...». Он быстро мотает головой. Наваждение какое-то, эта фраза раз за разом всплывала в бумагах, но даже сейчас, пробормотав еë вслух, он не может уловить еë смысла. Работник у соседнего стеллажа роняет книги и не стесняется в тихих ругательствах. Итэр задумчиво бросает на него взгляд, но ничего не говорит. Просто успеть. В этом вся суть? Но ведь и он тоже. Разве не этим он занимался последние годы? Успеть в Натлан до войны, успеть в Сумеру на день рождения Нахиды, успеть выдернуть Ху Тао из лап смерти – успеть пока не отправился с Люмин дальше. Лампа мерцает от очередного сквозняка, и Итэр едва успевает прижать свиток пальцами, чтобы он не упал на пыльный пол. Может быть, поэтому он и не смог убить их и не смог просить Сяо о подобном – не только потому что не хотел заставлять его действительно «быть просто оружием», но и потому что Итэру тяжело осуждать спешку людей. Наверняка они, растя дочь, ощущали течение времени ещë более спешным, чем он сам. Даже когда кажется, что быстрее оно лететь не может. Никто не мог выбрать с какой скоростью для него пройдëт время. Никто. Это не получилось даже у Эи, с чего бы получилось у кого-то ещë? Люди цепляются за каждую секунду, Итэр устало переваливается назад, скрещивая ноги и едва слышно хрустя затëкшими коленями. Чем дольше он размышляет, тем дурнее становится от этих мыслей. Чжэньи и Цзы Юй могли вырастить прекрасную дочь, могли отправиться в семейное путешествие на какие-нибудь источники, могли любить этот мир не влезая в его устройство; но вместо этого они сознательно вложили свою жизнь в Орден. И дело вовсе не в том, что они рискуют собой и дочерью, а в том, что они сделали этот риск частью своей судьбы, словно она не была предписана небесами с самого начала. Путешественник откладывает от себя очередной свиток с невнятным канцелярским выражением внутри, когда у входа скрипят половицы, а воздух разрезает знакомый ветер. Он никогда не спрашивал себя почему так прикипел к Тейвату, просто следовал своему пути и любил грязные сплетни о фатуйцах, любил знать то, чего не знают все остальные, любил носить в себе те знания, за которые кто-то когда-то был казнëн небесами. Мог бы он так полюбить этот мир, не зная его подноготную? Если нет? Тогда с чего он брался судить Цзы Юй и Чжэньи? — Ты не пришëл на обед. Итэр медленно моргает, отрывая взгляд от текста, который уже давно не читал. — Я ещë успею? — Уже нет. Паймон слишком долго жаловалась и не дождалась тебя. Путешественник криво улыбается, когда ему на колени опускается деревянная переносная коробка, из которой тянется слегка сладковатый аромат риса. Итэр устало вздыхает, поднимая взгляд: — Тебе бы нормально отдохнуть, а не пылью тут дышать, — он непонимающе хмурится, — Постой, как ты вообще сюда попал? Ещë и с едой. Сяо неопределëнно пожимает плечами, поддевает носком обуви очередной свиток, который всë-таки укатился на пол, и усаживается напротив, изучающе обводя небольшое помещение взглядом. Итэр наблюдает за ним некоторое время, скользит взглядом по усталому лицу, но спрашивать ничего не хочет – всë и так было ясно. Сделать небольшой перерыв на еду лишним не было, поэтому когда они вдвоëм сгребают оставшиеся свитки со стола, а из-под открытой крышки выбивается аромат риса, на секунду становится легче. Якса упирается взглядом в какой-то текст, и путешественник немного медлит, потому что палочки-то адепт, который сам редко ел, не принëс, забыв о такой мелочи, но это ерунда. Действительно ерунда – и без палочек становится немного проще. Он осторожно проводит пальцем по краю коробки, прежде чем неуверенно коснуться клейкого – хвала Архонтам – риса. На пару минут его больше не волновало ни прошлое, ни будущее Тейвата или собственное, а лишь то, как отобедать, не замарав при этом весь стол. Скатав небольшой шарик, Итэр поднимает взгляд на адепта, чтобы как-то пошутить на этот счëт, но сил нет. Сяо, конечно, никогда не был особенно разговорчив, но сейчас его молчание другое. Такое же, какое царило в архиве и до его появления. Даже взгляд, цепляющийся за различные иероглифы – не острый, не настороженный, даже не мрачный. Никакой. Пустой, как у пилигримов, что слонялись по пустыне так долго, что забыли, откуда пришли. Итэр опускает взгляд на коробку с едой, и пальцы вновь тонут в податливом рисе. Адепт не просто не шевелится – он напряжëн. Не как в бою, не как ночью на патрулировании, даже не как во время вчерашнего разговора. Плечи словно скованы железом, а пальцы свободной от трактата руки сжаты в кулак. Не от злости – от усталости. Путешественник тихо вздыхает. Наверное, именно так выглядел и он сам сейчас. Итэр наклоняется вперëд, протягивая деревянную коробку адепту, и тот наконец поднимает на неë внимательный взгляд, словно бы видел впервые, а не принëс еë сюда сам. Чужое замешательство слишком долгое, сложное, многослойное – он просто оставляет коробку на столе, небрежно вытирая пальцы о штанины. Сяо всë ещë не шевелится, но когда его рука непроизвольно вздрагивает, – просто так, не из-за движения, не из-за порывов ветра, не из-за эмоций – Итэр наконец понимает чужое молчание. Мир вокруг всегда был слишком шумным и слишком быстрым даже для путешественника. Но для Сяо это был не шум, а грохот; не скорость, а бьющий в лицо безжалостный ветер, с которым нужно как-то справиться, чтобы если уж не продолжить путь, то хотя бы вдохнуть. Небрежно брошенное во время первого и последнего визита Сяо в Чайник «Ли Юэ меняется, но это неважно, я не собираюсь приноравливаться» было таким уверенным и безмятежным, что Итэр ни на секунду не усомнился в чужих словах. Это было вполне в духе адепта – не приноравливаться, ведь для него «подстраиваться» всегда означало «прогибаться». Прошла всего пара лет – слишком мало для кого-то вроде него, но теперь всë изменилось. Потому что, когда твой мир внезапно рушится, но ты остаëшься в живых, у тебя есть только два пути: либо продолжать идти и не думать, либо остановиться, обернуться и столкнуться с руинами. Путешественник отводит взгляд, оставляя коробку с едой на столе и прикрывая еë крышкой, чтобы очередной сквозняк не заветрил рис слишком быстро. Видимо, Сяо не был уверен в том, чего он хочет больше – или какое из зол будет меньшим. Наверняка ведь привык выбирать именно второе, смотреть на обломки и медленно сводить себя с ума напоминанием о смерти других якс и о пережитых пытках. — Нашëл что-то? — глухо спрашивает адепт. — Ничего. Итэр машинально поднимает взгляд на чужое движение – Сяо тянется к фитилю лампы, что начала чадить, а копоть тонкой полосой тянулась к потолку. Лëгкое движение – и пламя снова ровное. — Спасибо. Сяо не отвечает. Смотрит долго-долго, прежде чем наугад взять свиток и уткнуться в него взглядом. Взгляд цепляется за текст, но в иероглифах словно нет никакого смысла. Он моргает. Тихое завывание ветра за окном. Шарканье чужих шагов на другом конце основного помещения архива. Запах риса, что с каждой секундой становился тоньше. Он не хочет есть. Не хочет читать. Он просто здесь. Подумать? Чëрт его знает. Раньше бы он, возможно, выбрал другое место – свою комнату, крышу, горы, реки. Любой тëмный угол, где можно закрыть глаза и не слышать ни чужих, ни своих голосов. Разницы нет. Здесь или там, одному или нет, на крыше или в архиве – ему ничего не нужно было от Итэра, просто если разницы нет, почему он не должен быть здесь? Сяо моргает снова, ещë раз пробегает взглядом по той же строчке, что и минуту, и две, и пять назад. Хмурится, на мгновение задумываясь – Итэр действительно читал эту муть половину дня? В голове нет других голосов, кроме женского, того, который он слышал всего несколько раз за свою жизнь, но который уже успел въесться в череп. Фу Цзинь говорила так уверенно. Она верит в свои слова, также как он верил в необходимость защищать Ли Юэ. Моракс давно ему сказал, что тот не обязан – не прямо, конечно, но когда ушëл со своего поста явно имел это ввиду. Моракс больше не Архонт, и с тех пор Сяо – не его якса, не его оружие. Когда-то у него действительно не было выбора, как его не было и у Фу Цзинь. Они оба поклонялись тем, в кого верили. А потом обоих не стало. Когда Властелин Камней ушëл, Сяо не задумывался над тем, что в его жизни что-то изменится. Пальцы скользят по свитку, касаются шершавой бумаги – новой, плотной бумаги, современной, не той, что была в его время. Он же чувствует. Чувствует, что прав в том, что обязан защищать людей – чувствует, но не находит, на что опереться. Итэр что-то бормочет себе под нос, вздыхает томно, в сотый раз поправляя выбившуюся из-за уха прядь, но волосы не завязывает – вновь читает какие-то строчки вслух. Сяо не слушает. Думает лишь о странных вкусовых предпочтениях Индариас, о любви Бонанас к гаданиям – думает и тянется за рисом, чтобы внутри было хотя бы что-то не горькое. Смотрит на то, как клейкий рис осыпается парочкой зëрнышек, как они застревают между плотно сжатыми пальцами, словно прячась от его клыков. «— Ты могла бы выбрать другой путь. — А ты мог бы?» Сяо глубоко вдыхает, медленно выдыхает, долго, протяжно, опустошая лëгкие целиком, чтобы следующий вдох был желанен. Не мог бы. Они ведь не выбирали. Выбора не было, был только долг. Ты должен тренироваться, чтобы защищать Властелина камней. Ты должен стараться, чтобы защищать людей. Ты должен носить одеяния, что я подготовил для тебя, потому что яксам не положено ходить в дешëвых тряпках. Голова опускается ниже, и Сяо нехотя кладëт шарик риса на корень языка, чтобы проглотить хотя бы рефлекторно. Вот оно – должен. Разве нет? И они должны были. И Меногиас должен был сшить ему одеяния, и Босациус обязан был тренировать его до изнеможения, и Бонанас должна была успокаивать в объятиях, когда он впервые сталкивался со скверной, и Индариас должна была заботливо протирать от крови не только свой двуручный меч, но и его Коршун. Разве нет? Сяо шумно сглатывает, и безвкусный рис щекочет горло. Меногиас мог просто купить одежду. Босациус мог не тратить своë время и бросить умирать после первой же неудачной миссии. Бонанас могла не утешать, а стереть кровь сначала с себя, прежде чем развернуться и молча уйти. Индариас могла чистить только своë оружие. Могли бы. Но не стали. Он моргает ещë раз, и под носом вовремя появляется походная бутылка воды – Сяо закашливается от осевших в горле зëрен, которые забыл прожевать, и благодарно кивает Итэру, который, впрочем, уже отвернулся обратно к книге. Бутылка тихо опускается на пол, и адепт яростно вытирает осевшую на губах каплю воды, слегка обжигая толстыми перчатками кожу. Почему они не отказались? Он никогда не спрашивал. Не задумывался. Принимал как что-то должное, но никогда не оставался в долгу – смешил Бонанас в моменты печали, отдавал Меногиасу дорогие драгоценные камни если находил такие во время зачисток, всегда вставал вовремя на тренировки с Босациусом, однажды починил двуручный меч Индариас. Мог бы игнорировать и принимать, но не стал. Они все друг у друга были, и этого хватало. А потом случилась Фу Цзинь и еë тема «выбора». Путешественник поднимает на него короткий взгляд – короткий, но более лëгкий, чем мгновение назад, и в золотых глазах мерцает беспокойство, но не из-за Фу Цзинь. Сяо непонимающе моргает, чуть наклоняя голову вбок. — Что? — Ты в порядке? Адепт слегка щурится. Самый идиотский вопрос из всех возможных. — Я не о том, — качает головой Итэр, словно читая его мысли, и прядь пшеничного цвета вновь падает ему на лицо, — Вода ещë нужна? У меня есть ещë бутылка. Сяо не спрашивает на кой чëрт ему две бутылки воды с собой, – наверное, привычка таскать вторую для Паймон – лишь молча качает головой, шумно сглатывает, прикрывая глаза. Чувствует чужой внимательный взгляд на себе, но Итэр не настаивает, и через мгновение книга в чужих руках вновь шуршит. Сяо чувствует, как подрагивают собственные ресницы. Яксы были его семьëй, потому что, честно говоря, должны были быть. К нему отнеслись как к равному только после первой совместной миссии, генералом прозвали лишь спустя время, а по-настоящему приняли в свой круг и того позже, когда он доказал, что ему можно доверять и что на него можно рассчитывать. И тогда наградили его сполна и разговорами, и, как выяснилось, не вынужденной заботой, и показали что такое «семья». Потому что они были связаны. Общей кармой, общим предназначением. Ими восхищались, но пойти каждому было некуда – только друг к другу. Они все знали, что умрут, знали, что сломаются, но выбирали держаться вместе, пока могли. Итэр не связан с ним кармой. Не связан судьбой. Он мог быть где угодно, ему рады в любой стране и в любом доме, ему всегда было к кому и куда уйти. Но он сидит здесь с фиолетовой лентой на руке, кропотливо перебирает страницы, периодически морщит нос, изредка чихает из-за пыли и, не глядя, подталкивает бутылку воды, когда Сяо давится рисом. Яксы держались вместе, потому что так было проще. А Итэр? Разве же с ним было просто? Нет. Иногда и вовсе невыносимо. Он не обязан был отправиться в долину вместе. Не обязан был рассказывать всю правду о Люмин – Итэр умеет лгать когда хочет. Не обязан был тащить его на спине – можно было облить водой, похлопать по щекам, использовать лемнискату и вот они уже на постоялом дворе. Не обязан был вытирать его лицо от крови, которую ничем и никогда не сотрëшь, как и не обязан был ловить кристальных бабочек и возиться с его волосами. Сяо с опаской приоткрывает глаза, очерчивая взглядом чужой мрачный профиль, отросшие локоны, раздражëнные постукивающие по бумаге пальцы. Смотрит и смотрит, будто пытаясь увидеть что-то ещë, хоть Итэр рядом уже не первый день, не первый месяц. И «ты в порядке?» далеко не первое, как и бутылка воды, поданная без лишних слов. Только сейчас – чувствуется по-другому. Как карма, которую не видно, но она не отпускает; прямо вот как она, но всë равно по-другому. Он моргает неизвестно зачем, смотрит упрямо даже когда Итэр фыркает и встряхивает пыльные страницы, недовольно сморщив нос, чтобы через пару мгновений снова оглушительно чихнуть себе в локоть; даже когда Итэр потирает лицо, шмыгает, подмечает взгляд и теперь уже его очередь тихо спросить «что?» на молчаливый взгляд. Сяо не отвечает. Никаких слов не хватит, чтобы ответить на то, что Итэр выбрал идти с ним. Выбрал их странную, ни к чему не обязывающую связь – ни кармы, ни судьбы, ни долга. Выбрал, как и остальные яксы когда-то давно; но не из-за отчаяния или желания скрасить своë одиночество. Путешественник слегка ведëт плечами, не дожидаясь ответа, и, видимо, решает больше не мучить себя бестолковой книгой. Он зевает – широко, устало, бесстыдно, словно вовсе нет ничего плохого в том, что он наверняка не понял и половину написанного – и хлопает книгой так оглушительно громко в тишине архива, что Сяо резко моргает. Чуть напрягает плечи – как будто проснулся, но не до конца – и, отведя взгляд в сторону, вновь касается мягкого риса. Медленнее обычного жуëт, и каждое движение челюстью отдаëтся в висках ненавязчивой, но всë же болью. Всë утро он провëл как в тумане. Карма значительно ослабла после того, как они отдалились от террасы Чиван, но он уже скучал по тому тихому состоянию в их первый месяц путешествия. Если всë так кардинально поменялось за два месяца, то чего ему ждать дальше? Сяо устало вздыхает, смотрит немного на чужие пальцы, прежде чем всë же опуститься спиной на циновку, упираясь взглядом в потолок и укладывая руку у себя на груди. Закрывать глаза было страшно, потому что тогда чужое дыхание будет слышно слишком громко. Потому что он может задремать и проснуться к тому моменту, как придëтся уходить, а уходить он не хотел. Потому что поднимать взгляд на Итэра тоже не хочет. Потому что сейчас слишком странно ощущать его рядом.

- - -

— Вы с ума сошли?! Паймон подумала, что с вами что-то случилось! Немыслимо! Почти полночь! Итэр устало улыбается, но от чужих невыносимо громких возмущений и не разит шуткой, поэтому он аккуратно треплет фею по голове. — Разрешение, которое мне выдала Кэ Цин, было одноразовым, — устало зевает он, когда Паймон хлопает его по руке, — Так что пришлось использовать его по-максимуму. Ты же сама утром сказала что хочешь побыть в тишине, разве нет? — Сказала! — заявляет фея с упрëком. Путешественник сконфуженно моргает, не зная, требуется ли с него какой-то ответ. Перед глазами плывëт, поэтому он лишь протягивает ей пакет с димсамами, и взгляд девочки тут же меняется. Она явно хочет сказать что-то ещë, но глотает слова, слегка мрачнея – насколько для неë это было возможно. — Ты устал, да? — спрашивает девочка, но всë же принимает пакет, заглядывая в него едва ли не всей головой, — Но всë равно купил Паймон ужин. Как мило. Где же Сяо? — Сразу к себе ушëл, — ведëт плечами Итэр, стаскивая с себя плащ, — Сказал, надо о чëм-то подумать. — Вот как, — вздыхает она, — Паймон хотела поговорить с ним. Итэр задумчиво хмурится. Он смутно припоминал что-то подобное, как пару раз фея с Сяо о чëм-то разговаривали и при этом выглядели так серьëзно, что Итэр от греха подальше никогда не влезал в их перешëптывания, оставляя это на их совести. Но теперь, когда Паймон задумывается, – задумывается слишком серьëзно и глубоко для такого светлого существа, как она – он не мог больше игнорировать. К тому же, подозрительная игра в гляделки с Сяо в архиве была странной даже для и без того странного адепта – не стоило его сейчас тревожить, даже если разговор не был пустяковым. Когда вообще Паймон вела пустяковые разговоры? Чаще всего они были забиты полезными мелочами, ещë чаще – еë просто было интересно слушать, а это уже не пустяк. В последние же месяцы она и вовсе упала в какой-то кризис, в котором еë не хотелось оставлять одну. Они, как никак, друзья. — Можешь поговорить со мной, — неуверенно предлагает он, будто фея могла отказаться. Девочка задумывается, смотрит оценивающе, и Итэр обиженно фыркает, подходя к кровати и опускаясь на долгожданную мягкую постель. — Ха! Я не буду разговаривать с тобой. Итэр устало вздыхает. — Почему? — Ты в порядке? Он на мгновение поднимает глаза к потолку, пытаясь уловить связь между еë предложениями. Может быть, связь действительно была, а он просто адски вымотан? — В порядке. — Вот, — скрещивает фея руки, подлетая чуть ближе и смотря с укором, — Ты сам просил Паймон говорить, что еë тревожит, а теперь приползаешь бледно-зелëный из архива и говоришь, что в порядке. Путешественник с силой потирает лицо. Верно, тот рис был единственным его питанием за день, а он привык есть до безумия много, ведь тренировки и поддержание тела в тонусе даже в такие дни никто не отменял. — Давай ты начнëшь? — предлагает Итэр. Фея сдувает чëлку, дëргает широкие рукава одеяний, смотрит внимательно, словно пытается вычислить уловку. Судя по тому, что она присаживается рядом, попытки успехом не увенчались. — Паймон... Не хочет вот так, — расстроенно говорит фея, расправляя и без того прямые одеяния, — Она думала весь день о Фу Цзинь. Итэр кивает. Он тоже. — И Паймон... Не верит, что так бывает, — пожимает легко плечами она, — Что в один день вы хорошие подруги, а в другой – по разные стороны. Паймон не знает, что делать. Это честно. Наверное, самое честное, что она могла сказать. Путешественник чувствует, как чужая горечь оседает на плечах, чуть давит вниз, заставляя ссутулиться. — Если даже этот мир оказался не таким, как Паймон думала, — продолжает девочка, наконец поднимая глубокие чëрные глаза на него, — То что будет с другими? Когда мы отправимся дальше, с тобой и Люмин? Итэр осекается. На мгновение мысли, примерно заготовленная речь поддержки застывают, словно их обрубило на полуслове. Он ведь... Не думал об этом. Давно не думал. Яркое «когда» стоит перед глазами так, словно было выведено тушью на пергаменте. Не «если», не «захочешь ли» – именно «когда», на котором он так настаивал весь свой путь, а сейчас звучало как приговор. — Ты ведь был в других мирах, да? — нетерпеливо ëрзает Паймон, — Там... Тоже так непостоянно? Путешественник отводит взгляд. Паймон была честна с ним, поэтому он будет последним трусом, если не скажет «да». Если не скажет, что он видел это столько раз, что разучился удивляться. На слова сил не хватает, поэтому он просто кивает. Фея разочарованно вздыхает. — Ну вот, — устало говорит она, перелетая на свою кровать, — Видишь, даже ты не знаешь что с этим делать. Итэр не отвечает. Он правда не знал. Паймон, должно быть, ждала, что он скажет что-то ещë, может, подбодрит или переубедит. Но он не знает, что сказать – он не хочет врать. В комнате становится невыносимо душно. Как в архиве. Как в покоях Фу Цзинь, будто всë происходит не на следующий день, а в тот же бесконечный. — Уже поздно, — выдыхает он, не в силах смотреть Паймон в глаза, — Пора спать. Фея тихо угукает, падая боком на кровать. Итэр тянется к лампе, включая еë. В темноте ему кажется, что эта тишина никогда не кончится.